Помоги проекту - поделись книгой:
Ранение было пустячным, но вся гимнастерка пропиталась кровью. Об этом ранении Баталов ничего не передал на командный пункт, опасаясь, что его немедленно увезут в госпиталь. Поэтому, когда, морщась от боли, он спрыгнул с широкого крыла «ила» на землю, моторист и механик, увидев на одежде командира кровь, испуганно шарахнулись в сторону, готовые поднять переполох. И вдруг со всех ног бросилась к нему новая оружейница.
— Дурни! — закричала она. — Да какие же вы солдаты, если командирской крови убоялись! А ну давайте сюда ваши индивидуальные пакеты и воду тащите поскорее! — Горячей щекой она на мгновение прижалась к его лицу и сдавленно заговорила: — Антошенька... бедный... никакой другой дуре не отдам тебя, соколик. Моим на всю жизнь будешь. Вот увидишь!
— Потише, Анка, — взмолился счастливо заулыбавшийся Баталов. — Ребята услышат — проходу давать не будут.
— Ну и пусть слушают, — беспечно говорила она, сноровисто разматывая бинт. — Ты у меня не сто двадцать первый, а первый, и как я хочу, чтобы на всю жизнь!
Когда санитарная машина все-таки прибыла на стоянку, в ней уже не было никакой надобности. Анна по всем правилам обмыла и перевязала неглубокие раны.
Через неделю Баталов опять полетел в бой. Со своей «девяткой» он разбил бронепоезд, мешавший пехотинцам на этом участке фронта. Все машины благополучно вернулись. Был летний вечер, когда вместе с Анной он отправился погулять. Густо настоянный травами, родниково-чистый воздух пьянил. Среднерусская степь, желтая в пору сенокосов, успевшая отдать солнцу зеленый свой цвет, простиралась до горизонта, и, как большой красный мяч, стояло над ней огромное, начинающее тускнеть солнце. Удаляясь от аэродрома, они пересекли овраг с крутыми склонами. Со всех сторон окружила их тишина, лишь изредка нарушаемая стрекотом кузнечиков да криками ночных птиц. Сумерки быстро темнили землю.
— Я устала, — шепнула ему на ухо Анна.
Озираясь по сторонам, словно кто-то мог
их подслушать в эту минуту, Антон молча взял ее на руки, донес до первого стога и опустил на душистое сено. Анна придвинулась, протянула в порыве тонкие руки. Он схватил ее, крепко к себе прижал, яростно целуя в похолодевшие губы.
— Постой... — неожиданно зашептала она, — не надо, — и с силой отвела его руки.
— Анка... зачем? — обескураженно зашептал Антон. — Неужели не веришь?
— Тебе-то, — счастливо рассмеялась она. — Да как ты мог подумать? Ты теперь мой, Антошенька. Весь до капелечки мой, и никуда я тебя не отпущу, потому что я чаровница.
— Ты всего-навсего самоуверенная девчонка, — засмеялся Баталов.
— Что ты сказал? — грозно сводя над зелеными глазами свои точеные брови, переспросила Анна. — А ты, а ты знаешь кто? — И она огорошила его звонкой дразнилкой: — А ты Антошка — нос картошкой. — И, дурачась, запела:
Мы сидели вечером, делать было нечего:
Жарили картошку, побили Антошку,
А Антошка побежал, полицейского позвал...
Баталов снова притянул ее к себе, и она доверчиво ткнулась в грудь, замерла, втягивая запах солнца, ветра и пота, исходивший от его гимнастерки.
— Ты все равно мой. Понимаешь? Только пока мы не можем быть мужем и женой.
— А, знаю, — сердито отмахнулся Баталов, — начнешь сейчас читать проповедь о том, что настоящая любовь возможна только после войны... Не очень ново и не оригинально.
Анна изловчилась и сильным толчком повалила его на хрустящее сено; заглядывая лежащему в глаза, беззлобно проговорила:
— Дурак ты, Антошка — нос картошкой. Дураком был, дураком и останешься, если я тебя не перевоспитаю. Любовь всегда возможна. И в огне, и в воде, и на земле, и в небе. Надо только, чтобы она была настоящая.
— Зачем же ты тогда меня отталкиваешь?
Зеленые глаза девушки стали неприступными. Баталову всегда нравилась эта особенность Анны становиться внезапно колючей, обезоруживающе твердой. «Такая любого отбреет, на нее можно положиться», — с гордостью думал он про нее. Анна ласково улыбнулась в темноте.
— У меня есть условие, Антошка, — сказала она серьезно. — Вьщолнишь — сразу стану твоей. Поклянись, что выполнишь!
— Если это только в моих силах, Анна.
— В твоих, — склоняясь к нему, улыбнулась она.
— Ну говори.
— Скажу. Только лежи спокойно. Вот ты меня любишь, Антон, если не лукавишь, конечно, как тот Антошка, который позвал полицейского.
— Люблю! — придвинулся к ней Баталов. — Хочешь, так об этом сейчас крикну, что эхо во всех сторонах заговорит и в землянке у командира полка откликнется?
Сухой загорелой ладонью она зажала ему рот:
— Не надо. Я верю. Так вот в чем дело. Ты почти каждый день улетаешь в бой, и я места себе не нахожу на стоянке, ожидая твою машину, А я этого не хочу...
— Ну так разлюби, — подзадоривающе засмеялся Антон. — Полюби кого-нибудь еще. Вон начфина Комана. Чем не парень? Очки в золотой оправе носит и лететь никуда не собирается. Или начпрода Орленко. Это, я тебе скажу, еще лучше. Доппайком закормит. Поправишься, как в санатории.
— Дурак, — остановила Анна. — Я серьезно, не перебивай. Не хочу больше мучиться, ожидая тебя на самолетной стоянке. Если бы ты знал, какие это минуты... какие ужасы мерещатся!
— Что же я могу сделать, любимая? Послать Герингу заявление, чтобы он распорядился не обстреливать мой самолет и запретил «мессерам» атаковать?
Зеленые глаза стали широкими и смотрели на него неотрывно.
— Сделай так, чтобы я тебя никогда не ожидала на земле.
— Я тебя не понимаю, — опешил было Баталов, а девушка приблизилась и жарко задышала в лицо.
— Чудак. На штурмовике есть еще и вторая кабина... воздушного стрелка, — решительно договорила Анна.
Баталов поднял руки и, защищаясь, отстранился от нее.
— Нет! Никогда! Чтобы ты стала мишенью для первого «мессера»! Да ни за что!
— Тогда и я ни за что! — твердо заявила Анна, но тотчас же повисла у него на шее и расслабленно захныкала: — Ну, Антошенька, миленький. Пушку я ведь знаю до шплинтика. Любую задержку в воздухе устраню получше твоего нынешнего стрелка Панкова. А стрелять ты меня за неделю научишь...
— Да, но я же не могу этого дела решить,— вздохнул Баталов и сунул душистую соломинку себе в рот. — Это не от меня, а от полковника Коржова зависит.
— Коржова ты всегда уговоришь, если захочешь, — возразила Анна, — ты у него в любимчиках ходишь. Важно, чтобы ты сам этого захотел. Ну что? Идет?
На рассвете Баталов сказал сияющей Анне: «Идет». В их штурмовом корпусе она стала первой девушкой — воздушным стрелком. А под Киевом, когда на планшетах у летчиков были уже прочерчены маршруты за Днепр, Баталов пришел к великану Коржову, только что получившему Золотую Звезду, весь подчеркнуто торжественный, выбритый до синевы и надушенный. Пришел и сказал:
— Батя, не вели казнить, дозволь слово молвить.
— Ну говори, — согласился Коржов, догадываясь, о чем пойдет речь.
— Не хочу больше в прятки играть. Разреши, батя, жениться на Анне.
Коржов, писавший в штаб дивизии какое-то донесение, обмакнул ручку в чернила, задумчиво посмотрел на перо «рондо» и отложил ее в сторону.
— Силантьев! — позвал он.
Начальник штаба полка со скрипом отворил дощатую дверь в небольшую командирскую клетушку.
— Что такое, командир?
— Силантьев, сними-ка с себя ремень.
— Возьми, Федор Иванович, — недоуменно сказал начальник штаба, распоясав гимнастерку. — Надеюсь, не на гауптвахту ты меня сажать собрался.
— Да нет, — досадливо отмахнулся Коржов и кивнул на Антона, — вот о нем сейчас речь пойдет. А ну повернись ко мне спиной, командир лучшей эскадрильи, виртуоз штурмового удара, как о тебе пишут в армейской газете.
Баталов повернулся.
— А теперь нагнись.
— Батя! — взмолился Баталов.
— Нагнись, я приказываю! — побагровел Коржов и, когда Антон нагнулся, так врезал ему по мягкому месту, что у того искры посыпались из глаз. Летчики, подслушивавшие у дверей, взрывом хохота сопроводили стон комэска.
— А ну, бисовы дети, сюда! — закричал на них Коржов и, когда те набились в его клетушку, зычно сказал: — Видели? Запорю, если кто пойдет по его пути. Ну а с ним что теперь поделаешь! Если человек добровольно шею в ярмо просунул, туда ему и дорога. Отпразднуем, хлопцы, свадьбу. Да такую, чтобы у гитлеровцев очи повылазили от нашего веселья. Пусть выговор от командира дивизии схлопочу, но свадьбу отпразднуем на славу!
И он действительно сдержал свое слово. В яркий осенний день во дворике белой украинской хаты со всего села собрали шестьдесят две табуретки и накрыли богатые столы. Начпрод Орленко, усатый, могучий полтавчанин, славно позаботился о закусках и напитках. Как и положено, в самом центре стола рука об руку сидели жених и невеста. И не беда, что на Антоне не было черного фрака, а на Анке белой фаты. Были они в новеньких, отглаженных гимнастерках. На Баталове звенели ордена и медали. И у Анки, сияющей и торжественной, скромно, как пишут в газетных отчетах, поблескивал первый орден Боевого Красного Знамени, полученный за вылеты в кабине воздушного стрелка. А вместо фаты девчата-оружей-ницы сплели ей роскошный венок из полевых цветов. Как же он украсил ее льняные волосы! С восторженной, смущенной улыбкой тянулась к своему жениху Анка при каждом возгласе «горько». Рядом с ней сидел очень важный полковник Коржов, а по правую руку от Баталова — майор Беломестнов, смуглый черноволосый парень с острым, смышленым взглядом и выстриженным «под бокс» затылком. Он в один день с Коржовым получил Золотую Звезду за двадцать три сбитых фашистских самолета. Недавно в истребительном полку не вернулся с боевого задания командир, и командующий армией выдвинул Александра Беломестнова на эту должность. Баталов знал Александра с самого Подмосковья, потому что полки их почти всегда базировались на одном аэродроме и Беломестнов со своей четверкой или шестеркой нередко прикрывал группы «ильюшиных», которые водил в бой Антон. Была и еще одна причина, внушавшая им обоюдную симпатию. Рядом с Беломестновым сидела девушка-метеоролог в такой же, как и Анна, гимнастерке, но с сержантскими лычками. Очень стройная, с такими удивительно чистыми голубыми глазами, что любой, на нее поглядевший, рисковал в них утонуть. Лена, или Еленка, как называли ее в полку, пришла на фронт с группой девчат, в которой была и Анна. Они крепко сдружились и часто виделись, несмотря на то что служили в разных полках.
Придя к истребителям, Лена сразу же покорила всех холостых летчиков, и они толпами ходили во время ее дежурств на метеостанцию, подкарауливали у столовой или у общежития девушек, наперебой назначали ей свидания. Лена чуть не плакала оттого, что ей не давали прохода. Но однажды все это кончилось раз и навсегда. Истребители получили задачу прикрыть наши войска в районе только что захваченного плацдарма. Одна группа должна была сменять другую, и так весь день. Майон Беломестнов провел со своими летчиками ту длинную профессиональную беседу, которая в авиации называется предварительной подготовкой, и в заключение спросил, все ли понятно.
— Все, — прогудели летчики, готовые разойтись. Но Беломестнов строго поднял руку.
— Одну минуточку, — остановил их он. — У меня есть еще одно конфиденциальное дополнение к сказанному.— И, подождав, когда самые нетерпеливые снова опустились на скамейки, он сухим, спокойным тоном произнес: — Прошу запомнить еще одно обстоятельство, — но не выдержал, голос у него предательски пресекся, а карие глаза яростно блеснули. — Если кто-нибудь посмеет еще раз пристать к сержанту Сторожевой, я тому ноги переломаю. Поняли? А теперь вы свободны.
На свадьбе Беломестнов пил за все тосты, плотно закусывал, но не пьянел, а только наливался густой кирпичной краской, как и многие люди, невосприимчивые к алкоголю.
— Слушай, Антошка, — сказал он в разгаре веселья, — думка у меня есть одна насчет тебя. Ты «Ла-5» любишь?
— Еще бы! — охотно откликнулся Баталов. — На них сам Иван Кожедуб воюет. Сержантом пришел На Орловско-Курскую, а уже смотри сколько фрицев понасшибал! Да и ты, Александр Николаевич, хорошо поработал. А что за думка, если не секрет?
— От тебя нет, — понизил голос Беломестнов. — От других секрет. Я тебя к себе в полк забрать хочу.
— Меня? — Баталов чуть не расхохотался. — Да ведь я же все время на «горбатых», воюю. Какой из меня истребитель.
— Ну и что же? — невозмутимо отпарировал Беломестнов. — А ты какую до «илов» авиашколу кончал?
— Ну истребительную. Так что? Я же летал только на «И-16» да немножко на «МиГ-3».
— Освоишь и «Ла-5».
Баталов, сверля глазами соседа, спросил:
— Так мне что же? Ехать в школу переучивания, сидеть в одном классе с мальчишка-ми-лейтенантами, которые живого «мессера» не видели? Не пойдет. Ни за что не пойдет!
— Чудила, — оборвал его Беломестнов. — Никто тебя посылать в тыл на переучивание не собирается. У тебя будет только один инструктор — я. Да еще мой инженер поможет мат-часть нового истребителя изучить. Понимаешь?
— Понимать-то понимаю. — Антон задумался. — Ну а кто это разрешит? Уж не наш ли Коржов? — ухмыльнулся он.
Беломестнов взял вилку и стал чертить на столе какие-то невидимые узоры.
— Перестань острить, — промолвил он наконец. — Он за тебя горло перегрызет любому.
— Так кто же тогда?
— Командующий воздушной армией, — тихо промолвил Беломестнов. — И, кстати, он уже разрешил. Остановка за тобой.
— Подожди... а как же с Анкой? — перешел на шепот Баталов.
— Чудила, — улыбнулся сосед, — неужто разлучать тебя буду. Да ведь это самое простое дело. Продаттестат возьмет, и в наш полк зачислим. Оружейницей твоей будет.
— Так это же здорово! — обрадовался Баталов. — И летать ей в бой в задней кабине «ила» больше не придется.
— Разумеется, не придется. Хватит летать, а то и так весь Люфтваффе перестращала. Небось немцы пишут, у русских огромные потери в летном составе, поэтому у них бабы стали воевать.
— Тихо, — опасливо покосился на свою невесту Антон, — услышит — скандал поднимет. Знаешь, Александр Николаевич...
— Называй меня по-старому — Сашкой.
— Знаешь, Сашка, как я дрожу за нее в каждом полете? Ну выполнила двадцать боевых — и хватит. Ты прав, не девичье это дело все-таки. Ох, Сашка, давай-ка выпьем за эту задуманную диверсию.
— Давай, Антошка. Но ты запомни, что не только как летчик ты мне нужен. Зама я еще из тебя хочу сделать. Понял?
Зимой сорок четвертого года майор Баталов был откомандирован в истребительный полк. Ворчал Коржов, ругалась Анна, и только бессменный механик Староконь, которого Баталов также забирал с собою к новому месту службы, философски отметил:
— Оно что ни делается, то к лучшему, Антоша.
А примерно через четыре месяца в паре с Александром Беломестновым на истребителе
— Черт побери! Старик Беломестнов все-таки разбирается в людях. Я этого парня еще под Москвой приметил, после той нашумевшей истории с фашистским асом. Как он его срубил! И это на маломаневренном «иле», не предназначенном для воздушного боя. Нет, не тот у него характер, чтобы в штурмовой авиации служить. Антошка от роду истребитель.
Беломестнов не дошел до Берлина. Он был сбит за Одером, в районе Зееловских высот, незадолго до большого наступления и погиб на глазах у Баталова, летавшего с ним в одной группе на боевое задание. Сам же Антон Федосеевич вскоре после войны в должности командира полка был отправлен на учебу в академию. Он успел уложить два десятка вражеских машин, получил звание Героя Советского Союза.
...Снова наполнилось сердце тупой болью, и показалось, будто теперь у него внутри чугунный утюг и что давит он вниз острым своим концом так, что дыхание от этого спирает, а боль толчками отдается в спине. Грустными, широко раскрытыми глазами смотрел командующий в глаза портрету.
— Вот видишь, Анна, и мне нелегко на этом свете вертеться...
Боль постепенно прошла, и Антон Федосеевич, шумно вздохнув, повернулся на бок и опять стал думать о своей первой и единственной жене. Теперь вспоминалось другое, горькое и неотвратимое — ее болезнь.
Анна заболела, когда он окончил уже последний курс академии и готовился к выпускным экзаменам. Их первенцу Аркашке шел всего третий год. Они его ждали с огромным волнением, и после благополучных родов Баталов буквально не знал, куда деваться от счастья. Он сам стирал пеленки, нагревал до нужной температуры воду и растирал мягкой ноздреватой губкой розовое тельце орущего малыша, а потом не спускал его с рук. Научившись делать первые шаги, Аркашка безжалостно топтал пухлыми ножками чертежи и бумаги на его письменном столе, а сияющая мать наблюдала за ними из какого-нибудь угла единственной тесной комнатки, отведенной слушателю академии подполковнику Баталову в жилом городке, и притворно ворчала:
— Смотри, Антон, добалуешь. Вырастет — на всю жизнь сядет на шею.
— Ничего, — сверкая белыми зубами, говорил Баталов, — у меня шея крепкая — выдержит.
Потом пришло это... Анна стала бледнеть и чахнуть. Она жаловалась на отвращение к пище и боли в желудке. Веселую улыбку будто порыв ветра смел с ее лица, губы побелели, выцвели. Остро выдались скулы, обтянутые пожелтевшей, как пергамент, кожей. Он повел ее в поликлинику и после первого беглого обследования получил невразумительный ответ от главного врача.
Поделиться книгой: