Помоги проекту - поделись книгой:
— Летчик на ней уж больно беззащитен, — твердо выговорил лейтенант. — Одна бронеспинка не спасет. Любой «мессер» с хвоста заходит, а я его не вижу, потому что никакого обзора задней сферы. Слепая она. Вот если бы вторую кабину приделать с турелью пулеметной или пушкой крупнокалиберной.
— Не так это просто, лейтенант, — сухо произнес главный инженер, мысленно взвешивая каждое его слово. — И потом, от этого самолет станет неизбежно тяжелее, и вы потеряете скорость.
У лейтенанта насмешливо подернулись губы.
— Скорость что! — возразил он, и серые глаза вдруг стали жесткими, в них загорелось выражение требовательности. Командир полка подполковник Коржов, богатырь почти двухметрового роста, присутствовавший при этом разговоре, усмехнулся: «Ну и дерзок же! До чего смело режет». А Баталов решительно закончил: — В скорости мы действительно немного проиграем, но зато сколько человеческих жизней сбережем. Война-то ведь не завтра кончается. Надо думать, пилотских могил от Москвы до Берлина на одну треть будет меньше.
— Смотрите, какая неопровержимая логика, — покосился главный инженер на командира полка. — А вы как полагаете, подполковник?
Коржов ковырнул носком унта промерзлый снег.
— Полагаю, лейтенант прав. Не далее как вчера двоих пилотов у меня уложили. И обоих с хвоста.
— Да, да, — смущенно покашлял главный. — Люди для нас превыше всего, и я рад вам сообщить, что товарищ Ильюшин уже работает над проектом двухместного «ила».
Коржов повел широким плечом и обрадованно согласился:
— Вот это здорово! Честь и хвала ему за это. Только поскорее бы надо. А пока что будем бить врага в хвост и в гриву и на этом летающем танке.
...И Антон Баталов продолжал свои полеты на фронт с аэродрома Теплый Стан.
В то утро мороз усилился до тридцати двух, а восточный ветер стал таким мощным, что до костей пронизывал механиков и техников, и они разжигали мазутные плошки, чтобы не закоченеть совсем. Коржов на это пошел, и когда его спросили, не демаскируют ли подобные костры аэродром, гулко рассмеялся:
— Да что вы, друзья-однополчане. Или в небо не поглядели? Да ведь сегодня видимость миллион на миллион километров. Берлин и рейхстаг проклятый видно. Даже Гитлера, который кружки понапрасну вокруг Москвы обводит. А техники и самолеты все равно на белом снегу что на ладони. Как их ни маскируй. Жгите ваши плошки, только подальше от самолетных стоянок.
Почти затемно совершил в этот зимний день свой первый вылет лейтенант Баталов. В жилой половине штабной землянки, куда обычно привозили завтрак, сидя на деревянных нарах, он неторопливо размешивал в стакане кубик концентрата какао, когда перед ним выросла фигура подполковника Коржова, заслонившая собою весь дверной проем. Командир полка обвел глазами летчиков и остановил их на Баталове,
— Послушай, Антоша, — сказал он заискивающим тоном, так не идущим к его огромной фигуре,— сделай милость, я тебя очень прошу.— Можно было подумать, что командир полка собирается попросить у летчика всего-навсего закурить или какую-нибудь ненужную тому в этот миг вещицу, которой не было у других. Но Баталов, как и все летчики полка, прекрасно знал, что, если Коржов заговорил таким прибедняющимся тоном, речь пойдет об очень сложном и опасном полете. — Ты меня очень обяжешь,— продолжал тем временем подполковник. — Ведь если разобраться, то это же сущий пустяк. Тридцать пять минут туда, тридцать пять обратно. Да еще минут пять над целью покрутишься.
Догадываясь, что речь идет о разведке, Антон лениво потягивал остатки горячего сладкого какао из граненого стакана, приятно гревшего пальцы.
— Узел или аэродром? — спросил он наконец.
— Узел, Антоша. Близко расположенный узел. Мятлево всего-навсего. И Кошкина можешь взять ведомым.
Баталов потянулся за меховой курткой и вздохнул.
— Хорошо. Схожу.
— Вот и прекрасно, Антоша,— обрадовался великан Коржов,— я сам тебя к самолету провожу.
И пока они шли по наезженной зимней дороге к самолетной стоянке, командир полка успокаивающе гудел летчику в самое ухо:
— Значит, что нужно для штаба фронта, Антоша? Эшелончики должен ты будешь все пересчитать и отметить, сколько под паровозом, куда головой. Бомбы и эрэсы тебе на этот раз подвешивать не будут. Оно жалко, конечно, что ты лишаешься возможности закатить им пышный фейерверк, но ничего не поделаешь. Скромность, как говорят, украшает большевика.
— Я еще комсомолец,— буркнул Баталов.
— Ничего, Антошенька, — похлопал его по плечу Коржов. — Ты все равно большевик. Молодой большевик. Скоро в партию примем. Она, наша партия, в эту лихую годину на таких и держится.
— Зениток там много, товарищ подполковник?
Огромный Коржов склонился к самому его уху, будто хотел сообщить очень приятную новость:
— Есть зенитки, Антоша, есть. А как же ты, брат, хотел, чтобы война да без зениток? Никак не возможно. Может, об этих зенитках потом младший политрук Зенин и напишет в статье про тебя в нашей дивизионной многотиражке: «Он шел к цели сквозь тучи разрывов над окровавленной землей», но ты не опровергай, это у него стиль такой возвышенный. На самом деле все гораздо проще будет, дружок. Но петуха под разрывы все-таки зря не подставляй, чтобы мотористам латать центроплан не пришлось. Уяснил?
— Уяснил, — ответил Баталов, с улыбкой останавливаясь возле киля своей «семерки». Упоминание о петухе всегда приводило его в умиление. Увидев однажды сбитый немецкий бомбардировщик с желтым драконом на борту, Баталов призвал моториста и приказал ему изобразить на фюзеляже своей «семерки» красного петуха. Петух получился на славу — весь полк приходил на стоянку любоваться, а сам Антон, самодовольно похлопывая борт «Ила», говорил:
— Мой русский петух всех ихних драконов и крокодилов поклюет. Не будь я Антошкой Баталовым, сыном Федосея!
Коржов одобрительно покивал головой и стоял у хвоста «семерки» до тех пор, пока лейтенант не запустил мотор. Коржов был отважным офицером, еще до сорок первого привез из Испании орден Красного Знамени. Он был человеком редкой отваги в бою и до сентиментальности жалостливым к другим на земле. Редко кто из знакомых Баталову командиров так оплакивал погибших пилотов, как их подполковник Коржов. И, желая отплатить ему за добрую заботу перед вылетом, лейтенант Баталов, перед тем как захлопнуть над головой фонарь кабины, помахал кожаной крагой.
«Пошел»,— приказал он вскоре самому себе, снимая тормоза перед взлетом. Машина Кошкина с хвостовым номером пятнадцать пристроилась к нему, как только отошли от аэродрома. Но минут через пять Кошкин передал по радио, что у него бьет масло из мотора, и Баталов самостоятельно решил:
— Возвращайся на точку. У тебя же горизонт еле-еле просматривается.
— Так точно, командир, — ответил Кошкин,— все стекло забрызгано. Почти ничего не вижу, — и отвалил в сторону.
Баталов вздохнул: ничего не попишешь, война есть война. Придется одному идти на цель. Он был теперь совершенно один в бескрайнем, ярко освещенном зимним солнцем небе, видел под широкими плоскостями «ила» черные, как обугленные головешки, села, остовы и наших и фашистских перевернутых машин в кюветах, на глагистральном шоссе, которое поспешил пересечь как можно скорее. Потом в столбах дыма и пламени показалась линия фронта. Там всегда что-то горело. Эта линия на их участке давно не двигалась ни назад, ни вперед. Сибирская дивизия встала здесь после седьмого ноября намертво, заняв оборону сразу же после прохода Красной площади на военном параде. Их, сибиряков, так и называли «парадниками». Увидев одинокий «ил», подходящий на низкой высоте к линии фронта, сибиряки, подбадривая летчика, послали в небо три зеленые ракеты, и Антон благодарно покачал им в ответ с крыла на крыло свою «семерку».
Есть у каждого летчика, получившего боевое задание, будь то истребитель, штурмовик или бомбардировщик, минуты наивысшего напряжения, и наступают они при подходе к линии фронта. Как бы ни было опасно летать в этот суровый год и над своей территорией, а Есе-таки теплилось сознание, что внизу своя, сохраненная нашими воинами от врага земля и каждый ее квадратный километр, случись беда, готов всегда тебя принять и спасти, если тебя собьют. Этого сознания летчик начисто лишался, когда его машина достигала линии фронта и вторгалась в совершенно иной, тревожный и злобный воздушный мир, попадая под первые залпы вражеских зениток, старавшихся как можно скорее пристреляться. За линией фронта земля становилась свирепой. Она целилась в машину десятками стволов, караулила любой неудачный разворот, при котором погасала скорость и машина оказывалась в прицеле у зенитных расчетов.
Но зато какой чудесной радостью наполнялась душа пилота, пересекавшего линию фронта уже на обратном пути курсом на восток. Человек и машина сливались воедино, торжествуя радость победы над опасностями, радость жизни и возвращения на родной аэродром. До того великой она была, эта радость жизни, что даже моторы пели по-особенному торжественно и ликующе.
Баталов посмотрел на высотомер: шестьсот метров, а впереди уже первые венчики от выстрелов, адресованных его «семерке». Какой-то снаряд нелепо сверкнул почти у самого кока винта, и машину едва-едва удалось бросить влево, и это было как нельзя своевременно, потому что в том пространстве, где она секунды назад находилась, сразу расплылись четыре облачка разрывов. И новое, совершенно неожиданное решение, ничем не повторявшее выработанный на земле план, появилось у него. Введя машину в крутой вираж, а затем в пикирование, Антон сделал вид, что атакует батарею. Свистел за фонарем ветер, черные лопасти винта рубили голубоватый морозный воздух. Бежала навстречу ощетинившаяся беспорядочно палящими орудиями земля. В самой низкой точке «иль-юшин» с ярким петухом на борту выровнялся и над припорошенным снегом лесом рванулся на запад. Всего три минуты надо было пройти до железнодорожного узла. Когда по всем расчетам должен был вот-вот показаться городок, Баталов сильно потянул ручку на себя и опять выскочил на высоту в шестьсот метров. Отсюда как на ладони просматривалась станция, и он быстро пересчитал составы и на основных и на запасных путях. Их было четырнадцать, и только три под парами. Три паровоза стреляли в небо белесыми дымками. Разворачиваясь над станцией, он увидел, как бегут к орудиям из теплушек и землянок фашистские артиллеристы, и с ожесточением подумал: «Опоздали, голубчики! Небось во все горло орете теперь свое «аларм» >. Он выиграл время, совершив подход на бреющем полете. Зенитки нестройно забухали лишь в тот момент, когда штурмовик уже вышел из зоны поражения. Белесые дымки расплылись далеко за высоким килем. Стараясь миновать большие населенные пункты и не идти параллельно с магистральным шоссе, Баталов над лесами и разоренными захолустными деревушками подошел к линии фронта. Черный от снарядной копоти снег жирной чертой отмечал линию переднего края. Баталов по знакомым ориентирам знал, что скоро выйдет на Теплый Стан. Чтобы поскорее увидеть знакомые очертания летного поля, он набрал еще двести метров высоты. По радио передал коротко и бодро:
— Над объектом прошел. Четырнадцать. Под парами три.
— Спасибо. Тебя понял. Ждем, — коротко ответил ему невидимый Коржов.
Ровно гудел мотор. Черный диск от бешено вращающегося винта чертил небо. А оно было хрупкое и удивительно чистое. Легкие перистые облачка с подпалинками от солнца казались примороженными. Где-то очень еще далеко, скованные густой дымкой, лежали каменные кварталы Москвы. Аэродром уже обозначился, и ему бросились в глаза и зыбкая линия лесной опушки, и скрещение бетонированных полос, на которых не было ни одного самолета. Радостное ощущение покоя охватило Антона. Он воспринимал аэродром, как пловец воспринимает берег, до которого уже остались считанные метры, зная, что это расстояние он спокойно преодолеет. И какое же, право, счастье, когда надежная бетонированная полоса окажется под твердыми шинами твоего штурмовика. Доброе тихое настроение овладело Антоном, и даже запеть ему захотелось. Он был совершенно безголосым и всегда, потупившись, молчал на земле, когда собравшиеся гурьбой летчики запевали. Но, как и все безголосые, он любил петь в одиночестве или если не петь, то просто мурлыкать себе под нос какой-нибудь мотив.
На мгновение ему показалось, будто солнце стало светить не так ярко, а в кабине сделалось чуть темнее. Антон глянул в правую форточку фонаря и почувствовал, что ноги, лежавшие на педалях, мгновенно стали безжизненными, а
1 Аларм— тревога.
рука, сжимающая тяжелую ручку управления, ватной. Справа, вровень с ним, почти крыло в крыло, как на параде, шла машина, в классификации которой он бы не ошибся даже и во сне. Мертво поблескивали заклепки на металлических листах, одевших ее острый нос. Траурной рамкой был круг от вращающегося винта. Под заклепками Антон разглядел надпись на чужом языке. Из-за неспособности к лингвистике е школе по этому языку он никогда не имел больше тройки с плюсом. Когда он повернул свою голову чуть вправо, увидел остекленную кабину, под нею три строчки разноцветных звездочек (обливаясь холодным потом, он мгновенно их пересчитал) и рядом с ними аккуратно нарисованный червонный туз, пронзенный остроконечной стрелой. Но самое главное — под остекленным пилотским колпаком «Мессер-шмитта-109» он разглядел обрамленное шлемом улыбающееся лицо летчика. Это был первый живой немец, увиденный им за шесть месяцев войны, и это произошло на высоте восемьсот метров над землей. У немца были прищуренные косящие глаза и лицо, которое никак уж нельзя было бы назвать отталкивающим. Улыбка на тонких губах показалась даже добродушной. Плюс к тому немец откровенно подмигивал Антону левым глазом. Минуту они шли рядом, и это была тяжкая, длинная минута. Затем немец укоризненно покачал головой, словно порицал Антона за какую-то шалость. Потом, как строгий школьный учитель, поднял вверх указательный палец правой руки и, не переставая улыбаться, показал этим пальцем сначала на себя, затем на Антона и после вниз. Это означало: сейчас я спущу тебя на землю!
— Сволочь! — закричал Баталов. — Ты хочешь прикончить меня над родным аэродромом, на глазах у друзей! — И он в бессильной ярости погрозил врагу кулаком.
Немец закивал головой в шлемофоне, как будто очень обрадозался этой угрозе, потом развел руками и опять показал пальцем сначала на себя, затем на Антона, потом вниз. И опять это означало: сейчас я тебя в землю!
Маневренный «мессершмитт» с червонным тузом на фюзеляже начал отставать, и Антон, холодея, понял: «Сейчас прикончит. Хорошо, хоть разведданные передал». Он скорее инстинктивно, чем осмысленно, бросил машину вниз и сделал это как нельзя вовремя, потому что трасса сверкнула над его кабиной. «Мессершмитт» взмыл и, сделав легкий красивый разворот, снова стал заходить в хвост. Сжавшись вкомок, Баталов водил нос «ила» то влево, то вправо, надеясь вырваться из прицела. Но оторваться от «мессершмитта» ему не удалось. Тогда он резко сбросил газ и выпустил шасси. «Ил» потерял скорость. Силуэт фашистского истребителя проскользнул над ним, Легким движением ручки управления Баталов на мгновение приподнял нос своего самолета и сразу из всех пушек и пулеметов ударил по червонному тузу. Вражеский самолет на секунду остановился, будто обо что-то споткнулся в воздухе, и стал быстро чернеть от дыма. И тогда, еще не веря в свою победу, Баталов послал в него новый ливень свинца. «Мессершмитт» переломился в воздухе. Объятое пламенем хвостовое оперение отделилось от кабины и закувыркалось в синем, прокаленном морозом небе. В следующую минуту из горящей машины выпала черная фигурка летчика и понеслась к земле. Купол парашюта, наполняясь воздушным потоком, взметнулся над ней. Ярость бушевала в Баталове. Он опустил нос своего «ила» и стал под небольшим углом приближаться к парашютисту. В передней сетке прицела видел беспомощно барахтающегося немца.
— Смерти ждешь, гадина! — выругался Антон. — Прошить бы тебя пулеметом так, как вы наших добиваете в воздухе.
Но тотчас же он погасил в себе эту вспышку, увидев, что немец приземлится на их летном поле, откуда бежать ему не будет никакой возможности, и окажется хорошим подарком командиру полка, и не мечтавшему о таком «языке». Все же Баталов решил его попугать и трижды проносился над парашютом, делая вид, что хочет прошить летчика пулями. Потом он развернулся на полосу и, теряя высоту, зашел на посадку. Еще издали увидел, что к месту приземления парашютиста помчалась дежурная полуторка с красноармейцами из караульной роты, а следом за нею неслась «эмка» подполковника Коржова. Выбравшись из кабины после посадки, Баталов немедленно попал в объятия летчиков и техников, видевших бой. Едва от них отбившись, бросился на КП. Подполковник Коржов сидел за грубо сколоченным деревянным столом, на котором была развернута карта района боевых действий. На карте этой стояли телефоны, навалом лежали летные книжки и даже свеча в канделябре стояла на тот случай, если выключат электросеть. Начальник штаба, комиссар полка Авдеев и еще несколько старших командиров полукольцом окружали стол. Ватагу летчиков, загрохотавших было по ступенькам узкой лесенки, ведущей в землянку, Коржов решительно остановил коротким движением руки.
— Вы пока малость погуляйте на воздухе, хлопцы. А ты, Антоша, давай поближе. Заслужил.
Перед Коржовым вразвалку стоял немецкий летчик в сером разодранном комбинезоне. Два автоматчика караулили каждое его движение. Немец с интересом рассматривал низкие своды землянки темными миндалевидными глазами. Шлема и пояса на нем теперь не было. Многочисленные карманы теплого комбинезона были расстегнуты, лоб поцарапан, в слегка вьющихся светлых волосах таял снег. С трудом подбирая немецкие слова, Коржов выговорил:
— Вас ист ире наме?
Немец брезгливо передернул плечами и проговорил по-русски, лишь с трудно улавливаемым акцентом:
— Не надо напрасно мучиться, подполковник. Я иду вам навстречу и постараюсь облегчить нашу беседу.
Среди находившихся в землянке пробежал шепоток удивления. Фашистский летчик, а так хорошо говорит по-русски. Коржов в некоторой растерянности поднес к глазам пачку документов, изъятых у пленного.
— Дизе вас ист?— спросил он, теребя в жестких толстых пальцах черную книжечку.
Немец сделал нетерпеливое движение, и его чуть булькающий прерывистый голос наполнил землянку.
— Повторяю, кончайте спектакль, — заговорил он требовательно. — Не надо мучить меня ломаным немецким, если я прекрасно говорю по-русски. Вы держите в руках мое офицерское удостоверение личности. В нем сказано, что я барон Отто фон Корнов, полковник Люфтваффе, и с 1935 года служу в армии фюрера. Дрался в Испании, участвовал в польском походе, в боях за Нарвик. Теперь на Восточном фронте в особой группе асов. Советских самолетов успел сбить лишь один. Весьма сожалею, что так мало, — закончил он с усмешкой.
— Ах ты сволочь! — заорал Коржов и, схватив табуретку, занес ее над головой пленного.
— Отдай! — закричал на него комиссар и вырвал ее из сильных рук командира.
Немецкий летчик равнодушно повел глазами:
— Это и есть гуманное обращение советских военных властей с пленными?
Комиссар Авдеев ногой отпихнул табуретку, так что она с грохотом повалилась на пол, и закричал еще свирепее Коржова, которого только что унимал:
— Потише, полковник. А то я не посмотрю на то, что в ваших жилах течет баронская голубая кровь. Тресну так, что костей не соберете. Какое вы имеете право говорить о гуманности! Ваш путь по нашим дорогам — это путь насилий и зверств.
— Лозунги, — не совсем уверенно усмехнулся немец.
— Лозунги! — вскричал успокоившийся было Коржов. — А дети, которых ваши солдаты бросали под Вязьмой в колодцы! А пленные, которых в Смоленске и Минске вы живьем закапывали в траншеи! А беженцы, погибшие под гусеницами ваших танков! Это что? Лозунги?
На побелевшем лице полковника, выдавая волнение, дернулся мускул. Словно пытаясь защититься, он поднес к лицу обветренную жесткую ладонь.
— О майн готт! О, какой позор! И вы обвиняете в этом меня, наследника рода фон Корновых! На нашем фамильном гербе написаны слова: мужество и справедливость.
— Нас не интересует ваша геральдика,— прервал его комиссар Авдеев, — можно подумать, это не вы штурмовали на своем «мессере» колонны наших беженцев и расстреливали с воздуха женщин и дряхлых стариков.
Немецкий полковник сделал протестующий жест.
— Война — это страшная штука, и в ней нельзя обойтись без жестокостей. Но, честное слово, я не вешал вашу Зою Космодемьянскую и не бросал в колодцы грудных детей. Я не верю, что это могли сделать солдаты великой Германии.
— Воспитанные на идеях Ницше, — подсказал комиссар Авдеев.
— К черту Ницше! — исступленно воскликнул немец. — Это не мой философ. Повторяю: я из древнего рода. Мои предки служили Фридриху Великому. В наших правилах воевать честно и честно служить своей родине. Сейчас идет большая война, потому что двум таким богатырям, как Германия и Россия, трудно ужиться на одном континенте. Родина потребовала воевать, и я воюю. Но воюю честно, как рыцарь.
Коржов с хрустом сжал огромные кулаки.
— Так вы, что же, господин барон, в лайковых перчатках, что ли, воюете?
Немецкий полковник поборол охватившее его волнение, и в его темных глазах появилась надменность.
— Вы ошибаетесь, господа советские офицеры. Я никогда не пикировал на русских беженцев, хотя часто их видел на дорогах войны. Если это делали какие-нибудь негодяи, то они заслуживают военно-полевого суда и смерти. Я же рыцарь воздуха, один из асов рейхсмаршала Геринга. Если хотите убедиться, то вот. — Он рывком сверху вниз сдернул молнию и распахнул полы летной куртки. На форменном френче глухо звякнули два Железных креста. — Я воюю по правилам и в эскадре заслужил от нашего командира прозвище «несбиваемый».
Коржов широко улыбнулся.
— Ему придется этого прозвища вас лишить.
У немецкого аса дрогнули губы, но он тотчас же овладел собой и вызывающе поднял подбородок.
— Я сбил двадцать три самолета. Польских, французских, греческих, английских. Но у каждого аса такова уж судьба — рано или поздно его ожидает впереди трасса противника. Ваш летчик, должно быть, большой виртуоз, если он сумел поразить мой «мессершмитт» на таком неповоротливом самолете, как «Ил-2». Где он? Я готов пожать ему руку.
— Антоша, Баталов, — тихо и как-то особенно ласково позвал Коржов, — где же вы? Окажите любезность, покажитесь господину барону.
Баталов вышел из-за чужих спин взъерошенный, с прилипшей к вспотевшему лбу мальчишечьей челкой, подошел к немцу. Отто фон Корнов сделал шаг назад, совершенно потрясенный.
— Вот этот мальчик?
— Успокойтесь, барон,— сказал Баталов. — Это моя работа.
Немец смотрел на него широко раскрытыми застывшими глазами.
— О майн готт! — Барон потрогал чисто выбритый холеный подбородок и обратился уже к Коржову: — О! Русский командир! Если у вас и остальные пилоты таковы, я могу вас поздравить. Я очень рад, что не уничтожил этого мальчика. Вы же понимаете, в чем дело, — перевел он глаза на Баталова, — вы гениально ушли от моей первой трассы. Таким точным маневром от меня еще никто не уходил. Вы сделали вот так, — показал полковник ладонями, — и моя трасса прошла вот здесь. А потом я зашел снова, уже с хвоста, и вас уже ничто бы не спасло, если бы не ваш простой, но такой ошеломляющий маневр. В вашем гороскопе действительно есть счастливая звезда. Мой добрый совет: переучивайтесь на истребитель, и мы когда-нибудь встретимся в воздухе, как два рыцаря. Я тогда возьму реванш, но твердо обещаю, что не буду добивать вас в воздухе, если вам удастся выброситься на парашюте. Мой «туз» еще сразится с вашим «петухом».
— Успокойтесь, барон, этого уже никогда не случится, — повел бровями комиссар Авдеев.
— Но почему? — удивился немец.
— Потому что вы уже отвоевались.
— Ах, это!
Коржов с интересом наблюдал за асом. Что-то необычное было в его поведении. Коржову уже приходилось присутствовать несколько раз на допросах пленных фашистских летчиков. Эти допросы являли собой унылую картину. Гитлеровцы однообразно, как в плохом театре на репетиции, выбрасывали правую руку вверх, кричали: «Хайль Гитлер!», «Русским капут!»,
«Москва падет!», «Хайль блицкриг!». Некоторые даже пытались петь гимн «Великая Германия». Этот же, как спортсмен, в диком азарте говорил только о воздушных боях и расхваливал себя как аса. Но все равно он был такой же коричневой чумой, потому что по-пиратски жалил наши самолеты и от этого приносил не меньше вреда.
— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — хмуро спросил Коржов.
— О, — улыбнулся немец, — это заслуга не столько моя, сколько моего фатера Бруно Корнова. Генерал Корнов побывал на вашей земле в первую мировую войну и даже несколько месяцев находился в плену.
— Вы теперь разделили его участь, — колко заметил Авдеев.
Барон посмотрел на него, как на несмышленыша, и прощающе усмехнулся:
— О нет! В плену не я. Половина Советского Союза у нас в плену: Украина, Белоруссия, западная Россия. Не будьте идеалистами. Скоро мы нанесем последний удар.
— Вздор! Геббельсовская пропаганда! — оборвал его Коржов.
Барон удивленно пожал плечами:
Поделиться книгой: