Помоги проекту - поделись книгой:
А потом преступник попался сам. Средь бела дня вдруг отчаянно затрубил мамонт Вася. Служители сбежались к мамонтятнику, Рувим Есич с питомцами тоже поспел. Бурый гигант топтался на месте, размахивал хоботом и всячески привлекал внимание. А во рву, окружающем выгул, плескался и орал невидимый зверь, отчаянно царапая бетонный бортик, в попытках выбраться. Побежали за сачком и граблями, сунули в ров метлу — тщетно. Кто-то явно тонул и по мере того, как намокала шерсть становился видимым, толстопопым и остромордым. Близнецы не выдержали — скинув курточки, они один за другим сиганули в ров. Шустрый Кеша ухватил воришку за шкирку, Гоша вцепился в воротник рубашки брата, а мамонт вытянул хобот, помог обоим подняться наверх.
Виновник торжества верещал, булькал и пытался вырваться, но его конечно никто не выпустил. Воришкой оказался жирный енот, судя по выражению мордочки, не испытывающий ни капли раскаяния. Почесав в затылке директор даже вспомнил, что с год назад один нетрезвый товарищ приволок в зоопарк бесхозного детеныша, якобы подобранного в Псебае, и заломил за животное такую цену, что пришлось выгнать без разговоров. Славная вышла месть…
Спасенный енот дрожал, облизывался, и по мере того как сох, становился прозрачней. Еще немного и исчезнет опять! Положение спас ветеринар Коркия — он всегда носил с собой маленькую аптечку и, недолго думая, облил зверя зеленкой. Масса висящих в воздухе расплывчатых клякс смотрелась жутко, но по крайней мере давала представление — где находится хулиган. Еноту обеспечили персональную клетку, накормили от пуза, назвали Штирлицем и стали думать — что же с ним делать дальше. Выпускать в экспозицию пятнистое нечто — зрители не поймут. Держать взаперти невыгодно, да и бессмысленно — здесь зоопарк, а не сиротский приют. Выпустить в лес — сдохнет, холодно здесь еноту. Усыпить? Будь енот больным или агрессивным, директор бы задумался, но молодым здоровым животным всегда старались сохранить жизнь. Если б Штирлица удалось предъявить публике… Ветеринар Коркия тщательно обследовал зверя, но причины невидимости установить не смог — скорее всего неизвестные науке водоросли или грибки поселились в пушистой шерсти воришки, разглядеть их в микроскопе по понятным причинам не удалось. А брить енота наголо ради эксперимента не позволил директор.
Положение спасли близнецы — они попросили взять воришку на поруки, клятвенно обещая, что никаких проблем Штирлиц более не доставит. Директор подумал и согласился — других вариантов он тоже не видел.
Мальчишки стали поочередно навещать пленника, таскать ему вкусняшки, играть и разговаривать. Носить шлейку боец невидимого фронта согласился, хотя и без удовольствия, а вот от бубенчика на шее наотрез отказался. Зато начал откликаться на кличку и подходить на зов. Близнецы стали выводить енота погулять вдоль пруда, утащили показать в школу, потом в кружок при Доме Пионеров. А в один прекрасный день явились в зоопарк вместе с мамой, согласной на все, включая енота в городском доме. Директор тихонько вздохнул «шум и срам» — и немедленно согласился. Благо Штирлиц не числился на балансе, обошлось без лишних бумаг. Енот с возу — ковчегу легче.
Директор тяжело вздохнул, закрыл дверь за счастливыми юннатами и погрузился в бумаги. Неопознанная серая птичка уже пять лет занимавшая угловой вольер птичника кажется оказалась фениксом и со дня на день собиралась переродиться. Только этого зоопарку и не хватало!
Человеческий портрет
Мартышка Лола была до крайности бестолковой особой. Когда смотрительница обезьянника, строгая Эмма Францевна, впервые увидела измученную перевозкой тощую самочку с огромными выразительными глазами, она не задумываясь окрестила новенькую Лоллобриджидой. Однако, как показала жизнь, мартышка ничем не походила на знаменитую актрису.
Она принадлежала к редчайшему виду рунгвецибус — во всем мире уцелело лишь несколько сотен некрупных разговорчивых обезьян с длинной шерстью цвета молочного шоколада. Ее супруг, нелюдимый самец Максимка достался зоопарку от вдовы одного капитана дальнего плавания и сперва был принят за бородатого мангабея, но Эмма Францевна запросила каталог и безошибочно оттипировала приобретение. Отыскать ему пару оказалось непросто, однако директор задействовал старые связи, и из Франкфурта в багажном отсеке прилетело в Москву дрожащее перепуганное создание.
Первые дни Лола жалась в угол, хрюкала и бурчала на все попытки наладить контакт. Затем понемногу освоилась (пшенная каша с тыквой и сладкие булочки усмиряли и не таких трусишек) и развернулась во всей красе. Она оказалась великолепной прыгуньей, проделывала сумасшедшие кульбиты на подвешенной к потолку шине, жонглировала фруктами, висела под потолком, уцепившись задней лапой за прутья, метко обстреливала разгневанную Эмму Фридриховну косточками от вишен, часами вычесывала густую шерсть… в общем делала все что угодно, кроме близкого знакомства с супругом. Максимка, впрочем, тоже не дорожил подругой — пожилой самец больше любил посидеть на солнышке, неспешно жуя мандарины долька за долькой. Обезьяны не чистили шерсть друг другу, спали порознь и едой не делились. Поэтому несчастье и произошло.
Обычно внимательная Эмма Францевна не заметила, что Лола располнела и стала чуть неуклюжей. Роды случились ночью, в самый глухой час. Надежного убежища в клетке не оказалось. Неопытная самка занервничала, а когда поутру сюрприз обнаружили и в вольер забрался служитель, чтобы пересадить мать и дитя, впала в истерику. Как безумная Лола носилась по потолку и стенам, уворачивалась от сачков и петель, визжала, орала и хрюкала. В момент одного из кульбитов детеныш сорвался и упал на бетонный пол.
Неизвестно, кто горевал больше — несчастная обезьяна или Эмма Францевна. Рунгвецибусы редко размножаются в неволе, потерять малыша — все равно, что уронить в водосток лотерейный билет с миллионным выигрышем. Смотрительница дневала и ночевала подле клетки, утешала непутевую мамашу, пела ей про милого Августина и кормила с ладони жирными мучными червями. Педантичная немка не слишком надеялась на удачу, однако не прошло и полугода как Лола снова отяжелела. И в положенный срок разрешилась (о, чудо!) сразу двумя прелестными рунгвецибусами.
Позволить зоопарку потерять детенышей еще раз Эмма Францевна не собиралась. Мамашу напоили снотворным, малышей изъяли и перевели в ясли для молодняка на выхаживание. Там заботливые практикантки выкармливали их из бутылочки, обогревали пузырями с горячей водой, носили на руках и баловали изо всех сил. Обаятельные мартышата покорили весь персонал, они хорошо кушали и прекрасно росли.
С Лолой же вышло скверно. Обнаружив пропажу детенышей, обезьяна впала сперва в буйство, а затем в тихое помешательство. Она часами вопила, скребла пол, трясла двери, пыталась нянчить и кормить грудью то кабачок, то кочан капусты. По совету ветеринара Зеева в клетку подложили плюшевую собачку. Увидев «детеныша» Лола схватила его, забралась на самый верх вольера, начала вычесывать плюшевую шерсть, и вдруг уронила игрушку на бетонный пол. От вопля матери вздрогнули стены, но собачка совершенно не пострадала. Заполошная Лола прижала к себе игрушку и больше не отпускала ни днем ни ночью. Мартышка ела, спала, купалась в большом корыте и даже проделывала акробатические трюки на шине, прижимая к себе собачку, замызганную и грязную. Максимка ее не интересовал, самка скалила зубы, стоило самцу приблизиться к «детенышу», била его и кусала. Пришлось рассадить пару.
Лола осталась жить в отдельном вольере с собственным домиком. Она по-прежнему ловко висела под потолком и раскачивалась на канатах, но проделывала кульбиты все реже, предпочитая греться на солнышке и нянчить собачку. Посетителей привлекала красота редкого рунгвецибуса, мартышку же люди не занимали. До одного весеннего дня, когда у клетки разразилась детская драка.
Мальчишки-школьники в одинаковых синих костюмчиках окружили сверстницу, щипали ее, дергали за косички, сыпали на голову грязный песок. Девочка пыхтела и защищалась, но нападающие превосходили ее числом.
— Вот тебе! Получай! Уродина! Обезьяна! Обезьяна вонючая!
Лола удивилась. Мартышка знала — обезьяна это она, Лола. А еще стадо макак, клан павианов, семья колобусов и шимпанзе Улугбек. Человеческий детеныш на обезьяну совершенно не походил. Девочка как девочка, щупленькая, белозубая, большеглазая, с густым коротким мехом на голове. Только кожа не бледная как у обычных людей, а нормального цвета — совсем как мордочка бестолковой мартышки.
…Почему у простого советского кровельщика Ивана и швеи-мотористки Анюты родился черный младенец, не знал никто. Иванова бабка, знойная официантка в припортовом кафе Одессы могла бы подсказать, но о возлюбленном из Сенегала она молчала до самой смерти. Сын родился белокожим. Внук тоже. А вот с правнучкой не повезло.
Увидав кофейное личико в белом конверте Иван заявил «это не мой ребенок» и в тот же день съехал назад к матери. Анюта осталась одна под градом насмешек, сплетен и липкой противной жалости. Невзирая на советы родни, женщина не сдала ребенка в детдом, пеленала дочку, кормила и даже пробовала любить, но получалось плохо. Ненасытный, буйный и бойкий младенец вместе с молоком высасывал силы у матери.
Анжелика (так назвали дитя) постоянно хотела внимания, дергала мать, лезла к ней на коленки, теребила за платье. А Анюта уродилась малахольной и вялой, у нее едва хватало сил поспевать на работу к восьми и кое-как отсиживать смену. Груз безвинной вины придавил женщину намертво, она отстранялась от дочери и, порой, глядя на смуглое тельце, распростертое в скомканных простынях, мечтала, чтобы несчастная обезьянка никогда не рождалась. И бедность в доме стояла лютая, на одну зарплату поди прокорми двоих, и кран капал и лампочки то и дело перегорали. Что за жизнь?
В садике Анжелику невзлюбили с первого дня. Воспитательницы чурались ее, ставили в коридоре на тихий час и с боем заставляли доедать ненавистный молочный суп. Дети почуяли чужачку и подружились против нее. Не помогали ни слезы, ни драки со сверстниками, ни несомненный талант — Анжелика здорово пела, но ни разу не выступала, даже на елке.
Когда дочке исполнилось пять, Анюта познакомилась с хорошим человеком. Увидел женщину с сумками, помог донести, засиделся за чаем, да так и остался. Пусть постарше, приезжий и жизнь его потрепала, зато солидный, баранку крутит, не пьет, не бьет — замахнется, бывает, но кулаком или за волосы — ни-ни. Борщи Анютины нахваливал, пирогов требовал по воскресеньям, денег давал. Поговаривал и о женитьбе… Одно его не устраивало — обезьяна в приличном доме.
Надо отдать мужику должное — девчонку он тоже не бил. Просто отпихивал от себя, если чернуха вдруг подходила близко, запрещал ей сидеть за общим столом и показываться на глаза без спросу. И настрого наказал Анюте ни копейки из его денег на уродку не тратить. Поплакав, Анюта разобрала кладовку и сделала дочке детскую размером с хороший шкаф. В первый класс Анжелику собрала, продав обручальное кольцо и последние серьги. Пальто сшила из бабкиной старой шинели — даром что ли швея? И упрямо отказывалась сдать девчонку в детдом или хотя бы в интернат на пятидневку. Мужик пожимал плечами. Работящая, добрая и старательная Анюта его устраивала, если б не обезьяна, давно бы расписались. Он надеялся, что тетеха вскоре затяжелеет, и новый ребенок сделает ее сговорчивее.
В школе девочке стало чуть легче. Комсомолка учительница оказалась выше предрассудков, она отметила явные способности девочки и ставила ее в пример. Анжелика быстро выучилась читать, рисовать в прописи неуклюжие буквы, солировала на пении и обгоняла мальчишек на физкультуре. Но белее от успехов, увы, не стала. Неудивительно, что вскоре нахалку начали поколачивать и обзывать втихую, подальше от строгого взгляда классной.
На экскурсию в зоопарк детей повела воспитательница продленки — брезгливая и раздражительная особа. Она кое-как сбивала в кучу галдящее стадо и не сразу спохватилась, что Анжелика пропала. А заметив, раскудахталась и послала мальчишек в разные стороны — отыскать эту глупую обезьяну…
Драчунов распугал прохожий, заплаканная девчонка осталась рыдать на усыпанной гравием дорожке. Лола не выдержала. Открыть замок клетки — минутное дело, если в домике припрятан железный прутик. Утащить брошенного детеныша и прикрыть за собой дверь — тем паче. Ишь повадились маленьких обижать!
Девочка поместилась в домике целиком. Она всхлипывала и вздрагивала. Лола тесно прижалась к малышке и перебирала ей шерсть на голове, пока Анжелика не задремала. Потом осторожно протиснулась наружу и уселась на канат сторожить.
Вскоре в зоопарке поднялась суета — люди бегали по дорожкам и звали кого-то, заглядывали во все углы. Поиски ни к чему не привели — детеныш проснулся от шума и тихонько ворочался в гнездышке, но наружу не вылез. А Лола безмятежно покачивалась на канате, грызла яблоко — ходят тут всякие, отдыхать мешают. Суета унялась лишь к закату.
Служители пошли по клеткам, раздавая животным ужин, проверили засовы (наивные!) и отправились восвояси. Сторож Палыч, насвистывая в усы, неторопливо прогулялся вдоль клеток и отправился дрыхнуть в сторожку. Припозднившийся Рувим Есич торопливо пробежал по центральной аллее, прижимая к боку локтем сверток плакатов. И зоопарк опустел до утра. Наступило звериное время.
Хором завыли волки, рявкнул лев Тамерлан, зарычал недовольный Раджа, ухнул филин. Мимо вольера прошлепал, одышливо кхекая, пожилой шимпанзе Улугбек — его манила библиотека, новый номер «Науки и жизни». Весело проскакали еноты — мама Пуся и трое пока безымянных хвостатых бандитов отправились на прогулку. Куница Флейта прокралась в тенях — по ночам она выходила поохотиться на зоопарковых крыс. А лемур Филофей просто любил принять лунную ванну и поваляться в серебристых лучах.
Ласковым хрюканьем Лола разбудила детеныша и помогла спуститься. Первым делом обед! Мучных червей и мышат девочка не оценила, а вот на фрукты налегла только так. И засмеялась от радости, вонзив зубы в сочную мякоть манго — она ни разу не пробовала такой вкуснятины. Затем последовал обязательный туалет — Лола вычистила всю шерсть новоявленной дочки, обтерла все пальчики и старательно вылизала ей уши. Хихикающая девочка не сопротивлялась — кажется ей понравилась новая мама.
Лазать по канатам Анжелика конечно же не умела, но училась она очень быстро, бесстрашно карабкалась, цеплялась и перепрыгивала. Подвешенная шина оказалась идеальным полем для экспериментов — повисеть, зацепившись ногами или руками, кувырнуться через борт колеса, закрутиться вокруг цепи — до чего же чудесно! Счастливая Лола хрюкала и притявкивала, прыгая следом и страхуя детеныша. Без падений конечно не обошлось, Анжелика рассадила коленку и ободрала ладонь, но не заплакала и покорно позволила обезьяне зализать ранки.
Девочке было так весело, как никогда в жизни — она могла делать что заблагорассудится, вволю прыгать и лазать без бесконечных «иди сюда, упадешь!», ее чумазые щеки не мыли холодной водой и не вытирали жестким полотенцем, ее смуглая кожа и розовые ноготки никого не смущали. И настоящая живая обезьяна обходилась с ней ласково, обнимала и гладила так, как никогда не умела усталая мама. Умаявшись от ночных игр, Анжелика прикорнула прямо на полу, на душистом сене, но Лола растолкала детеныша и заставила подняться в домик. До рассвета они проспали прижавшись друг к другу спинами, с первыми лучами мартышка протерла глаза и вылезла наружу — стеречь.
Идиллия продолжалась четыре дня. Лола собирала для девочки печенье и конфеты, брошенные сквозь решетку щедрыми посетителями, откладывала с кормежки фрукты и овощи. Ловкости Анжелике оказалось не занимать, она научилась перескакивать с каната на канат, висеть под потолком и балансировать на шаткой веревке. Играть в «поймай яблоко» и «скорчи рожу» ей нравилось, тихонько подкрадываться и дергать за хвост Лолу — тоже. И перебирать обезьянью шерсть она не брезговала, разве что блох не ела, а давила и, морщась, выбрасывала. Сердце девочки понемногу оттаивало, раны затягивались, она больше не кричала во сне. И расплакалась только раз, вспомнив как мама сшила ей к новому году чудное платье снежинки, повесила ночью на спинку кровати, а на пол поставила туфельки, оплетенные серебряной мишурой. Зато в клетке не было противного, грубого чужого дядьки, пахнущего перегаром и табаком.
Тревогу забила Эмма Францевна — придя навестить питомицу, она увидела на полу клетки грязную плюшевую собачку. И обратила внимание на агрессию — Лола вроде бы мирно покачивалась на канате, но клыки то и дело показывались из-под верхней губы и хвост нервно бил по веревкам. Дело нечисто! С Максимкой рунгвецибуса рассадили полгода назад, но самка уже устраивала сюрпризы. Неужели третий детеныш?
— Умничка, Лола, хорошая девочка! — похвалила Эмма Францевна мартышку, угостила ее печеньем и заторопилась в главный корпус, собирать бригаду.
Пить молоко со снотворным Лола отказалась наотрез, от сачков и сеток уворачивалась, визжа и используя всю доступную артиллерию. Поняв, что дело проиграно, мартышка забилась в домик и скалила оттуда нешуточные клыки. Пришлось снимать домик с крепления и разбирать на полу. Каково же было удивление немки, когда вместо ожидаемого детеныша в гнезде обнаружился перепуганный негритенок. Девочка так крепко вцепилась в обезьяну, что разнять их не представлялось возможным.
Срочно вызванный ветеринар Зеев велел всем людям отойти подальше от вольера, закрылся внутри и долго беседовал с девочкой и мартышкой. Понадобился не один час, прежде чем Анжелика разжала пальцы. Она в последний раз обнялась с Лолой, поцеловала обезьяну в заплаканную черную мордочку и медленно вышла из клетки навстречу матери.
Увидав, как счастливая Анюта хлопочет и квохчет над чернокожим ублюдком, мужик понял, что дело швах. Не отдаст, клуша. Он собрал вещи, грохнул об пол купленный зимой телевизор «Рубин» и исчез… на полтора месяца. Вернулся помятый и виноватый, пообещал не чудить больше и на Анжелику махнул рукой «Хай живет». Через год появился второй ребенок, рыжеволосый крепыш, весь в отца. Рождение сына окончательно скрепило семью.
Повзрослевшая Анжелика повадилась бегать в зоопарк по поводу и без повода. Угощать мартышку ей было нечем, но она просилась помочь, старательно подметала дорожки, сгребала палые листья и часами торчала у клетки. Озорница болтала с Лолой на понятном лишь им двоим языке, демонстрировала прыжки и кульбиты. Естественно Рувим Есич приметил смышленую девочку и позвал записаться в кружок. В юннатах девочка прижилась. Новых товарищей необычный цвет кожи не беспокоил, в зоопарке они повидали кожу любых цветов.
Первое время Анжелика огрызалась и рвалась в бой, защищаясь от выдуманных нападок. Пришлось оставить драчунью после уроков и доходчиво объяснить — все юннаты равны, хоть очкарики, хоть рыжие, хоть… любые. Обижать девочку в зоопарке не собираются, но и распускать кулаки не позволят. Урок Анжелика усвоила и проблем больше не доставляла. В остальном работала она хорошо, вела дневники наблюдений, чистила клетки и таскала мартышке вкусненькое в разумных пределах. Служители хвалили новенькую, Рувим Есич выписал ей благодарственную грамоту, Анюта повесила документ на стенку и тихо гордилась успехом дочери.
Казалось, будущее Анжелики предопределено — ветеринарный техникум, диплом и возвращение в зоопарк. Чопорная Эмма Францевна сумела преодолеть предубеждение и самолично занималась с новенькой, готовя девчонку в хозяйки обезьяньего царства. Руки правда потом мыла особо тщательно, зато учила на совесть. Но у судьбы оказались другие планы.
Дрессировщица Анжелина приехала в зоопарк в поисках нового львенка. Прогуливаясь в ожидании встречи с директором, она увидела девочку экзотической внешности, худую как перышко, фантастически грациозную и смелую до безрассудства — только очень отважный человек рискнет отчитывать медоеда, находясь в его клетке. Разговорить находку труда не составило, совпадение имен умилило — почти что тезки. Жаль дрессура девочку не манила…
После девятого класса Анжелика забрала диплом, собрала чемоданчик, трогательно попрощалась с Лолой и уехала поступать в Москву.
Мартышка перенесла разлуку на удивление легко. Эмма Францевна, немного подумав, отправила ее в общую клетку с другими Cercopithecinae. Общество обезьян и в особенности шустрых детенышей пошло Лоле на пользу, она охотно нянчила чужих малышей и почти ни с кем не ссорилась. С годами мартышка пополнела, но все так же рьяно ухаживала за роскошной шубкой цвета молочного шоколада. Она выглядела просто красавицей.
Про Анжелику позабыли и в зоопарке, и в городе. Матери она не писала, звонила дважды в году и навещать любимый дом не рвалась. У Анюты родился второй сын — совершенно нормальный, голосистый и похожий на мужа. Женщина растворилась в семье, успокоилась и расслабилась. Когда они вчетвером прогуливались по бульвару, люди оглядывались «повезло же с семьей».
Однажды под Новый год в зоопарк прислали афиши — гастроли столичного цирка, только одно представление. Среди пиратских страстей, дрессированных львов и экзотических танцев красовался номер «Внимание, Обезьяна!» — клоунесса-акробатка обещала чудеса ловкости под куполом цирка безо всякой страховки. Выдохнув неизбежное «шум и срам» Рувим Есич купил три билета в центральной кассе и в означенный день вместе с сестрой и внучкой уселся на неудобных скамейках.
На удивление представление оказалось приличным. Львы и тигры выглядели ухоженными и не смотрели на дрессировщицу голодными глазами. Фокусник исправно доставал кроликов из шляпы и распиливал надвое очаровательную ассистентку. Носатые и усатые вольтижеры лихо гарцевали на шикарных ахалтекинцах, гимнастка крутила море сверкающих хула-хупов, коверные под дружный смех публики танцевали «Лебединое озеро».
Обезьяну встретили аплодисментами и дружным хохотом — чернокожая девушка весело скакала под куполом, перепрыгивала с трапеции на трапецию, цеплялась «хвостом», подражая манерам суетливой мартышки. Она прижимала к груди плюшевую игрушку, оберегая словно дитя. С четырех сторон выдвинулись клоуны-охотники, вооруженные игрушечными ружьями. Бах! Бабах! Прыжки загнанной обезьяны становились все рискованней и отчаянней, зал замолчал. Вдруг игрушка выскользнула из руки акробатки и беззвучно свалилась в опилки. Ах! Молниеносное движение вниз оказалось сродни падению, смуглое тело распростерлось на арене, словно обезьяну только что подстрелили. Молчаливые клоуны собрались вокруг тела, медленно сняли шляпы…
Рувим Есич выдохнул и закашлялся. Женщины утирали слезы. Бравурная музыка подняла «труп» с земли, белозубая африканка раскланивалась и улыбалась, посылая публике воздушные поцелуи. Грязную плюшевую собачку Анжелика крепко прижимала к груди.
Маленькая штучка
В зоопарке живут разные звери. Одних знает весь зоопарк, от юннатов до сторожей — тигра Раджу, мамонта Ваську, шимпанзе Улугбека, неугомонную кошку Маньку. О других помнят лишь их служители и друзья — мартышка Лола, трудолюбивая ослица Гертруда, манул Петроний и десятки других зверей предпочли оставаться в тени. А четвероногую и пернатую мелюзгу зачастую едва считают.
У молоденького галапагосского черепаха не было имени. Он выглядел смешной маленькой штучкой в панцире, мирно жевал капусту и листья салата, копошился в террариуме вместе с другими незлобивыми травоядными черепахами. Случалось, соседи отталкивали его от кормушки или выпихивали из купальни, случалось и он сам колотил нахалов клювом или царапал когтистыми лапками. Но до серьезных драк дело не доходило. После сытной еды черепах выбирал себе местечко потеплее, по привычке ворошил мелкий песок, втягивал голову в плечи, закрывал глаза и погружался в сон. И просыпался.
…Под ногами у черепаха свивала кольца царственная кобра. На панцире осторожно переступали с ноги на ногу три белых слона. А над ними чуть заметно дрожал каменный диск Земли. Черепах видел только нижнюю сторону — острые выступы скал, корни гор, темные щели. Ни листочка, ни веточки, ни цветка — только базальт и пыль. Изредка со скалы срывался валун, с глухим стуком катился по панцирю и исчезал в нигде. Черепах любил, когда падали камни.
День и ночь не сменялись в блеклой изнанке мира, лучи солнца не пробивались сквозь облака на краях диска, тусклые звезды молча сетовали о неудачной судьбе. Ни еды ни питья трудникам не полагалось — лишь улыбчивый синекожий бог порою играл на флейте, поддерживая силы столпов Земли, да фламинго приносили капли росы, чтобы смочить иссохшие рты. Упрямый корабль прорвется за горизонт и рухнет с края, горячая кровь вулкана закапает сквозь расщелину, обжигая слонов, зашипит свирепая кобра — однажды я сожру мир. И опять наступает сонная тишина — только слоны тяжело дышат, да песок еле слышно осыпается вниз — шуррх, шуррх. Покрытые тонкой кожей веки смеживаются, клюв опускается, душа погружается в дрему…
Какой же уютной кажется клетка, до чего же вкусны хрусткие лоскуты капусты и горьковатая зелень, как же свежа вода! Черепах плескался в купальне до изнеможения, грелся на солнышке, ползал от края до края клетки, просовывал сквозь решетку лапы и наслаждался возможностью двигаться. Даже соседи по заключению на время переставали злить — они грохотали панцирями, скребли когтями, громко думали и издавали звуки. Правда беседам сородичи предпочитали пространные монологи о древности кланов и подвигах давних предков, но по сравнению с тишиной и это звучало неплохо. Довольный черепах посвистывал и всем видом выражал внимание. И рос — медленно, но упрямо.
Иногда он пробовал поделиться странными снами, но понимания не встречал. Соседи сперва сползались послушать, но поняв, что ни подвигов, ни родословных в рассказе нет, разочарованно разбредались. А пожилая индийская черепаха Сита время от времени пребольно кусала выдумщика за коротенький хвостик — всем известно, что на спине змея Шеша покоится его божественный отец риши Кашьяпа, а не какой-то безымянный ползун. На божественность маленький черепах с очевидностью не тянул.
Молодой крокодил Мальчик из вольера по соседству слушал черепаха куда охотней. Выспрашивал про бездонную пустоту пространства нигде, про тяжелые ступни слонов и сволочной нрав кобры, участливо кивал и поддакивал. И сетовал, что глуховат, плохо разбирает слова. Не мог бы уважаемый черепах подползти немного поближе, и еще чуть-чуть… Клац! Острые зубы крокодила тщетно скользнули по панцирю, оставив глубокие борозды, опыт оказался незабываем.
У жако Ромочки оказался иной интерес — дружба с выпускником гимназии сделала попугая занудой и скептиком. Он часами спорил с молоденьким черепахом, доказывая, что Земля круглая, вокруг нее плавали корабли, летали самолеты и настоящий космический спутник. Никаких плоских дисков и гигантских белых слонов не существует. Выдумки это, мой мальчик, плод богатого воображения.
Понурый рассказчик щелкал клювом и возвращался к любимой капусте и прочим лакомым овощам — кормили в зоопарке прилично, а споры возбуждали нешуточный аппетит. Потихоньку маленькая штучка сделалась размером с чайную чашку, затем с заварочный чайник, затем с некрупный казан для плова. Соседи уже не смели отпихивать его лапами и расползались кто куда, когда черепах шествовал в купальню. Один Бвана, леопардовый черепах из Африки, крупный и злой как лев, шипел на новоявленного гиганта, выдергивал капусту у него из-под носа и злобно щурился. Драки было не миновать. И виновницей оказалась женщина.
Черепаха Фиалка, африканская кокетка в нарядном желтопятнистом панцире собралась замуж. Свирепый Бвана отгонял от нее самцов, угрожающе фыркая. Ему почудилось, что соперник заглядывается на избранницу — или Фиалка клонится не в ту сторону. Разбираться «бронированный лев» не стал. На грохот сбежались служители. Зрелище и вправду оказалось пугающим — черепахи на полной скорости наползали друг на друга, царапались, кусались и пихались задами. «Сталинградская битва. Тридцатьчетверка и „Тигр“ — кто кого сборет» хихикнул сторож Палыч и пошел за багром. Драчунов растащили, обработали раны и рассадили.
Галапагоссцу достался отдельный вольер, просторный, светлый и безо всяких соседей. Надежный засов исключал побеги и прогулки по большому террариуму. Клетка напротив оказалась заселена сетчатым питоном, толстым и безразличным ко всему кроме маленьких свежих мышат. Поговорить стало не с кем.
Пару дней черепах наслаждался покоем, а потом заскучал. Одиночества ему хватило, посетители к клетке подходили нечасто, в мелкой купальне еле хватало места — не поплещешься вволю. Время близилось к зиме, дрема одолевала все чаще.
…На блеклой изнанке мира ничего не происходило. Порой черепах чувствовал землетрясения, взрывы и извержения вулканов, сотрясающие диск Земли. Он знал, что взрывов становится больше, камни сыплются чаще и расщелины углубляются. Но не тревожился — синекожий бог все так же безмятежно играл на флейте, розовые фламинго приносили капли росы с цветков лотоса, распустившихся в заводях великой реки Ганга Ма, слоны зевали и дергали хоботами. Диск Земли появился полвечности назад и продержится еще столько же.
Однажды синекожий флейтист припозднился — некий безумец в Индии собрался судиться с богом, пришлось защищать честное имя от проходимцев и прохиндеев. Действие сладкой музыки кончилось, кобра зашевелилась, тысячелетний яд закипел. Яростное шипение вырывалось из алого рта змеи, длинный язык, похожий на язык пламени, обвил ближайшую звезду и утащил в пасть. Потом кольца начали медленно разворачиваться, чешуйчатая спина кобры зашевелилась. Черепах вздрогнул, пытаясь удержать равновесие, слоны затрубили в тревоге. Диск чуть заметно накренился, тонкая струйка зеленоватой воды заструилась с края Земли, холодные соленые брызги долетели до черепаховой морды, заставляя прищуриться. Бездонное ничто под ногами сделалось явным, холод коснулся нежного живота и куцего хвостика. И тут с края мира соскочила восьмирукая разгневанная богиня. Она ничего не сделала и почти ничего не сказала, но упоминания священного атрибута господа Шивы хватило, чтобы кобра покорно свернула кольца и улеглась на место. А там и синекожий со своей флейтой наконец подоспел.
Черепах проснулся в холодном поту. И обнаружил, что у него появился свой человек. Белокурый крепкий парнишка тормошил подопечного и ужасно обрадовался, увидев плоскую голову, высунутую из панциря.
— Привет! Давай договоримся — соблюдаем нейтралитет к общей пользе. Ты ведь не будешь кусаться?
Черепах выразительно щелкнул клювом, но ничего не сделал. Одиночество утомило его, а внимание оказалось приятно.
— Я стану за тобой ухаживать, согласен? И назову тебя… назову тебя Кеша!
Дурацкое имя, но с другой стороны звучит почти как Кашьяпа. Может человеческий детеныш способен заглянуть в суть вещей? Черепах внимательно прислушался — нет, в детских мыслях не звучало нот божественной флейты. Что ж, посмотрим…
Чистюля и паинька юннат Аполинарий бесил даже родителей. Он прекрасно учился, ни разу не прогулял школу, не разбил ни одного окошка, ни с кем не дрался и всегда слушался старших. Возвышенное имя он получил в честь прадеда, знаменитого виленского врача. «Лучше б назвали Пашкой или Сережкой» вздыхала мать — вместе с именем мальчику передались польский гонор, холодный ум и ангельское терпение.
Однажды отец, раздраженный покорностью сына, придрался к пятну на рубашке и отправил мальчишку в постель без ужина, в другой раз, отправившись на рыбалку, протащил через заросли крапивы — Аполинарий даже не возмутился. Он всегда оставался спокоен. Иного бы может и затравили в классе, но мальчику повезло — он рос крупным и крепким, проверять силу его кулаков никому не хотелось. Да и списывать отличник давал охотно… всем, кроме своих обидчиков. Пришлось попридержать руки и языки.
В зоопарке Аполинарий оказался по настоятельной просьбе мамы — видя, что школьных друзей у сыночка нет, она посоветовала выбрать кружок по душе. Работа со зверями понравилась мальчику больше, чем возня на потном ковре или рисование гипсовой головы с натуры.
Сперва дела не заладились. От семейки ежей скверно пахло, на попугайские перья началась аллергия, хорьки приняли нового человека недружелюбно, а фретка Блонди укусила его за палец. Рука распухла, рана долго гноилась, но Аполинарий вернулся в зоопарк, едва выздоровев — он всегда доводил все до конца. У Рувим Есича возник соблазн выставить паренька восвояси, но старый педагог решил попробовать еще раз и отправил Аполинария к черепаху.
Неповоротливый зверь и серьезный спокойный мальчик пришлись по душе друг другу. Юннат добился, чтобы Кеше увеличили купальню и включили чистую воду для плаванья, чистил подопечному панцирь и когти, полировал броню замшей и смазывал оливковым маслом для блеска. По восторженным откликам посетителей черепах понял, что стал настоящим красавчиком — это льстило. Свежих овощей теперь хватало в избытке, никаких вялых листиков или прелой ботвы. Аполинарий старался разнообразить меню, он развел дома целый сад из опунций, чтобы порадовать питомца, и самолично срезал колючки прежде чем угостить Кешу. Черепах снисходил к лакомствам, и лениво терся головой о колени мальчика в благодарность. Хотя капуста нравилась ему больше, чем кактусы.
А вот с дрессировкой дело не шло. Черепах считал ниже своего черепахового достоинства приподниматься на лапах, бегать за мячиком или шипеть по команде. Он выразительно зевал, отворачивался от своего человека и делал вид, что дремлет. Но Аполинарий не унывал — Кеша мальчику все равно нравился. Юннат часами просиживал в вольере, прислонившись спиной к теплому, гладкому панцирю, читал вслух школьные учебники, рассказы Сетон-Томпсона и «Приключения Томека». Мелодичный голос звучал приятно, иногда Кеша даже подсвистывал в такт. Однажды черепах с отвращением услышал «Суточное вращение Земли — вращение Земли вокруг своей оси с периодом в одни звёздные сутки». Кто забивает ребенку голову глупостями?
Целую ночь Кеша трудился, не покладая лап — расчистил песчаную площадку и как умел изобразил на ней диск Земли, трех слонов, звезды, себя и даже противную кобру. Он надеялся на понимание.
Гордый Аполинарий, увидев шедевр, немедля поспешил к Рувиму Есичу. «Моя черепаха рисует!» — заявил он. Вскоре толпа людей собралась подле вольера — служители, ветеринары, научный сотрудник и сам товарищ директор. Зрители обсуждали — нарисовал ли галапагосец огромный гриб, зонтик или медузу. Аполинарий попросил слово и заверил собравшихся, что перед ними автопортрет — просто зрение черепахи отлично от нашего, и она рисует, как видит. Люди расхохотались — очень громко и ужасно обидно. Взбешенный Кеша стер изображение, отвернулся от глупых людей и на время стал холоден с юннатом. А когда черепах решил сменить гнев на милость, оказалось поздно.
Юннатка Верка по прозвищу Тигра обратила внимание, что спокойный парнишка — настоящий молодой Аполлон, синеглазый и белозубый. Сама она красавицей не была, длинные волосы подвязывала бечевкой, носила на руках тонну пестрых браслетов и плевала на все условности. И умела расшевеливать тюфяков. Одна на двоих «Родопи» в углу за складами, распечатанный на машинке «Мастер и Маргарита», пластинка «Битлов» — «Хэлп» прямо из Лондона, чудом достала. Можно послушать дома, пока прэнты вкалывают… Вскоре Аполинарий начал отращивать белокурые локоны, носить джинсы, вытертые до неприличия, разговаривать непонятно и плевать на зоопарковый распорядок. Наконец Рувим Есич застукал их с Тигрой за поцелуями в кладовой и без лишнего шума предложил обоим покинуть кружок по-хорошему.
Кеша снова остался один. Новый служитель заботился о черепахе, менял воду, кормил, чистил панцирь, но проделывал все это механически, безо всякой симпатии. Жизнь сделалась сонной, неспешной и заунывной, как голоса кайманов. Просыпаясь на изнанке мира под шорох камушков и тяжелые вздохи слонов, черепах подумывал — не пора ли приискать новое воплощение? Маленькую бойкую черепашку, которая станет вволю ползать по росистой свежей траве или ловко плавать среди кораллов и зарослей бурых водорослей, соревноваться с рыбками, дразнить крабов, уворачиваться от злобных чаек и кусать за пальцы чересчур любопытных туристов? Зоопарк скучное место.
Приметив что огромный галапагоссец стал унылым и сонным, служитель конечно же доложил куда следует. Ветеринар Коркия повздыхал, посоветовался (он не слишком хорошо разбирался в рептилиях) и начал принимать меры. Для начала Кешу перевели в просторный новый вольер — не сработало. Сменили корм, подбавили фруктов и экзотических растений из зоопарковой теплицы — не помогло. Начали было подыскивать черепаху невесту, но к тому времени панцирь Кеши стал размером с тележное колесо. Подходящих по размеру галапагоссок в мировых зоопарках насчитывалось немного и ни один не хотел рисковать ценной рептилией. Поразмыслив немного, Коркия предложил на лето переселить Кешу на Птичий пруд. Вода там чистая, гуси и утки не навредят большой черепахе, через сетку она не перелезет. Решили попробовать.
На садовой тележке Кешу ранним утром перевезли на новое место, переполошив стаи, и аккуратно выпустили на травку. Черепах пришел в полный восторг — солнце, воздух, новые впечатления. Птицы сперва разлетались от нового соседа в разные стороны, но понемногу привыкли. То один то другой фламинго даже катались на Кешином панцире, к вящей радости посетителей. Ползать на просторе оказалось приятно, ощипывать нижние ветки плакучих ив и кусты сирени — приятно вдвойне, а плаванье в темной воде конечно же отличалось от унизительной возни в тесной купальне. Черепах освоился на пруду, приспособился к шуму и гомону пернатых, к реву, вою и визгу зверей из клеток. Научился различать — вот ворчит лев, вот смеются гиены, вот возмущается современной литературой шимпанзе Улугбек. Вот трубит слон… низкий и грозный голос показался черепаху знакомым. Он отправил на разведку любопытного огаря и узнал, что совсем недавно в зоопарк привезли белого слона прямо из Африки. Могучий гигант плохо привыкал к клетке, тряс решетку, кидался в служителей едой и камнями, не внимал увещеваниям и никого не слушался.
Поразмыслив немного, черепах замыслил побег. Он хотел убедиться — или удостовериться, что ошибся. Подкопать сетку несложно, выдавить ее — и того проще. Дождавшись ближайшего новолуния Кеша выждал, когда сторожа отправятся на покой, навалился спиной на ограду — и оказался на воле. Отыскать слоновник оказалось довольно просто — гигант не утихал и ночью. Трубный клич пугал людей и зверей — но не Кешу. Когда диск накренился, три слона тоже звали на помощь. Недолго думая, черепах скатился в ров, окружающий слоновник и с громким плеском плюхнулся в воду.
Белый слон замолчал. Потом встал на колени, наклонился над мутной водой, ухватил черепаха за куцый хвостик и вытащил на сушу. Кеша встряхнулся и тихо свистнул. Белый слон почтительно опустил голову, затем поднял хобот и затрубил так громко, что разбудил сторожей. Когда похмельный и сердитый Палыч явился к слоновнику, он ничего не заметил — разглядеть черепаху в стоге сена безлунной ночью смог бы разве что синекожий бог. Зато утро в зоопарке оказалось веселым — гусята, утята, огарята и прочие некрупные жители Птичьего пруда ускользнули через пролом и разбежались по всем кустам и газонам. Пришлось поднимать юннатов и всех служителей, чтобы быстро переловить шуструю мелюзгу и водворить в гнезда.
Побег Кеши обнаружили лишь к середине дня. Спасать заблудшего черепаха собралась целая бригада во главе с Палычем. Люди вооружились брандспойтами и баграми, намереваясь отжать слона, зацепить черепаха за панцирь и вытащить наружу. Однако звери категорически возразили. Белый слон шумел, гневался, разорвал два брандспойта и сжевал любимую кепку сторожа. Черепах прятался между могучих, похожих на стволы баобаба, передних ног друга, щелкал клювом, плевался и показывал длинный язык служителям. Бездарно потратив день, люди отступились. Директор услышав об инциденте, махнул рукой — он давно перестал разлучать четвероногих приятелей. Вон в Сибири, товарищи, тигр с козлом подружился — и ничего, живут.
Черепах и белый слон остались в одном вольере. Летом они разгуливали в просторном слоновнике, вместе плескались в купальне, делили на двоих вкусный обед, и даже играли — слон катал черепаха хоботом по траве или в шутку делал вид, что вот-вот наступит на панцирь. Черепах довольно посвистывал и пихал хулигана клювастой чешуйчатой головой. В зимнем помещении Кеша зарывался в сено по самый хвостик и дремал неделями, дожидаясь тепла и солнца. Белый слон не тревожил его. Он спал стоя и во сне ощущал себя неподвижно стоящим под тяжким грузом земного диска. Братья-слоны осторожно переступали с ноги на ногу, тяжело дышали, покачивали гибкими хоботами. Черепаший панцирь оставался недвижен. Где-то внизу грозно шипела кобра, тусклые звезды молча сетовали о неудачной судьбе, сладко играла флейта… Шутки ради белый слон топал ногами — туп-туп. И друг тихонько щелкал клювом в ответ. Им нравилось молчать вместе.
Старые раны
Собачий вой разносился над зоопарком. Страшный, долгий, полный смертной тоски — словно этой холодной октябрьской ночью пес оплакивал хозяина, друга или себя самого. Тревожно завозились в клетках разбуженные медведи, жалобно затявкали лисы, подала голос семья волков. Еще немного, и паника охватит зверей.
Сторож Павка первым прибежал к конуре. Поставив на землю «летучую мышь», он осторожно отстегнул цепь и стал гладить овчарку по мокрой горячей морде:
— Тихше, Джиму. Тихше. Все добре, собацю. Ми удома. Німці не застрелять. Не бійся. Мир. Мир.
Лохматый хромой пес заскулил виновато, лизнул руку товарища, сунул ему под мышку лобастую голову. Старший сторож дядя Рифат категорически запрещал брать собаку в сторожку, но Павка его не слушал. Места в узенькой деревянной будке с топчаном, покрытым старой шинелью, на двоих кое-как хватало. Паренек сунул псу сбереженную с ужина корочку кислого черного хлеба, махнул рукой на плетеный коврик подле топчана, закутался в шинель и уснул. Ближе к рассвету он заворочался, застонал, сжав кулаки, потом закричал в голос:
— Мамо, тату, танки у селi! Тiкай, мамо, тiкай!
Умный Джим моментально проснулся. Он старательно облизал щеки Павки, подергал его за рукав, поскреб лапой, приводя в чувство — так он будил раненых на передовой. Кошмар отступил, подросток вытер лицо и уснул до утра в обнимку с собакой.
…Джим родился в зоопарке перед войной. Его мать, Альма, сторожила клетки давно. Овчарку любили все — никогда не сбрехнет зря, не укусит посетителя или упаси боже ребенка. Но и чужих не подпустит, крошки хлеба украсть не даст.
Щенки удались на славу — толстенькие, голосистые, крепкие, с прекрасным аппетитом. Джим рос не крупнее и не сильнее братьев, но превосходил их любопытством, стремлением всюду сунуть черный кожаный нос. Внимательно осмотрев выводок, дядя Рифат решил, что оставит кобелька на смену стареющему Джульбарсу — грозный пес совсем потерял нюх и все чаще дремал на солнышке, взвизгивая и скуля во сне.
С малышом начали заниматься отдельно — выводили на поводке, к вящей зависти шумных братьев, приучали сидеть, лежать, подавать голос. Для серьезной дрессировки время еще не настало, но Джим старался вовсю. Особенно ему нравился молодой аспирант Ромочка — тот сажал щенка смирно, доставал кусочек копченой колбасы и декламировал:
На последней строке Джим протягивал аспиранту лапу и незамедлительно получал лакомство.
Жизнь смышленого пса переломила война. Сперва забрали Альму, а ближе к зиме Джима с братьями осмотрели чужие люди, запихнули в тесный вагон вместе с полусотней четвероногих новобранцев и увезли на фронт. Четыре дня разномастные псы лаяли, выли, разлизывали себя до крови. Проводники едва могли удержать их.
Поделиться книгой: