Помоги проекту - поделись книгой:
О ЛЮДЯХ БОЛЬШОГО ПОЛЕТА
«Пятым океаном» зовется бескрайнее воздушное пространство. Неисчислимы подвиги, совершенные нашими прославленными авиаторами в годы минувшей войны и в мирное время. Жизнь людей, покоряющих «Пятый океан», их яркий и содержательный внутренний мир, высокая нравственная чистота и беспредельная преданность своему социалистическому Отечеству — вот одна из благороднейших тем литературы, призванной воспеть красоту и гордость нашего современника.
Я давно слежу за творчеством Геннадия Семенихина. Несколько лет назад мне довелось прочитать его роман «Над Москвою небо чистое», о суровом 1941 годе и о том, как в тяжелых воздушных боях летчики-истребители отстаивали столицу нашей Родины Москву. В этом произведении за внешним лаконизмом встает яркая и правдивая картина первого года войны. Автор изобразил этот период как время небывалого героизма, проявленного советскими людьми в решительной схватке с врагом.
Большой популярностью пользуется и другой роман писателя — «Космонавты живут на земле», за который автору была присуждена литературная премия Министерства обороны СССР.
В том, что писатель сделал авиационную тему основной в творчестве, есть определенная закономерность. Четверть века прослужил он в рядах славных Военно-Воздушных Сил. В годы Великой Отечественной войны участвовал в боевых действиях штурмовой и бомбардировочной авиации.
После войны писатель работал военным журналистом и не порывал связи с авиацией, с ее мужественными людьми.
И вот передо мною новая книга Г. Семенихина — повесть «Взлет против ветра», в которой рассказывается о жизни военных летчиков, об их интернациональной дружбе, об ответственности за охрану воздушных рубежей.
Водить в небе современный сверхзвуковой истребитель, пилотировать его на огромных скоростях и высотах — дело нелегкое, требующее и больших познаний, и хороших волевых качеств. Очень сложной стала современная боевая техника. Кабина нынешнего реактивного истребителя — это в подлинном смысле лаборатория, и человек, сидящий в ней, должен обладать знаниями инженера. Каков его внутренний мир, каково отношение к замечательной среде, в которой он вырос и воспитался, — вот те вопросы, на которые отвечает автор в этом произведении.
Герои повести «Взлет против ветра» выписаны зримо и убедительно. Это прежде всего генерал Баталов, прославленный ас Великой Отечественной войны, отдающий всю свою жизнь делу обороны Родины, и его сын Аркадий, который, окончив военное училище, становится также летчиком, чтобы продолжать дело своего отца.
Интересны и другие образы: политработника Пушкарева, Андрея Беломестнова, адъютанта Староконя, немецкой коммунистки Хильды Маер и бывшего фашистского летчика полковника фон Корнова, который, прежде чем стать подлинным борцом за новую Германию, проходит тяжелый, мучительный путь прозрения.
Геннадий Семенихин в одной из глав повести довольно четко сформулировал свою авторскую концепцию.
«Взлет против ветра» — это не только дань аэродинамическим законам. Это та особая сопротивляемость, без которой не живет и не побеждает авиатор. И не только в воздухе, но и на земле, потому что очень важно, чтобы высокой была у летчика сопротивляемость в жизни, несмотря на самые сложные и самые тяжелые потрясения. И человек, обладающий настоящей летной закалкой, обязательно побеждает в этих случаях, и победа его всегда похожа на гордый взлет истребителя против ветра».
Закрывая последнюю страницу книги, думаешь о том, что нет в голубых бескрайних просторах воздушного океана таких испытаний, которые оказались бы не по плечу нашим замечательным советским летчикам!
ПОВЕСТЬ
ЛЕЙТЕНАНТЫ ПРИЕХАЛИ
Древние стенные часы отсчитали одиннадцать ударов.
Седой и почти квадратный майор — такими широкими были его плечи и коротким туловище — распахнул дверь в мансарду и коротко объявил:
— Ось тут и переночуете, товарищи лейтенанты. Комната, бачите, какая прибранная. То девочки из гарнизонной гостиницы для вас постарались. Когда расположитесь, ты, Аркадий, до батьки зайди. Побалакать с тобою хочет.
Тот, кого назвали Аркадием, сероглазый лейтенант с нежным смугловатым лицом и зачесанными назад темными волосами, утвердительно кивнул головой. Мягкая улыбка тронула его рот, и от этого на щеках появились ямочки.
— Понятно, дядя Тарас.
— Я теперь вам не дядя Тарас, если прибыли служить в нашу Группу войск, а майор Тарас Игнатьевич Староконь. Да еще гвардии в придачу. Вот так! — внушительно поправил квадратный майор и неодобрительно пошевелил седыми бровями, закрывая за собою дверь. Его удаляющиеся шаги замерли всамом низу лестницы.
Лейтенанты переглянулись и дружно расхохотались.
— Ничего не понимаю, — сказал второй лейтенант, обращаясь к Аркадию. — То .он твоего отца, самого командующего, «Антошей» именует, да еще и на «ты», то запрещает тебе называть себя дядей Тарасом.
— Поймешь, — возразил Аркадий, зевнув от усталости. — Все впереди.
— А как он на меня посмотрел! Я так и ожидал, что вот-вот гаркнет: «Лейтенант Беломестнов, как стоите!»
— Он не гаркает, Андрей. Он добрый.
В комнате, приплюснутой шиферной крышей, стояли две койки, заправленные свежевыстиранным бельем, на тумбочках — в хрустальных вазах душистые розы с поблескивающими капельками воды на лепестках. Было душновато. Аркадий шагнул к окну и распахнул створки. Слабый порыв ночного ветра донесся до него, и звездная россыпь заполонила глаза. В разжиженных лунным светом сумерках еле угадывались островерхие крыши маленького немецкого городка. Часы на ратуше пробили двенадцать. У калитки особняка сменялись часовые, и прозвучало традиционное: «Стой, кто идет?» «Все-таки это не дома, если часовой охраняет в ночное время жилище командующего» , — вздохнул Аркадий. Полузакрыв глаза, он с наслаждением втянул в себя прохладный воздух и вдруг со всеми подробностями вспомнил прошедший день. И то, как они с Андреем Беломестновым долго летели на синем «Ан-24» из Москвы в этот далекий гарнизон, а потом тряслись в газике, когда ехали с аэродрома в штаб Группы, и как встретил их у калитки торжественный Староконь, и как выбежал навстречу отец в парадном кителе, тяжелом от орденов и медалей. Он хотел обнять сына с наигранной суровостью, но что-то дрогнуло в чертах его бритого, властного лица.
— Докладывай по-настоящему,—делая шаг назад, потребовал генерал-полковник авиации и нахмурил брови, чтобы хоть этим движением на лице как-то прикрыть свою радость, растерянность и предательскую готовность всхлипнуть.
А потом ужин в большой просторной гостиной, который, судя по богатому столу, заранее готовил хозяйственный Староконь. В кресле хозяина — отец, по обе стороны стола — гости. Их было четверо, если не считать самих лейтенантов и адъютанта Староконя. Начальник политотдела Пушкарев, невысокий, плотно сложенный генерал-майор авиации, не человек, а сплошной огонь — до того рыжими были у него волосы, лицо и даже шея от веснушек; невысокий полковник с залысинами и длинным узким лицом, оказавшийся старшим офицером отдела кадров и сослуживцем отца еще с военных лет; и двое немцев; сухощавый голубоглазый мужчина и уже немолодая женщина в светлом с неяркими полосками костюме, строго застегнутом на все пуговицы. У нее было добродушное полное лицо, в меру модная для ее возраста прическа, полные губы и карие, быстро схватывающие все окружающее глаза, щеки с ярким здоровым румянцем.
— Это Хильда Маер, мой надежный товарищ. Секретарь окружкома партии,— ласково улыбаясь, представил ее отец. — Знакомьтесь, товарищи лейтенанты, с нашими замечательными немецкими друзьями.
На тыльной стороне правой ладони Хильды Маер Аркадий заметил коричневый след глубокого ожога.
Наплывом голосов вставали в памяти Аркадия не смолкавшие ни на минуту остроты и тосты. Искоса он поглядывал на широкую, чуть сутулую спину Андрея Беломестнова, его крепкий, по-спортивному подстриженный затылок и не без тревоги думал: «Неужели отец забудет, ведь Андрюшка же заслуживает персонального тоста». Но отец не забыл. Когда еще раз налили «по полной», он пригласил всех подняться.
— Этот тост надо пить стоя, — сказал отец. Он так напряженно глядел в бокал с шампанским, словно хотел пересчитать лопающиеся пузырьки. — Этот тост тройной, — прибавил он.
— Тройная бывает уха, Антон Федо-сеевич, — хихикнул малость. захмелевший кадровик.
— Молчи, Однолюбов, — строго осадил его генерал Баталов. — Молчи, потому что начало моего тоста нельзя произносить под шуточки. Я вас всех призываю выпить за погибшего перед самым штурмом Берлина моего лучшего друга подполковника Александра Беломестнова... его тут знают кроме меня лишь двое: Староконь и Однолюбов. Богатырский был летчик. Оно бы водку за память о нем надо пить, а не шампанское, но мы люди без предрассудков, и заменять напиток я вас не призываю. Я хочу в одном тосте соединить бессмертие подвига и радость жизни. Предлагаю выпить за моего погибшего друга Сашу, за его жену, чудную женщину Елену, за судьбу ее трудную и за их сына, сидящего за нашим столом лейтенанта Андрея Беломестнова, прибывшего вместе с моим сыном в наши края продолжать в небе судьбу отца.
Генерал выпил, потом каким-то быстрым и резким движением отодвинул от себя тарелку с едой. Густые брови, будто крылья уставшей птицы, тяжело опустились. На какое-то время он выключился из общей беседы. В серых глазах появился мрачный оттенок. Ему представился разлившийся весною Одер, зеленеющий берег, опутанные проволокой Зееловские высоты и тот их совместный с Александром Беломестновым последний полет. Баталов жестко подумал: «Нет, не надо! Даже вспоминать об этом не надо. Ведь те минуты никогда уже не вернешь и ничего не исправишь!»
У Андрея заблестели глаза, но он ни одной слезинки не пролил, с достоинством ответил на тост. «Боксерская выдержка!» — подумал о друге молодой Баталов.
Около одиннадцати часов немцы встали из-за стола и, сославшись на дальнюю дорогу, стали прощаться. Отец и Аркадий вышли их проводить. Антон Федосеевич поцеловал Хильде Маер руку, и немка восхищенно засмеялась.
— О генерал! Вы сегодня есть самый галантный кавалер из всех присутствующих. — Аркадию она протянула пухлую ладонь, и, пожимая ее, он ощутил под пальцами твердое обручальное кольцо.
— О товарищ генерал! — воскликнула немка. — Дизер ист Геракл. Ирер юнге, зо?
— Так и должно быть, товарищ Хильда,— самодовольно засмеялся отец. — У старого Геракла должен вырасти молодой Геракл.
Немка весело его перебила:
— Но не развивайте свою мысль, генерал... Зевс на вас за такую саморекламу может, как это дальше... быть рассержен.
Заработал мотор, и «Волга» плавно скользнула в ночь. На повороте фары вырвали из мрака кусок магистральной улицы и поплыли, обдавая желтым рассеянным светом фасады домов. И они остались одни: отец и сын. Да ещё часовой, застывший рядом под темным грибком.
— Постоим немного, подышим?— предложил старший Баталов.
Аркадий приблизился к нему и молча ткнулся непокрытой головой в твердое плечо. Тяжелая рука командующего стала невесомой и нежной, перебирая мягкие волосы сына.
Помолчали. Звездное небо теплым куполом висело над ними.
— Папа, кто у нее муж?— спросил неожиданно Аркадий.
— У кого?— не сразу догадался генерал.
— У Хильды Маер.
— Ах, у Хильды. У нее нет мужа, сынок.
— А как же обручальное кольцо?
— Разве ты не заметил, какое оно потускневшее?
— Ну и что же?
— Оно не из золота. Хильда обручилась в концлагере. Кто-то из узников смастерил это кольцо. Хильде сейчас под пятьдесят. У нее двое взрослых детей, сын и дочь. Сталевар и талантливый врач-педиатр. А кольцо... В сорок третьем году в тюрьме Шпандау гестаповцы расстреляли ее мужа коммуниста Вернера Маера. Хильду освободили из концлагеря Заксенхаузен наши войска весной сорок пятого. Еле поставили на ноги. Не правда ли, ей идет этот элегантный и достаточно модный светлый костюм?— спросил он грустно.
— Да, отец. И улыбка. Она улыбается, как все наши русские женщины от Владивостока до Тулы.
— Но под этим костюмом половина ее тела в шрамах. Так мне по секрету сказала однажды ее сестра.
— От пыток?
— Да, сынок. И еще запомни: Хильда — это человек, готовый в любую минуту капля по капле отдать всю свою кровь и жизнь за наше общее дело. Понял? Капля по капле.
Сын промолчал. Необъяснимое щемящее чувство жалости вдруг навалилось на него. Оно и раньше уже не однажды врывалось в его очень коротенькую жизнь, может быть, оттого, что значительную часть ее он прожил самостоятельно, лишенный материнской ласки, а иногда и отцовского совета, потому что по горло занятому Антону Федосеевичу не всегда удавалось присматривать за сыном. Бывало, набивал в этой жизни шишки, спотыкаясь на ее неровностях, но вставал самостоятельно и только потом сообщал в коротеньких письмах об этом отцу, если находился вдали от родительского крова, чаще всего пытаясь окрасить эти сообщения в юмористические тона.
Они молчали. За ярко освещенными окнами особняка раздавались веселые голоса и смех оставшихся гостей, в темном небе ярче обозначилась зябкая луна.
— Прости меня, сынок,— внезапно произнес Антон Федосеевич каким-то усталым, старческим голосом.— Я так перед тобою виноват.
— В чем же, отец?— с усилием усмехнулся Аркадий.
— В том, что одного-одинешенького пустил тебя в плавание по жизни, не сумел быть рядом, держать под своим крылом.
— А разве инкубаторные цыплята крепче настоящих?— насмешливо спросил сын.
Антон Федосеевич сердито шагнул в сторону, будто устыдившись неожиданного порыва нежности.
— Я тебе все-таки родной отец, а не инкубатор. Ладно. Пошли. Хозяину нельзя надолго оставлять гостей без внимания.
...Прохладный ветерок плеснулся из открытого окна в лицо Аркадия, и тот передернул плечами.
— Озяб, что ли? — снисходительно спросил Андрей Беломестнов, возвращая его к действительности.— Как хочешь, друг мой Аркадий, а я намерен отдохнуть. — И, зевнув, сразу же стал разбирать постель.
— Будешь спать?
— Нет. Просто с мыслями хочу собраться, а это в горизонтальном положении удобнее.
— Подожди меня, Андрей, я от отца вернусь скоро.
— Идет, — согласился Беломестнов, но вдруг озадаченно воскликнул: — Однако посмотри-ка. Какая оригинальная фотография! Кто это?
В дальнем, плохо освещенном углу мансарды Аркадий увидел большой фотоснимок под стеклом в бамбуковой рамке. Остроносый истребитель с нарисованным на фюзеляже червонным тузом и возле него худощавый поджарый летчик в кожаном шлемофоне и накинутом на твердые плечи реглане. Голова запрокинута, дерзкие миндалевидные глаза нацелены в небо.
— Ас какой-нибудь из батиных приятелей,— зевнул Аркадий.
— Да нет, ты не разглядел. Подойди ближе.
Баталов шагнул к рамке и увидел отчетливо получившиеся на фотографии' два Железных креста на груди пилота.
— Фю-и-ить! — воскликнул Беломестнов.— Может быть, это и ас, да только не советский. Это же фашистский летчик.
— Барон фон Корнов. Отто Корнов, — прочел Аркадий мелкую надпись под фотоснимком, которую его друг не заметил.
— Странно, — проворчал Беломестнов. — Почему же твой отец не вышвырнул к чертям этого гитлеровца?
Аркадий посмотрел на запылавшее гневом лицо друга и засмеялся.
— Нельзя ему выбрасывать фотографию. Это особая история. Вернусь от отца — расскажу.
•— Ты звал меня, папа? — спросил Аркадий, входя в небольшую комнату на втором этаже, служившую отцу и кабинетом и спальней.
Генерал сидел за большим письменным столом и делал какие-то пометки на листке перекидного календаря. Был он в модной нейлоновой рубашке с короткими рукавами, серых пижамных брюках и тапочках на босу ногу. Сильные крупные лопатки шевелились оттого, что он писал.
— Подойди ближе, Аркадий, — сказал генерал не оборачиваясь.
Сын приблизился и опустил подбородок на левое отцовское плечо. Увидел лежавшую перед отцом раскрытую красную папку и под нею еще одну, такую же точно.
— Что это?
— Ваши личные дела, сынок. Твое и Андрея.
— И что из них явствует?
Отец ладонью потрепал его по худой щеке.
— Явствует, что вы ой какие еще желторотики.
— Шутишь или всерьез?
— Командующий, да еще в звании генерал-полковника авиации, едва ли будет шутить, разговаривая с лейтенантом о назначении на должность.
— Но отец может?
— Отец может, капитулирую!
Аркадий бросил короткий взгляд на отца — увидел совсем близко от себя седой висок и вспухшие веки. Синяя нехорошая жилка дергалась под глазом.
— Нездоровится тебе, отец?
— Бывает. Но людям это не показываю. Только тебе могу по секрету — единственному наследнику.
Поделиться книгой: