Помоги проекту - поделись книгой:
Курсы собаководства располагались в захолустном маленьком городке. Джим приуныл — новые люди обращались с собаками холодно, давали странные команды — тащить по земле катушку с проволокой, залезать под большие фанерные коробы, вынюхивать вонючую гадость в земле. И не играли с ними, не баловали, не гладили лишний раз. Через два месяца базовый курс закончился, собак проэкзаменовали и разобрали кого куда. Самых смелых стали учить подрывать танки, самых умных — подкладывать взрывчатку на рельсы, самых чутких находить мины в земле. Отличника Рекса похвалили и забрали в разведку. Джим остался одним из последних — он неохотно занимался, выл по ночам и показал себя так плохо, что прозвучало неприятное слово «выбраковка».
Пса пригрела санитарка Юля Митрохина — до войны она работала в ОСОВИАХИМе и научилась разбираться в собаках. Джима вместе с сенбернаром и парой дворняг забрали в медсанбат в санитарную службу. Девушка по мере сил уделяла время овчарке, занималась, прикармливала, выводила гулять, успокаивала, когда в небе над низкими крышами и тощими тополями с рокотом проносились бомбардировщики. Однажды ранней весной Юля с Джимом на часок выбрались в березовую рощу. Пес носился по рыхлому снегу, пугал синиц, дурашливо тряс головой, изловив страшную палку. Тихая Юля трогала стволы, прижималась щекой к влажной коре, гладила тонкие веточки. На курносеньком простоватом лице девушки играла улыбка. Словно и нет войны.
В апреле медсанбат выдвинули на передовую, к Воронежу. Колонна грузовиков попала под бомбежку. Казалось, что земля рушится, погребает под собой людей и машины. У толстяка сенбернара не выдержало сердце. Дворняги словно взбесились, они набросились на людей, исходя визгом и пеной, одну застрелили, вторая выпрыгнула и скрылась. Джим остался один. Распластавшись на вонючем полу трехтонки, пес отчаянно скулил, скреб лапами доски, словно надеясь процарапать выход наружу. Испуганная Юля обнимала его, дрожащим голосом нашептывая ласковые словечки. Когда взрывной волной сорвало брезент с кузова, девушка прикрыла пса своим телом. Джим почувствовал — человек защищает его ценой жизни. И навсегда подчинился хозяйке.
Он еще раз подвел Юлю — первый раненный, вытащенный им из окопа оказался мертвым. Пристыженный Джим навсегда запомнил каменную тяжесть тела и больше не ошибался. Ни взрывы, ни выстрелы не пугали овчарку. Он скатывался в траншеи, полз по грязному снегу и мокрой грязи, тормошил раненых и ложился рядом так, чтобы человек мог достать из сумки бинты. Если раненый не мог двигаться, Джим вытаскивал его к санитарам или звал Юлю. А потом полз дальше, не задумываясь о том, что рискует шкурой. Пару раз его цепляло шальными пулями, оба раза пес отделывался клоками выдранной шерсти.
Трижды спасенные люди оказывались врагами. Иссиня-бледный красавец офицер попытался застрелить санитарку, получил в лицо прикладом винтовки и замер навеки. А пожилого веснушчатого солдата и зареванного парнишку с пулей в бедре они с Юлей доставили к медсанбату живыми.
Месяц тянулся за месяцем, в войне наметился перелом. Захватчики откатывались назад, отстреливаясь и огрызаясь. Медсанбат кочевал с места на место вслед за линией фронта — Белгород, Харьков, широкий Днепр. Юля повеселела, напевала вполголоса, прихорашивалась и однажды даже накрасила губы. Редкими мирными вечерами она гладила Джима и обещала, что после войны заберет пса в город Калугу, к широкой реке Оке, вдоль которой так славно прогуливаться соловьиными вечерами. Они вдвоем поселятся в старом кирпичном доме с печкой-голландкой и палисадником, Юля окончит институт, станет детским врачом…
Медсанбат разместили у сельца Лошакова Гута. Стоял жаркий сентябрь, деревья едва золотились, но трава уже высохла. Сражение откатилось дальше, истоптанный луг вздрагивал. Зеленые жирные мухи носились в воздухе словно пули, раненые изнемогали, прося воды. Джим отыскал двоих, вздрагивая и прядая ушами всякий раз как вдали разрывался снаряд — «боги войны» затеяли перебранку. Третий раненый, большой грузный солдат, хрипло стонал и никак не мог справиться с застежками санитарной сумки. Джим вернулся за Юле, и они вдвоем потащили неуклюжее тело.
Взрыва пес не осознал — вдруг стало темно и ужасно тихо, боль огнем охватила заднюю лапу. Солдата он больше не чувствовал. Джим жалобно заскулил. Юля успела — она всегда успевала. Осторожно, стараясь не причинять страданий, она перевязала пса и села рядом, прямо в траву. Джим увидел, что гимнастерка хозяйки испачкана красным, ленивые капли сочатся сквозь тонкую ткань, пятнают бок. Что хотела сказать Юля, он не услышал, но по движению руки понял — она посылает пса назад в медсанбат.
Приказ хозяйки должен быть выполнен… хорошие мальчики всегда слушаются… как больно! Упрямый Джим повернулся к Юле и толкнул ее носом — держись. Девушка поползла, ухватившись рукой за ошейник. Земля пахла смертью, жирные мухи налетели тотчас, заползали по кровавым пятнам, рот пересох. В одиночку Джим наверняка бы заполз в воронку отлежаться и набраться сил, но хозяйка нуждалась в помощи. Пальцы Юли разжались, она бессильно ткнулась лицом в вялый кустик полыни. Собрав последние силы, Джим ухватил девушку за воротник и поволок. Она оказалась почти невесомой — не то, что здоровые мужики. Если б не рана, Джим справился бы шутя. Теперь он еле двигался.
Когда санитары увидели их, Юля еще дышала. Пса и девушку на носилках отнесли в госпиталь. Старший хирург Уманский, тощий старик с мертвым лицом, прооперировал раненую и подписал документ — в тыл. Джим никогда больше не видел Юлю.
Его самого собирались отправить на «выбраковку» — лапа зажила, но пес стал хромать и плохо слышать. Санитары кое-как упросили начгоспиталя оставить героическую собаку, пока медсанбат не тронется дальше — фашисты окопались на дальнем берегу Днепра и сопротивлялись как проклятые. Джиму было плевать. Он отсиживался во дворе под навесом, скалил зубы на всех, кто к нему подходил, много спал и ничего не хотел. Иногда по ночам он выл в голос, только старший хирург мог его успокоить — садился на корточки подле угрюмого пса и рассказывал, что Юля наверняка жива и давно уже в безопасности. Джим не верил, но замолкал.
Капитан Добролюбов, в прошлой жизни аспирант Ромочка, оказался в медсанбате с пустячной раной — пуля чиркнула по щеке и повредила ухо. Крови много, опасности нет, сутки отдыха и назад на передовую. Джим учуял знакомый запах, но не подал виду. Ромочка сам узнал бывшего любимца. Он бесстрашно обнял пса, прочитал стишок про верного Джима, угостил душистой лендлизовской тушенкой, осторожно потрогал вздутый, еще не заросший шерстью шрам на бедре. Проходящий санитар предостерег — кобель злой, может цапнуть! Капитан задал пару вопросов. А потом отправился к старшему хирургу, узнать, можно ли что-нибудь сделать для бедной собаки.
Усталый до отупения Уманский нашел пару минут на беседу. Он согласился, что на фронте псу больше не место, его подвиг заслуживает большего нежели пуля в голову, но что ж тут поделаешь, молодой человек? Отправить в Энск? Через полстраны? Одного? Постойте-ка… собаке ведь потребен сопровождающий. А найдется ли в вашем зоопарке место для мальчика? Не шучу — дорожки мести, клетки чистить или кушать зверям варить? Хороший паренек, расторопный. И на фронте ему тоже не место.
…Павку Коваля медсанбат подобрал в сожженном селе под Харьковом. Сельчан согнали в клуб, привалили дверь бревнами и подожгли, кур и свиней побили, только невесть откуда прибившаяся вороная кобылка бродила по пустым улицам, да в теплом пепле безмятежно игрались котята. Из канавы кто-то стонал, санитары услышали и достали израненного, чуть живого подростка. Класть гражданских в военный госпиталь не полагалось, но Уманский протер очки и спокойно сказал начгоспиталя, что ребенка с операционного стола не заберут, пока он главный хирург. «Это легко исправить» — огрызнулся начгоспиталя. Уманский пожал плечами и не стал продолжать разговор — врачей на фронте все еще не хватало, а мальчику было столько же лет, сколько сыну в 41-м году.
Вскоре жизнь Павки оказалась вне опасности, он окреп, и не имея привычки сидеть нахлебником рьяно принялся помогать в госпитале. Выносил утки, мыл полы, писал письма, таскал носилки, высоким и звонким голосом пел «Нэсе Галя воду». Учился стрелять из винтовки, метать ножи, кидать гранаты. И мечтал о том дне, когда окажется на передовой, сможет отомстить за родителей. Ему шел пятнадцатый год, но высокий подросток выглядел старше. Уманский несколько раз безуспешно увещевал Павку, и опасался, что тот однажды сбежит на фронт. Капитан Добролюбов дослушал рассказ и кивнул — пусть будет так.
Рядовой Павел Коваль страшно возмутился боевому заданию — отвезти в тыл пса-инвалида и остаться в зоопарке для прохождения дальнейшей службы. Он упрашивал, клялся, показал, как ловко кидает нож, но Уманский остался непреклонен. Детям рано идти убивать.
Джим покорно дал привязать веревку к ошейнику, покорно втиснулся в смрадный вагон и поехал домой. Попутчики наперебой хвалили красавца пса и его боевые заслуги, Павка тоже ощутил гордость — чай не дворового кобеля везет, а ветерана войны. Он ласкал Джима, трепал за теплые уши, выбирал мелкий сор из густой длинной шерсти, не ел сам пока не накормит собаку. В сердце подростка зародилась привязанность к одинокому существу — у них обоих никого не осталось. Понемногу и пес оттаял, стал приветливей и бодрее. Но кошмары ему все еще снились и новый человек не мог заменить хозяйку.
В зоопарке хорошо приняли Джима — старый Джульбарс полгода как умер, хорошую собаку поди сыщи. А вот мальчишке сперва не слишком обрадовались. Война все еще шла, еды не хватало, посетители не спешили полюбоваться на понурых животных. Но раз приехали — что поделаешь? Обустроимся как-нибудь. У дяди Рифата с тетей Ляйсан родилось семь пацанов, трое старших ушли на фронт, один погиб. Места в доме для сироты хватило, но и работать пришлось как взрослому.
Вместе с дядей Рифатом Павка обходил дорожки зоопарка, складские помещения, кухню, проверял замки на клетках, учился различать и понимать зверей. Джим хромал рядом, рявкая, если наглая рысь пробовала протянуть лапу сквозь решетку или старый волк нарочито облизывался при виде нового человека. Повадки зверья пес не забыл и баловать никому не позволял.
В мае небо покрылось сверкающими цветами фейерверков. Грохот снарядов напугал Джима до стыдно лужицы, но зареванный Павка успокоил овчарку — война кончилась, больше стрелять не будут. Летом начали возвращаться сотрудники, привезли и новых зверей — мартышек, тигра, пару верблюдов. Огромный морщинистый слон с маленькими умными глазками покорил Павку до глубины души — мешая русские и украинские слова парнишка долго рассказывал дяде Рифату про то как живая гора орудует хвостом на морде — цоп капусту и йист соби. Пожилой сторож улыбался и бормотал «якши» — ему нравилось, что новичок любит животных. Вскоре дядя Рифат разрешил Павке дежурить сутками самому без присмотра — молод, да ранний, справится.
Бездомный сирота почувствовал себя властелином огромной страны с прудами и перелесками, замками и угодьями, разношерстными подданными и их секретами. Дневная и ночная жизнь зоопарка оказалась совершенно разной, помимо учтенных зверей здесь жили голуби и вороны, ежи и крысы, приблудный лис, пара сычиков… и пяток страхолюдных созданий, о которых имели понятие разве что составители бестиариев. Впрочем, Павка быстро догадался, что с обитателями клеток порой все сложно. И это ему тоже понравилось. Он вел записи, фиксируя догадки и наблюдения мелким почерком с жуткими грамматическими ошибками, пробовал рисовать необычных зверей и птиц. Заметив рвение неофита, зоотехник посоветовал парню поступить в местный техникум, благо знакомство есть, и получить нормальное образование. Подумав немного, Павка отказался — он уже понял, что сторожа самые важные люди в стране.
О Джиме он конечно не позабыл, но стал уделять псу меньше времени — собачий лай порой пугал робких созданий и мешал наблюдениям. У овчарки тем временем появился иной интерес.
Дядя Рифат первым заметил неладное — обычно Джим не страдал отсутствием аппетита и дочиста вылизывал миску. Кормили в зоопарке скудно и если бы не паек, положенный служебным собакам, пришлось бы довольствоваться пустой кашей. А так в миске нет-нет да попадались кости и хрящи с кусочками мяса. И пес повадился делать запасы, таскать мясной паек в конуру. Приносил, засовывал внутрь и укладывался у входа, сторожко шевеля ушами. Дядя Рифат позвал Павку, парнишка оттащил пса, старший сторож заглянул в будку — и чуть не лопнул от смеха. На куске мяса всеми четырьмя когтистыми лапами стоял черно-белый котенок размером с варежку и свирепо шипел на непрошеного гостя. Под носом у котенка красовалось пятно — словно маленькие усы очень знакомой формы. Дядя Рифат ловко схватил малыша за шкирку и выволок на свет.
— Ну и злой же стервец! Павка, глянь — вылитый Гитлер.
— Бачу, дядя Рифат. Гитлер и есть. Відпусти його, пока мени собака не з'їла.
Джим и вправду ощерил клыки, рычание клокотало в широкой груди пса. Слава богу, что дядя Рифат не хотел обижать кота — крысы в зоопарке плодились и здравствовали, мохнатых крысоловов могучей местной породы завербовали и вывезли очищать от грызунов Ленинград. А малыш обещал вырасти знатным охотником… Котенок вывернулся, вцепился сторожу в палец, дядя Рифат выругался и разжал руку. Мохнатый стервец юркнул к собаке, уселся между передних лап и начал демонстративно вылизываться. Гитлер и есть!
На собачьих харчах кот рос быстро, из взъерошенной варежки с хвостом-щеткой превратился в роскошного зверя. Черно-белая шкурка лоснилась, длинные усы топорщились, желтые глаза смотрели на мир презрительно и спокойно. Охотник из Гитлера оказался хороший, первую крысу он задавил еще зимой и с тех пор регулярно украшал порог сторожки свежей добычей, доказывая, что не зря ест свой хлеб. К слову он обожал ржаные горбушки, ради них, презрев достоинство, становился на задние лапы и царапал передними воздух — угости, человек! До воровства со стола кот ни разу не унижался.
Пока Гитлер помещался в ладонях, пес ухаживал за ним как за щенком. Вылизывал, грел, воспитывал, мог и зубами прихватить за капризы. После первой успешной охоты зауважал. Джим прощал Гитлеру хулиганские выходки — напрыги из-за угла, охоту за пушистым хвостом, дурную привычку лупить лапой по носу, когда пес устраивался дремать на солнышке. В дождливые дни и снежные месяцы приятели спали вдвоем в конуре, кот мостился под боком у пса и тихонько мурлыкал. Ранней весной Гитлер пропал на месяц, вернулся драный, с разорванными ушами и шрамами на довольной морде. Дружба возобновилась.
На дежурства они выходили вместе — впереди маршировал Павка, следом вышагивал Джим, на его мохнатой спине, важно поглядывая по сторонам, ехал Гитлер. Внимательный кот первым замечал непорядок и начинал выть мерзким голосом, пес басовито лаял, сторож шел разбираться. Старенький дробовик, заряженный крупной солью, Павка с собой не носил — случайные пьянчужки и притаившиеся парочки разбегались от звонкого заливистого свистка, а грабители в зоопарк не захаживали… до поры — до времени.
Зима с сорок шестого на сорок седьмой выдалась холодной и малоснежной. Одичалые псы, волчьи вымески, злобные и бесстрашные, повадились резать скот в деревнях, забираться в хлева и овчарни, как делали всю войну. Вот только домой вернулись мужчины, обнаглевших хищников встретили вилами, топорами и выстрелами. Уцелевшие псы потянулись из лесов в город — к городским помойкам и задворкам, мягкотелым домашним шавкам и непуганым кошкам. Поговаривали, что пропадали и люди — припозднившиеся забулдыги, безногий нищий, сумасшедшая тетка из вороньей слободки.
В зоопарке погибли лебеди — самка повредила крыло и осталась зимовать на пруду вместе с самцом. Дядя Рифат спал крепко и не услышал гомона, а поутру на льду остались лишь перья. Следом кто-то вломился в курятник, изрядно проредив куриное поголовье. Спустя пару дней случился настоящий погром на складе — погрызли мясо, разорвали мешки с крупой, перепортили овощи. Пол был в собачьих следах. Услыхав об этом, временно исполняющий обязанности директора товарищ Шубин, толстенький мужичок, до войны бывший начальником птицефабрики, не придумал ничего умнее, чем обвинить Джима в бесчинствах. Собака фронтовая, контуженная, мало ли что ей в голову может взбрести. В расход его и взять нормального сторожевого пса, молодого, здорового. Павка с трудом сдержался, чтобы не обозвать начальника тыловой крысой. Хитрый дядя Рифат кое-как сгладил конфликт, но от греха подальше Джима посадили на цепь.
Оскорбленный пес выл, скулил и отказывался от пищи, Гитлер тоже вопил дурным голосом — кот чуял опасность. Ненадолго наступило затишье. Дядя Рифат раз-другой заводил разговор, намекая, вдруг пес и вправду учинил безобразие, уверенность Павки слабела. На обход территории он Джима больше не брал, но на всякий случай вешал на плечо старенький дробовик. Мало ли кто еще безобразит.
Выстрел и разбудил пса заполночь, превратив кошмарный сон в явь. Дробовик грохнул дважды и замолчал. Зато не умолкал страшный тягучий рев верблюдицы, перемежаемый скулежом, воем и злобным рычанием. Джим рванулся на помощь — цепь отбросила его назад к конуре. Рванулся второй раз, третий, извиваясь всем телом — и сумел выскользнуть из ошейника. Оглушительный лай раскатился по — держись, я уже иду. Следом за другом помчался Гитлер, распушив щеткой роскошный хвост.
В верблюжатнике шла настоящая битва. С полдюжины тощих свирепых псов окружили верблюдицу, хватая ее за ноги и отжимая от вопящего верблюжонка. Старый верблюд бесновался в соседнем вольере, колотился в решетку могучим телом. Три бродяги кидались на Павку, он с трудом отбивался прикладом дробовика. Раненая дворняжка отсиживалась в сторонке, визжа во всю глотку.
Не задумываясь, Джим бросился в бой, сшиб с наскоку одного пса, отбросил плечом другого. Он был крупнее и сильнее каждого из бродяг, и защищал своего человека. Но враги превосходили числом, на их стороне был застарелый мучительный голод. И чувство стаи, готовой биться плечом к плечу.
Оскаленный рыжий пес немногим меньше овчарки молча набросился на Джима, попытался вцепиться в глотку, но лишь разодрал шкуру. Косматый кобель прыгнул сзади, рванул за ляжку, толкнул, пытаясь повергнуть наземь. Пегая сучка, свирепо рыча, нацелилась рвануть брюхо — и получил на голову разъяренного Гитлера, все восемнадцать острых когтей. Перепуганная шавка заметалась, пытаясь сбросить кота и сея панику в стае. Тем временем Павка сумел взвести заевший было курок, пальнул в воздух и оглушительно засвистел. Бродяги поджали хвосты, попятились, подвывая. Торжествующий Джим перешел в контратаку… чтобы тотчас получить в грудь копытом. Верблюдица била не разбирая своих и чужих.
Уже знакомая вязкая тьма окутала овчарку, звуки заглохли, тело сделалось легким, боль утихла. Запахло мокрой землей и набухшими почками, талым снегом и голубыми подснежниками, солнечные ладошки коснулись промокшей от крови шерсти. Еле слышный голос хозяйки произнес: Джим! Джим! Хороший мой, храбрый мальчик! Пес вздрогнул — наконец-то она позовет «Ко мне!»… И пришел в чувство.
Упрямый Гитлер вылизывал другу морду шершавым, противно пахнущим языком. Павка метался между раненым псом и растрепанной сонной Фатимой Абделькаримовной — товарищ ветеринар, спасите нашу собаку! Покусанная верблюдица тяжело охала, старый верблюд рычал, дядя Рифат бранился по-татарски и только верблюжонок безмятежно причмокивал, присосавшись к материнскому вымени.
На удивление людям, Джим выжил, поднялся на ноги и окреп, но дышал теперь с присвистом, прежняя мощь ушла, и хромота из чуть заметной сделалась тяжкой. Из служебного пса он окончательно стал инвалидом. Павке некуда было его забрать — он ютился вместе с родными сыновьями дяди Рифата в небогатом и тесном доме. И пожилой татарин лишь цокал языком — по его разумению собаке следовало отрабатывать свой хлеб.
Ромочка, ныне Роман Валерьевич, вернулся в зоопарк вовремя. Он страшно исхудал, ходил с тростью и казалось вот-вот свалится. Однако у нового директора хватило сил и любви на старого пса. Как героя Джима перевезли на новое место в автомобиле, обеспечили мягкой лежанкой, сытной едой и заботой. Домработница Капочка, чуть заметно поджав красивые губки, выгуливала пса по утрам, директор находил время лишь вечером. Они с овчаркой хромали по улицам одинаково медленно, поддерживая друг друга. Дома директор самолично вытирал псу усталые лапы, гладил седеющую морду и с кривоватой усмешкой декламировал: дай, Джим, на счастье лапу мне. Пес улыбался, трогал колено человека, пихал его в ладонь мокрым носом и устраивался подремать — спалось ему все слаще.
В стране закрытых глаз шумела березовая роща, на разные голоса пели птицы, шуршали в траве проворные мыши. Ни единого взрыва, ни единого выстрела, ни единого ящика, полного злого железа. И красавица Юля в легком цветастом платье собирала ромашки, умывалась озерной водой, бросала палку — Джим, апорт! Хороший мальчик! Ко мне! Ко мне…
Кот Гитлер самочинно занял собачью конуру, громогласно противясь попыткам его изгнать. Так как он проявил себя крысоловом и храбрецом, сторожа не стали настаивать — работает и ладно. Крыс со временем действительно стало меньше, но умный хищник чуял в чем залог его благополучия и не изводил хвостатое племя под корень. Он исправно получал свой паек, исправно обходил по вечерам склады, по мере сил следил за порядком и пару раз здорово помог Павке — догадаться, что барсук подрыл сетку, а мартышка научилась вскрывать замок, сторож бы ни за что не догадался. По весне кот исчезал на месяц, возвращался ободранный, но непобежденный. Бывало, что приводил к миске черно-белых котят и делился пайком, пока маленьких крысоловов не разбирали добрые люди.
Однажды, вернувшись с обхода, Павке почудилось, что из конуры доносится неумелый писклявый лай. Миска оказалась вылизанной дочиста, взъерошенный, злобно шипящий Гитлер охранял вход и жестоко оцарапал сторожа за любопытство. Лишь через несколько дней кот позволил людям полюбоваться воспитанником — толстолапый, упитанный рыжеватый щенок заливисто тявкал и пытался схватить то за хвост, то за лапу приемного папочку. Одно ухо у кобелька уже стояло, другое свисало набок придавая лохматой морде потешный вид. Назвали пса конечно же Джимом. И еще много лет посетители зоопарка любовались на странную пару. По аллеям гордо шествовал здоровенный косматый двортерьер в дорогом красивом ошейнике, а на спине собаки сидел черно-белый кот, выражением морды донельзя похожий на Гитлера.
Павка же потихоньку сделался Павлом, дядь-Пашей, а там и Палычем, самым сведущим, внимательным и молчаливым из людей зоопарка. Если нужно узнать — чем кормить детеныша саламандры, почему у дракона плохо режется пламя или как приручить тэнгу — смело спрашивайте. Палыч ответит. Может быть. Если захочет…
Конь-огонь
Пьеса «Много шума из ничего» в зоопарке игралась редко — служители люди разумные, ветеринары тем паче, о товарище директоре и говорить нечего. Поднимать переполох на пустом месте никто из них не стремился, да и повод был пустяковый. Подумаешь лебедь за палец цопнул, перстень с пальца скусил, да и заглотнул, паршивец, даже не подавился. Птички, знаете ли, и не такое глотают, мамонт Васька с посетительниц шляпы снимает, а медведь Шишкин как-то пьянице нос отъел — самый кончик, но крику было! Нет, понятно, что перстень ценный и палец ценный и владелец его, сэр Батлер, громогласный инженер из Килкенни, тоже не из последних людей. Сэр приехал настраивать редкостный шлифовальный станок на заводе, подустал от банкетов, решил развеяться, посмотреть на зверушек, покормить лебедей булочкой — и такой конфуз вышел. Сэру выразили сочувствие, подарили набор открыток и целебный бальзам «Бугульма». Но забивать нахальную птицу, потрошить ее и копаться в кишках никто не стал — сэров много, лебедей мало. Извинились и хватит.
Впрочем, за лебедя зоотехник Малышкина беспокоилась не на шутку — птица нежная, трепетная, а ну как встанет неправедно сожранное посреди живота. И вправду пару дней кряду белокрылый красавец казался взъерошенным и понурым, он горбился и плевался вазелиновым маслом, которое для профилактики вливали в преступный клюв. Потом ему полегчало. И о шуме забыли — в зоопарке приключается столько поводов для беспокойства, что помнить о каждом и мамонтовой головы не хватит. У гусей раньше времени лезут перья, у павианов бунт против старого вожака, у слоних брачный период, а слон от сладкого запаха впал в неистовство и шокировал посетителей непристойными выходками. «Держи меня соломинка, держи» фальшиво напевала Малышкина и заново замешивала корма — гусику дала, лебедю дала, краснозобой казарке дала, хохлатой чернети тоже дала… мамочки, а овес-то?
Бессовестный рыжий конь, выедающий отборное зерно из ведра, зоотехника не особенно удивил — недоглядели конюхи, что ж теперь. Но такой редкостной, безупречной красы она не встречала ни разу. Роскошная грива, золотящаяся на летнем солнце, грациозный почти лебединый изгиб гордой шеи, узкая морда, лукавый взгляд синих-пресиних глаз, тонкие ноги с копытцами красной меди… Ай! Ай! Ах ты, сволочь мохнатая, пошел вон!
Красавец конь подождал, пока очарованная женщина протянет руку поближе к морде, прихватил зубами за воротник, потряс, с удовольствием пихнул зоотехника в воду, следом сам прыгнул в пруд и исчез — только круги по воде. Сердитая мокрая Малышкина долго трясла головой — в волосы набились водоросли, в уши попала вода. Она даже подумала — не почудилось ли, не перегрелась ли ненароком. Но следы подтверждали — здесь побывала лошадка. И она убежала.
К вечеру конь появился снова — распугал карпов и уток, наступил на черепаха Кешу, обкусал редкие лотосы, собрал у пруда толпу зевак. Лебедь Томас, признанный глава птичьей стаи, расправил мощные крылья, зашипел и пошел разбираться с пришельцем. У Малышкиной волосы встали дыбом — одного удара копыта достаточно, чтобы убить птицу, а если конь испугается и станет метаться, то подавит и яйца и нерасторопных птенцов. Однако рыжий нахал приветствовал лебедя совершенно цирковым поклоном, а потом мелодично заржал — зоотехнику почудилось, заговорил, но говорящих лошадей не существует. Тем не менее лебедь понял и ответил возмущенным шипением. Наблюдать за потешной перебранкой можно было до бесконечности, но Малышкина решительно поспешила за помощью — безобразие следовало прекратить.
Сторож Палыч, услыхав о лисе в курятнике… простите жеребце в птичнике, немногословно выругался и развел руками — я вам не ковбой. Сестры Ахметовы, водившие по кругу пони и осликов, поспешили взглянуть на коня, но подходить к нему близко не стали. И конюх Батя отказался брать жеребца — не наш, не седланный, не объезженный. Нужен берейтор. Или жокей. Или цыган.
Школы верховой езды в зоопарке увы не открылось — то средств не хватало, то лошадей, то нужных специалистов. Выездкой почти не занимались, лошади не работали, в лучшем случае развозили по зоопарку грузы или катали молодоженов в карете. А вот цыган в зоопарке был. Даже два.
Коля Ильин он же Коля Большой, здоровенный кряжистый дядька работал зоопарковым техником уже больше двадцати лет. Чинил все — от холодильников и замк
Коля Крикунов, он же Коля Маленький стал помощником Коли Большого совсем недавно и походил на старшего разве что блеском горячих глаз да богатым, идущим из сердца голосом. В остальном был он молод, невысок, телом щупл — в чем только душа держится?
Вырос Коля в небольшом городке, отец его честно крутил баранку, мать шила, братья с сестрами поспевали один за другим. Но ему повезло с учительницей. Желчная немолодая «музичка» в свое время обещала стать крупной певицей, но жизнь отбросила ее в глухую провинцию. Женщина не любила никого и ничего, кроме музыки. И к болтливому цыганенку она придиралась больше чем к остальным — ишь, крикун выискался. Колька не дал себя в обиду, ни двойки ни наказания не помогали. Наконец «музичка» не выдержала, пешком через полгорода отправилась к родителям басурмана — пусть усовестят. И услышала, как Коля во дворе под навесом играет на старенькой, еще дедовой скрипке.
Увидев учительницу, паренек юркнул в дом — неприятности приближались. Чуйка не подвела. После долгого спора с учительницей, отец добыл сына из нужника, отвесил ему затрещину и вывел на кухню. «Станешь учиться музыке».
Подготовка к экзаменам оказалась похлеще Бородинской битвы — Коля бранился, прятал инструмент под диван и грозился сбежать из дома. Но наконец дурацкие черные знаки сложились в мелодии и дело пошло на лад. Пять лет день в день мальчик занимался как проклятый, выступал в городском ДК, доходил до республиканских конкурсов. Играл Коля как бог — или как черт. Проживи «музичка» подольше, стал бы и лауреатом и студентом консерватории. Но инфаркт переиграл планы. Без учительницы Коля начал халтурить и огрызаться. А там и отец вмешался — восемь классов и баста. Работать пора, жениться пора.
В работу Коля вгрызся как голодный в калач — водить машину парень научился мгновенно, примерился и к автобусу и к мотоциклу. Наловчился переобувать шины, перебирать мотор, менять масло, стекла и ручки. Начал деньгу зашибать, приоделся, обзавелся настоящими джинсами и ботинками на дурацкой подошве. А вот с женитьбой не задалось.
Музыкальная школа — питомник хороших девочек. Миловидная Анечка, дочь главврача больницы, училась на фортепьяно, недостаток таланта возмещая усердием и трудом. И не раз ездила вместе с Колей на конкурсы, выступала в одних концертах, позволяла донести до дому папочку с нотами и не позволяла драться. Пианистка как никто другой понимала ценность рук музыканта.
Узнав, что талантливый мальчик бросил учебу, Анечка страшно расстроилась. Она навестила друга с пластинкой Вивальди в одной руке и газетной вырезкой о Паганини в другой. Потом навестила еще раз, потом незаметно поцеловалась за гаражами… Другой бы обошелся с девочкой скверно, но не Коля. Он отверг всех невест, предложенных матерью, и потребовал у отца идти свататься. Ах, не цыганка? Мы в Советском Союзе живем, у нас ин-тер-на-ци-о-нал! Едва удалось уговорить парня повременить со свадьбой — отслужишь в армии, вернешься и побалакаем. Чем черт не шутит, авось и отдадут доктора дочку.
Когда Коля демобилизовался, Анечки в городе след простыл. Как хорошая девочка она тоже сходила к родителям. Услышав о перспективе получить в зятья сына шофера, главврач поднял все связи и поступил дочку в институт культуры за тысячу километров от родного города. Самостоятельная жизнь и блестящее (по сравнению с темной провинцией) общество вскружили девчонке голову. На втором курсе Анечка вышла замуж за моложавого красавца искусствоведа и уже собиралась порадовать родителей внуком.
Услыхав об измене Коля пришел в ярость. Он грозился проколоть шины главврачу, побить стекла в его квартире, поджечь дверь и подрихтовать лицо похотливому искусствоведу. Он нагрубил матери и едва не подрался с отцом. Он разбил отцовский любимый мотоцикл, трижды перебранный от руля до колес. На мотоцикле сердце старика не выдержало. Крикунов-старший вызвал сына и велел — едешь к дядьке, работаешь где велят, пока за ум не возьмешься — не возвращайся. Коля сперва взбеленился и полез на рожон, но поразмыслив решил, что отец прав. Из-за бабы пускать жизнь под откос — не мужское дело. Собрал вещички, надел джинсы, забрал дедовскую скрипку и отправился в новую жизнь.
С лошадьми Коля Младший почти не имел дела — так, пару раз катался верхом, гостя у родни в селе. Коля Старший с лошадьми возился только по юности — табор свое откочевал, да и с железом цыган ладил лучше, чем с божьими тварями. Но дед его, Василь «Червонец» Ильин при царе служил ремонтером, собирал по губерниям никчемных кляч, выхаживал их и продавал армии в лучшем виде. Мог и подковать коня и подлечить, и перекрасить и подмолодить, и испортить до времени, чтоб и хозяин родной не узнал. Цыганской наукой Василь щедро делился с внуками, награждая понятливых леденцами и мелкой денежкой. Коля Старший любил сладости.
Пришлось дождаться закрытия зоопарка — брать коня при посетителях не рискнул никто. Спешно подготовили клетку, тесноватую, зато прочную. Коля Старший затребовал ржаного хлеба, яблок и сахара, вымоченного в коньяке. Погладил холеную бороду, перекрестился размашисто (Малышкина ахнула возмущенно), спокойно пошел к коню. Под внимательным синим прищуром не растерялся, дал понюхать ладони, угостил, ухмыльнулся, увидев, как рыжий красавец тянется к сахару. И повел грозного жеребца как овечку, подкармливая сладким каждые пару метров. Не подозревая подвоха, конь спокойно зашел в клетку, захрустел яблоками. Хитрован Коля Старший спиной вперед выпрыгнул вон и захлопнул засов. Попался! Грохот копыт и гневное ржание разнеслись по всему зоопарку, жеребец взбунтовался, но слишком поздно.
Очарованный Коля Младший взгляд не мог отвести от красавца, свирепого и опасного словно язык пламени.
— Ай хорош конь! На таком царю ездить или маршалу на параде.
— Этому коню только крыльев недостает, — ухмыльнулся Коля Старший. — Вот только сперва рога пообломать надо.
Для начала старый цыган велел день не кормить буяна, а затем с недельку подержать впроголодь. Воды давать вволю, а зерна или сена ни крошки. И собрать все потребное для воспитания — кнуты, путы, веревки, мешок битого кирпича, мешок мелких гвоздей, бутылку армянского коньяка… Насчет коньяка товарищ директор выказал сомнение, Коля Большой не стал отпираться — выпивка мне, для поправления здоровья. Нелегкое это дело, коня лечить.
У Коли Маленького вопросов не возникало. Он дневал и ночевал подле клетки, прислушивался к звонкому ржанию и хриплому дыханию лошади. Парню чудилось — даже сердце теперь стучит в такт ударов копыт. Шалый конь как в руках огонь — удерживать станешь, до кости обожжешься.
Подходить к жеребцу близко Коля Большой настрого запретил и на то была причина.
— Конь он как баба, чаворо. Бить его будешь, строжить, принуждать без меры — возненавидит хуже змея, отомстит когда не ждешь. Баловать его будешь, овсом отборным кормить, ленты вплетать в гриву — забалует, слушать не станет. А вот если ты его от беды уберег, от злой напасти утешил, приласкал, да и оседлал сразу — твой на всю жизнь. Я его сейчас бить начну — день, два, три. А ты молчи. Сердце кровью закапает — молчи, не подходи. Когда скажу — явишься, переведешь его в стойло, чтобы знал, подлец, кто его спас. Ясно тебе?
— Ясно, — хмыкнул Коля Маленький.
Парню план совершенно не нравился. И чем дольше он исподволь наблюдал за конем, тем сильней огорчался. Цыгане не лгут, начинать дружбу с обмана отдает подлостью. Пусть иначе и не приручить зверя, но неволя неволя и есть. Коням как и людям свободна нужна, луга нехоженые, озера широкие — и звезды в них отражаются, словно бог с неба овес рассыпал. Душа плачет… а когда плакать хочется, надо петь:
Печальная поначалу мелодия закружила, затанцевала, повела за собой. И негромкому голосу вторил ритмичный цокот. Рыжий переступал с ноги на ногу, отбивая дробочку не хуже любого цыгана. И тоска в синих глазах сменилась толикой интереса. Ай, была не была! Парень пригладил кудри, собрался с духом и поспешил в гараж:
— Дядь-Коля, погоди коня лечить! Дай я один цыганский секрет испробую.
Старый цыган недоверчиво посмотрел на молодого — нет того конского секрета, чтобы царский ремонтер его не знал. Служи Колька хоть при конном заводе, хоть при цирке — куда ни шло… Но попытка не пытка, спрос не беда.
— Пробуй парень. А не сладишь — выйдет по-моему.
Ввечеру, когда народ разошелся, служители разбрелись, и сторож Палыч задремал у себя в сторожке, Коля Маленький захватив с собой скрипку, заглянул навестить коня. Заключение явно вредило гордому жеребцу, шкура потускнела, на боках появились струпья — будто решетка, раскаленная докрасна, прижгла шерсть. Сахар коня не интересовал, горбушки не привлекали, человеческий голос тоже. А вот к музыке он прислушался с видимым удовольствием, оживая на глазах. Рыжий красавец пристально смотрел на скрипача, потряхивал гривой, негромко ржал. Коле Маленькому не приходилось встречать столь внимательных слушателей. Отвыкшие от музыки пальцы нежно трогали скрипку, один напев перетекал в другой.
Коле Маленькому помстилась слезинка в уголке синего глаза. Надо ж, животина, а все понимает. Музыка ему, рыжему бандиту нравится, скрипку любит. Яблочко с руки взял — не поморщился, не укусил. Открыть клетку, почистить, напоить, утешить — и признает хозяина. Ты ж мой упрямый, ты ж мой горячий… Стой! Тпру! Куда?!
Стоило двери клетки распахнуться, как жеребец не будь дураком ломанулся наружу. Коля Маленький попытался ухватить беглеца за гриву, подпрыгнул и сам не понял, как оказался на потной спине коня. И началась скачка!
Первым делом жеребец прыгнул в пруд и искупался вдоволь. Коля промок насквозь, чудом не утонул, и лишь цыганская гордость помешала отпустить гриву и смыться. Лебеди шумели и били крыльями, приветствуя рыжего гостя, в их трубных криках звучала радость. Затем словно призовой ахалтекинец на скачках конь высоким прыжком взял забор зоопарка и помчался куда глаза глядят. Глаза глядели к неширокой быстрой реке, пересекающей город. С ножевым свистом жеребец влетел в воду, увернулся от случайного катера и пропал.
В зоопарке ни коня, ни наездника больше не видели. Коля Большой долго бранился, ругал себя, сетовал, что подпустил парнишку к дикому зверю — теперь и костей не соберешь по закоулочкам города. Под шумок старый цыган припрятал выданный коньяк и вечером с чистой совестью хлопнул рюмочку. Он с первого взгляда понял, что родственник прикипел к коню сердцем и разлучить их может разве только могила. Украл коня, стервец черномазый, и дядьке не рассказал, что красть надумал! Тэ авес бахтало…
Конь и его человек кочевали по округе все лето. Ночевали в лесах, в пещерках, в утлых домишках заброшенных деревень. Носились по диким лугам, по зеленому разнотравью, сшибали росу с лилового иван-чая и резного тысячелистника, бродили в предутреннем тумане, бешено танцевали при полной луне. Конь держался ближе к воде, плескался в озерах и ручейках, плавал как рыба и охотно позволял Коле держаться за гриву. Ни начальников, ни указов, ни дураков вокруг — живи себе, радуйся, меряй землю босыми пятками, играй на скрипке, бередя душу. На звуки музыки выходили порой и звери и причудливые создания, родичи источников и деревьев, и сотканные из мглы призраки отважных степных лошадок.
С едой конечно пришлось туго — коню везде стол, а цыган траву жрать не станет. Отощалый, загорелый дочерна Коля Маленький перебивался чем бог пошлет — собирал ягоды и грибы, просил коня выгнать на мелководье рыбу, шарил по опустелым стоянкам туристов, тишком копал на огородах картошку, обдирал початки молодой кукурузы.
По осени, поразмыслив немного, Коля пошел по сельсоветам. Так мол и так, молодой, работящий, непьющий, дело знаю, в моторах разумею, водить машину могу. В первом колхозе председатель отказал ему даже не спросив паспорта — знаю я вас, ворюг. Во втором председательша, дебелая бой-баба, вроде как согласилась приютить паренька в сложной жизненной ситуации, но интересовала ее, как оказалось, отнюдь не исправность тракторов в механосборочной. В третьем затребовали документ об образовании и справку о несудимости — ехать за ними в город Коля не хотел и не собирался. В облетелых лесах уже пахло снегом, когда парень наконец отыскал приют. В деревушке Чапейкино подле речки Зеленый Ключ ушел в армию механизатор и запил техник молочной фермы, умные руки требовались позарез. Парнишке организовали комнату в общежитии, выделили аванс и приняли на довольствие, не задавая лишних вопросов.
Рыжий бродяга к людям не пошел. До зимы он поджидал паренька на опушке сосновой рощицы, носился с ним по холмам и перелескам, не раз и не два сбрасывал шутки ради в холодную воду, но Коля на коня не сердился. Когда река подернулась первым льдом, конь привез цыгана к берегу, наклонил голову, приглашая слезть, а потом прямо с берега прыгнул на глубину. До весны след простыл.
За зиму Коля обустроился, обжился, обзавелся каким-никаким имуществам. По вечерам он частенько играл на скрипке, приводя в лютый восторг свинарок, доярок и механизаторов. Первый парень на селе, баянист Бахтияр, сперва здорово ревновал и собирался поколотить пришлеца, но потом незаметно сыгрался с ним. Тем паче, что с девушками Коля вел себя строго, баловать не баловал и фигуристых местных красоток не портил.
В конце апреля, когда тронулся лед, конь вернулся. Заслышав призывное звонкое ржание, Коля собрал вещмешок, прихватил скрипку и исчез на две недели. Председатель бранился, угрожал уволить поганца и подать в розыск, но цыган вернулся к посевной и до осени работал, как проклятый. В сентябре снова исчез на неделю-другую. Так и повелось.
Жениться Коля больше не собирался… пока доярка Маруська не переплясала его аж три раза подряд на деревенских гульках. Цыган повелся, долго дразнил девчонку, наигрывал ей бешеный чардаш, надеясь загнать, как кобылку и сам не заметил, как оказался в ЗАГСе. Впрочем, не пожалел. Жена парню досталась добрая, не жадная, не сварливая, не скупая. И хвостом не вертела и на сторону не посмотрела ни разу, смеясь над свирепой ревностью мужа. Вскоре пошли и дети — где трое, там и четверо. Зажили порой скудно, но весело, пели хором по вечерам, Коля научил жену готовить цыганский борщ и печь лепешки, а она приучила его к русской бане.
По весне и порой по осени Коля все-таки исчезал кочевать — бродячая душа не знала покоя, да и рыжий бандит ему сделался вроде родного брата. Цыгана и коня могила разлучит. Маруська не возражала — некрасивая, кривоногая, «черномазая» по мнению односельчан рядом с мужем она чувствовала себя любимой. И не променяла бы цыгана ни на чванного городского шофера ни на богатенького бухгалтера!
…А ценный перстень отыскали совсем недавно. Спускали пруд, чистили грязь — бац, сверкает что-то забавное. Вытащили, отмыли, увидали кольцо-печатку с чеканкой филигранной работы — буйный конь вставал на дыбы, махал серебряными копытцами. Отнесли находку в музей — оказалось, игрушка старинной гаэльской работы. Якобы в глухой древности король сидов заключил в серебро чересчур вольнодумного кэльпи — водяную лошадку. Кто владеет кольцом, тому и подчиняется дивный конь, слушается беспрекословно, возит куда захочешь. Остался пустяк — отыскать бродягу в степях и пустошах, в колыхании ковыля и задумчивом шуме сосен…
Вот только отнимать у коня свободу никому не советую!
Личное дело
До шести лет шимпанзе Улугбек считал себя человеком. Он вырос в деревянном флигеле для сотрудников Сухумского питомника, спал на кровати, ел из тарелки ложкой, носил штанишки и пользовался горшком. У него была мать — приматолог экспериментального корпуса Алла Петровна, была сестренка Веруша, были кубики, куклы, книжки с картинками, трехколесный велосипед и проигрыватель. Улугбека водили гулять — и не только в старинный парк с вековыми платанами, по которым к зависти Веруши, обезьянышу разрешалось лазить, но и на детскую площадку поиграть с детьми прочих сотрудников. Порой мамаши торопились убраться подальше, утаскивая за руку вопящих отпрысков, но находились и те, кто не возражал против подобной дружбы. Тем паче что шимпанзе вел себя прилично, делился игрушками, не обижал малышей и кусался не больше сверстников.
Суть эксперимента состояла в очеловечивании примата — если американцы выучили обезьяну говорить, значит и мы сможем. Алла Петровна подошла к вопросу с педантизмом ученого. Она совершенно одинаково воспитывала родную дочь и объект исследований, приучала чистить зубы, застилать постель и не баловаться с едой, шлепала за проказы. Показывала малышам цвета и формы, ставила детские песенки, читала сказки на ночь. Признаться честно, сердце женщины билось чаще, когда приемыш вис на ней, доверчиво обнимая за шею. Но любовь любовью, а опыты опытами.
Шимпанзе между тем показывал прекрасные результаты. Он умывался и одевался, споласкивал за собой чашку и спускал воду, переключал программы в телевизоре и ставил пластинки, безошибочно выбирая «Алису в стране чудес». Разговаривал правда плохо — необходимость особым образом складывать язык и губы причиняла болезненное неудобство. Зато освоил цифры и буквы, полюбил кубики, начал складывать слоги. И незаметно привык читать — сказки про репку и курочку, истории про маленького принца и его лиса, плюшевого медвежонка и его мальчика, доктора Айболита и Чичи. Улугбек не все понимал, но очень старался — неграмотного мальчика не возьмут в школу. Он дожидался лишь удобного случая, чтобы продемонстрировать маме свои таланты. Шимпанзе отчаянно завидовал Веруше — первого сентября сестра отправилась в первый класс, принаряженная, в новеньком платье и накрахмаленном снежно-белом переднике. Огромные капроновые банты колыхались над кудрявой головой словно астры.
Конечно же Улугбек замечал, что отличается от родни. И несколько раз пытался допытаться у мамы, зачем ему цепкие ладони вместо ступней, отчего он покрыт шерстью и шевелит ушами? Алла Петровна успешно делала вид, что не понимает воспитанника. Умненькая Веруша могла бы объяснить — она чувствовала брата лучше, чем прочие люди. Но девочка даже вообразить боялась, какую форму примет тогда холодный гнев матери.
О существовании других обезьян в питомнике Улугбек догадывался, однако к вивариям и вольерам приемыша не пускали. Он порой слышал пронзительные вопли, уханье и рев сородичей, чуял звериный запах и сам, тревожно крича, жался к матери. И воображал, будто в клетках заперты страшные чудища. Пусть только попробуют сунуться к маме или обидеть Верушу — как возьму палку, как дам!
Поделиться книгой: