Взлет против ветра

— Какое от тебя наследство,— засмеялся Аркадий. — У тебя ни движимого, ни недвижимого. Все государственное. Машина, телефон, этот особняк. 'И все это немедленно утратит связь с тобой. Значит, у тебя только один выход, папа: жить, жить и жить.

— И воспитывать своего непутевого сынка,— закончил генерал и, оттолкнувшись от резных подлокотников кресла, тяжело поднял свое тело. Выпитые рюмки не прошли бесследно. Лицо у Антона Федосеевича было лишено того живого румянца, какой оставляет веселая пирушка у здорового человека, оно казалось серым, застывшим.

— Ты мне не нравишься, папа,— посерьезнел Аркадий. — Валидол принимаешь?

— К черту, — лениво отмахнулся командующий.

— А врачи тебя часто смотрят?

— К черту, — повторил он. — Ведь я же еще летаю на поршневых. Вернее, долетываю.

Ты нишкни, голубчик. Про это еще никто не знает. Лишь месяц назад сам почувствовал. Медики докопаются и на командующего авиацией секретную бумагу в Москву отпишут. Они знаешь какой народ.

— Какой же?

— Умеют только залечивать. Да, да, и не смотри на меня такими глазами. В авиации на эту тему даже анекдот родился. Говорят, приводят на консилиум пожилого отлетавшегося аса, а врачи переглянулись и спрашивают друг у друга: «Ну что? Шивым отпустим или лечить начнем?» Не смейся. — Генерал с хрустом сжал кулак, поднял на уровень виска, будто кому-то салютовал. — Я за какую медицину стою? За хирургов, которые на фронте металл из моего тела вынимали. За стоматолога, способного хоть зуб у тебя вовремя удалить. А терапия — это же еще дитя без глаз. Ну что она может?

От рака тебя спасет, что ли? Чепуха. Сам себя скорее спасешь, если волевой человек и не в уныние впадешь, а верить в победу над болезнью себя заставишь. Ну да ладно. Мы что-то никак не приступим к главному. — Он снова сел и положил на раскрытое личное дело ладонь с набрякшими венами. — Личные дела ваши прочел. Нравятся.

— Характеристики или мы?

— Не остри. Характеристика тоже великая , вещь, если она умным человеком написана.

— Верю, батя.

— Не зови меня батей, Аркадий. Меня в свое время батей целый авиаполк звал. А ты мне родной сын.

— Хорошо, отец, не буду.

Генерал шумно вздохнул и отодвинул личные дела в сторону.

— Парни вы с Андреем еще зеленые, и налёта у вас кот наплакал на нашем «иксе», как числим мы этот ракетоносец в плановых таблицах. Вам обоим я дам форсированную программу. Не хочу, чтобы мой сын и сын моего погибшего друга долго вводились в строй. Вы должны, как говаривал Чапаев, впереди на лихом коне скакать, раз вы наши дети. Будет непосильно — скажете. А теперь я хочу с тобою, сынок, по душам потолковать. Машину, на которой летаешь, ты любишь?

— Прости, отец, — растерялся лейтенант, — но меня об этом в училище никто не спрашивал. Все шло своим чередом по мудрым законам методики. И на классных занятиях, и на аэродроме нам много говорили о ее высоких летных качествах. Машина как машина, двадцатый век из нее так и прет. Вся начинена радиолокацией, электроникой, электричеством. Счетно-решающее устройство всегда наведет на цель, лишь не зевай. — Аркадий выжидательно посмотрел на отца.

Антон Федосеевич поморщился и словно от боли подернул плечом.

— Не то, — досадливо проговорил генерал, — не в корень смотришь!

Аркадий подумал и вдруг выпалил:

— Еще один фактор, папа. На малых высотах «икс» тяжеловат в пилотировании.

— Вот-вот! — обрадованно выкрикнул генерал и, сорвавшись с места, быстро заходил по комнате. — А я-то думал, совсем у меня сынок ненаблюдательным вырос. За четыре года учебы съел столько обедов, завтраков и ужинов по летной норме, а машину, на которой стал летать, не в состоянии оценить. Вот именно, тяжела на малых высотах!

— Да, но зато очень хороша на больших. А ведь это главное! — возразил Аркадий. — Тот, кто распоряжается высотой, всегда победит.

— Всегда ли? — прищурился отец. — Нет, Аркаша, у меня иное отношение к высотам. Электроника и кибернетика — это, разумеется, хорошо, потому что это знамение века, но ты мне такую машину подай, чтобы наши ребята были готовы бить на ней и в хвост и в гриву врага на всех высотах: больших, средних, малых. Ты вот обмолвился, что атака с больших высот — это главное. Да, сынку. Если вражеский бомбардировщик везет атомную бомбу на объект, задача твоя в этом случае ясна — перехватить его как можно дальше от цели и сразить чем угодно, хоть ракетными подвесками, хоть собственной машиной, если понадобится таранить. Но ты подумай, Аркадий, а вдруг, не дай бог, разразится большая война с широким применением авиации. Что же мы, только в стратосфере, что ли, будем драться? Да нет же, черт возьми! И у земли тоже! На низких высотах, на бреющем.

Аркадий, любуясь порывом Антона Фе-досеевича, сжал прямые тонкие губы в одну линию:

— Ты по-настоящему азартен, отец, когда о любимом деле начинаешь рассуждать. Однако почему для моего друга Андрюшки этот наш разговор должен остаться неведомым? Не понимаю.

Генерал остановился перед ним, заложил руки за спину, хрустнув костяшками пальцев.

— Да по той простой причине, что не хочу я, чтобы разговор командующего с сыном, наполненной предельной откровенностью, становился достоянием других летчиков и его бы потом цитировали. Новая серия наших «иксов» уже свободна от той тяжеловатости в пилотировании на малых высотах, о которой ты тут заметил. Наши конструкторы хорошо позаботились об улучшении летно-тактических данных этого истребителя. Конструкторы ведь тоже за огромное племя летчиков стоят, — усмехнулся как-то тепло командующий. — Ради этого племени, то есть нас, они даже в инфарктах и инсультах порой преждевременно завершают жизнь, недоглядев многих рассветов и закатов, которыми мы за них на аэродромах любуемся. Машину-то они родили какую? Ведь истребитель, на котором ты будешь летать, по своей скорости, черт побери, даже к ракете приближается.

Аркадий передвинул на отцовском столе искусно вырезанного из дерева небольшого орла, в пасти которого торчала синяя авторучка.

— Это все-таки гипербола, папа.

— Отнюдь нет, — убежденно возразил отец. — Это наше ближайшее будущее, к которому уже сейчас надо готовиться человеку., И вот что в связи с этим скажу я, дорогой мой Аркашка. Может быть, я в чем-то и ошибаюсь, но в последнее время мне стало упорно казаться, что летать на нынешнем сверхзвуковом самолете — большое искусство. И не каждый, кто начал летать, может в совершенстве овладеть такой машиной, стать ее полновластным, что называется, повелителем.

— Постой, папа. Но ведь если ты будешь рассуждать подобным образом перед летчиками, ты подорвешь у них веру в профессию.

— У слабых духом, может быть, и подорвал бы, у сильных — никогда, — веско ответил отец.

— Однако я представляю, как бы вытянулись у них лица, если бы они узнали точку зрения командующего, — сказал сын упрямо.

Антон Федосеевич задумчиво улыбнулся:

— Рядовые летчики никогда не услышат от меня этого.

— Но один из них уже услышал.

— Ты не только летчик, Аркаша, — мягко улыбнулся генерал, и лицо его в суровых складках стало на мгновение очень нежным,— ты еще и мой сын... моя надежда, смена, черт побери! — Антон Федосеевич сел на кровать, похлопал себя по крепкой шее. — Вот где у меня все эти мысли лежат. И хочу я тебя, Аркаша, по совести спросить, как отец, готовый за тебя в огонь и воду. Ты-то у меня выдержишь, сдюжишь? Не подведешь ба-таловской летной чести? По силам ли тебе окажется наш «икс»? Не сдашься ли перед его требованиями?

Аркадий вспыхнул и обиженно отодвинулся от Антона Федосеевича:

— За кого ты меня принимаешь, отец?

Командующий положил ему на плечи свои

тяжелые руки, вгляделся в молодое смуглое лицо с заблестевшими глазами:

— Ну, ну, я же не обидеть тебя... Верю, сынка, иначе баталовский сын и не мог бы ответить.

Аркадий встал, разминая затекшие ноги, медленно прошелся по комнате, с интересом ее рассматрйвая. Взгляд наталкивался на картины в позолоченных рамах, похожие своими сюжетами и манерой исполнения на те, что он уже видел в столовой и гостиной. Те же рыцари с надменными лигами. Только в столовой и гостиной они были изображены пешими, а на этих полотнах сидели на боевых конях, в роскошных седлах с тонкими инкрустациями. Длинные узкие лица, каменно-спокойные позы, длинные лошадиные морды, так что казалось, что кони похожи на людей, а люди на коней. И среди этих помпезных полотен попросту нереальным, случайно занесенным казался портрет молодой женщины. Светлые печальные глаза с доброй всепонимающей искренностью смотрели из-под густых бровей, будто спрашивали: «Зачем я здесь, среди этих твердокаменных мужей в древних одеждах, на фоне серых готических башен? Уберите меня отсюда. Здесь мне так неуютно».

Художник сумел придать подлинную живость ее чертам. Женщина была в военной гимнастерке. На одном погоне с ефрейторской лычкой .лежал сухой осенний лист в мелких прожилках. Шея у женщины была тонкая, без единой морщинки. Морщинки гнездились лишь в углах мягко очерченного рта, готового улыбнуться. А на нежной шее только мраморная жилка замерла, как струна. Из-под пилотки сыпались на незамутненный складками лоб светлые волосы, не очень густые, знакомые с ветром и солнцем. И опять щемящее чувство жалости надвинулось на лейтенанта, комком непрогло-ченным стало в горле.

— Она всегда с тобою, отец, — сказал Аркадий.

— Всегда, сынок,— глухо подтвердил генерал.

Замолчали. А сын вспоминал. Руки в редких веснушках по локоть и певучий волжский окающий голосок. Предрассветный ветерок врывался в открытое окно, редеть начинала темень, окружавшая со всех сторон особняк, кусты, разделенные покрытой гравием дорожкой, шептали: нам зябко.

Сын вспоминал, но этих воспоминаний было, оказывается, так мало, что молчание в комнате не затягивалось. В самом деле, что еще врезалось в память, кроме этих ласковых рук в веснушках? Нет, он забыл даже, какого цвета были у нее глаза, потому что маленькие дети иногда бывают невосприимчивыми к цвету, путают красный с лиловым, голубой с синим, серый с черным. А вот бездумная колыбельная, чуть ли не ею самой сочиненная, напетая безмерно добрым голосом, так и осталась в сознании.

И еще осталась в памяти широкая плоская кровать и она, эта женщина, метавшаяся в бреду, вся высохшая, с провалившимися, тусклыми глазами. А потом оркестр, военные с покрасневшими от холода лицами, непонятные слова — «любимица всего полка», которые говорил над большой ямой человек с непокрытой головой и двумя золотыми звездочками на кителе.

— Бедная мама, — покачал головой Аркадий,— как мало тебе выпало пожить на нашей земле. — И вдруг жестко, без всякой связи и паузы спросил: — Отец, а у тебя были другие женщины? После нее, конечно?

Антон Федосеевич подавленно усмехнулся.

— Не надо, сынок, когда-нибудь в другой раз об этом.

— В другой так в другой, — смущенно согласился Аркадий. — Только я хочу знать, были или не были. Ведь ты такой сильный, красивый. Тебя многие могли бы любить. Разве не так?

Генерал засмеялся и разлохматил ему волосы.

— Чего пристал? Тебе как отвечать? Сидя или в положении «смирно»? Сказал — после, значит, так и будет.

Аркадий утвердительно качнул головой, понимая, что не надо принуждать отца к ответу, раз он от этого ответа так решительно уходит. Стараясь смягчить неловкость, сын искал для этого предлог и обрадовался, увидев на стене под ликом одного тевтонского рыцаря фотографию немецкого аса, такую же точно, какую они только что рассматривали с Андреем Беломестновым в мансарде, в отведенной им для ночлега комнате.

— Зачем он у тебя здесь, папа?

Баталов старший не сразу понял.

— Фон Корнов? Да куда же от него денешься. Все-таки бывший хозяин этого особняка.

— Он и у нас в мансарде висит. Андрею на глаза попался. Просит рассказать о нем.

— Ну что же, исполни просьбу. — Генерал потянулся и ладонью прикрыл зевок.

— Ты устал, папа?

— Не скрою.

— Так я пошел. Нам когда завтра вставать?

— Когда выспитесь как следует. А раньше понадобитесь, Староконя за вами пришлю. Тарасик устроит подъем по всем правилам. Ты же не забыл, какой он великий мастер на побудки?

— Да нет, помню, — тепло улыбнулся сын. — Он где живет? У тебя?

— А где ж ему. Живем вместе, как два старых сторожевых пса, если выражаться реалистически. А если романтически, то надо повторить слова одного журналиста, написавшего в центральной газете: «У них ключи от неба». Разница меж нами в том, что я сторожу в основном небо, а Староконь немножко небо, а в основном меня, как и всякий истый адъютант. Ну да ладно. Спокойной ночи, дружок. — Генерал притянул к себе сына, поцеловал в губы и тут же грубовато оттолкнул. — Эх, Аркашка! Какой прекрасный возраст двадцать три года! Да еще когда лейтенантские погоны на плечах. И не какие-нибудь, а нашенские, авиационные! Да еще когда ручкой сверхзвукового истребителя, хорошо ли, плохо, ворочать уже умеешь.

— Да еще когда ты сын героя великой войны, генерала, прославленного во всех ВВС твоей родины. Так-то, папа, — прищурился Аркадий.

Отец рассмеялся и подтолкнул его к выходу.

— А теперь иди спать. Уже ведь начался первый день твоей службы, а ты еще и глаз не сомкнул!

Аркадий широко распахнул дверь и включил свет. Андрей уже спал, разбросав крепкие ноги. Руки, сжатые в кулаки, были вытянуты вдоль тела, будто снился ему ринг и напряженное ожидание встречи с противником, когда все застывает в боксере: и мысли и мускулы, только сердце работает учащенно. «Не стану будить его, — решил Аркадий. — Оба мы за этот день порядочно притомились». Но Беломестнов внезапно раскрыл глаза и сладко потянулся.

— Долго же ты у своего бати пробыл. Уже начало третьего.

— Что поделаешь. Давай спать.

— Спать? — протянул Беломестнов. — Ну и друг же ты у меня, Аркашка, А кто обещал про этого типа рассказать на сон грядущий?! — кивнул он на фотопортрет фашистского летчика.

— Может, утром? — почти взмолился Аркадий, но Беломестнов сбросил с себя легкую простыню и сел в кровати, обхватив руками поджатые колени и положив на них твердый подбородок. В глазах его как не бывало сонной дремы, широко раскрытые и требовательные, они сверлили Аркадия.

— Никаких утром. Только сейчас. Ну? — Андрей стал отсчитывать, как заправский рефери: — Раз, два, три, четыре, пять...

Аркадий одним прыжком очутился рядом, изо всей силы толкнул в грудь товарища. От неожиданности Андрей повалился на подушку.

— Ага! — торжествующе закричал Баталов. — Ты в нокауте!

— Дура, — зашипел Беломестнов. — Отца разбудишь!

Они погрозили друг другу пальцами и затихли.

— Все-таки ты большая дрянь, Аркашка,— зашептал Беломестнов,— как самурай, исподтишка на меня напал. За это будешь рассказывать в два раза длиннее.

Аркадий вздохнул, понимая, что заснуть теперь долго не удастся. Ведь нельзя же о бароне фон Корнове рассказать за десять минут...

КТО ТАКОЙ ФОН КОРНОВ

В ноябре сорок первого года, когда ранняя зима сковала поля и реки, выморозила покинутые беженцами пустые, осиротевшие избы, Гитлер в третий раз объявил о скором захвате Москвы и о том, что Новый год герои восточного похода будут праздновать на Красной площади. Но в жарко натопленных аэродромных землянках, построенных рядом с подмосковной деревней Теплый Стан, летчики и техники не обратили никакого внимания на эту новую угрозу. У них было очень много работы, и у штурмового и у истребительного полков, стоявших на противоположных сторонах летного поля. Четыре боевых вылета в сутки стали нормой для пилотов.

Не очень легко приходилось в ту пору двадцатилетнему Антону Баталову, воевавшему на одноместном «иле». Не успевал он отбомбиться за линией фронта, до которой лететь — рукой подать, не больше тридцати минут, как мотористы и оружейники окружали его зарулившую на стоянку «семерку», быстро заделывали мелкие пробоины и опять начинали готовить к вылету, пока летчик отогревался в землянке, протянув к огню промерзшие даже в унтах ноги и покрасневшие от лютого ветра руки. Он любил свою машину, начиненную от кока винта и до хвоста горючим, эрэсами, бомбами. Любил за то, что как там ни говори, а броня все же достаточно хорошо прикрывала его от пуль и осколков, и, снижаясь до бреющего, он мог беспощадно расстреливать этих ненавистных людей в серо-зеленой форме и неуклюжих эрзац-валенках, таких приметных на чистом русском снегу, их автомашины, танки, эшелоны.

В сорок первом году сделать на одноместном, не защищенном с хвоста штурмовике двадцать четыре боевых вылета было делом довольно нелегким. Даже главный инженер завода, выпускавшего с конвейера штурмовики, пожал ему руку, приехав однажды на аэродром.

— Ну как, лейтенант Баталов, тяжело ли воюется?

— Воюется тяжело, — признался Антон, — но бывают в бою и минуты подлинного вдохновения. Ими и живу.

— Смотрите, да вы поэт, — рассмеялся главный инженер.— Какие же именно минуты вас вдохновляют?

— Когда эрэсы выпускаю по автоколоннам и фрицы разбегаются, как ящерицы по кюветам. А из пулеметов и пушек как хлестанешь, они и вовсе в землю впиваются. Вот тогда себя настоящим богатырем и чувствуешь.

Главный инженер продолжал заинтересованно разглядывать молодого летчика. «Ничего особенного с виду, — подумал он, — простое лицо. А вот в серых глазах блеск мысли. Это хорошо, если в глазах у человека блеск мысли. Такие далеко шагают».

— Значит, вам нравится наша машина?

Лейтенант встряхнул круглой, в шлемофоне, головой.

— Нравится! — фыркнул он, — нравится — это не то слово. Чудесная машина! На пикировании это вихрь! Смерч из огня и металла. И скорость устраивает. Только знаете что?

— Что? — спросил главный.

— Дефект она один имеет, и очень большой, на мой взгляд.

Гость самолюбиво шевельнул бровями, и они столкнулись над переносьем.

— Ну, ну?