Сказки старого зоопарка (СИ)

И вправду снежная россыпь на яркой траве выглядела удивительно беззащитно. Акомати невольно вспомнилось стихотворение, которое так любил принц-синно:

Расцветают цветы, чтобы вскоре поблекнуть, увянуть, — над свисающим мхом лепестки от розы прохладной по ночам меняют окраску…

— Какое тонкое понимание! Вы читали «Старые и новые песни»? Интересуетесь японской поэзией? — спросил парень. Голос его звенел, словно весенний ручей в бамбуковой роще, голубые глаза смотрели ясно и прямо. Изумительная добыча!

Лукаво улыбнувшись, Акомати заверила незнакомца, что трижды со всех сторон изучила поэзию страны Ямато и с удовольствием составит уважаемому компанию в постижении тайного смысла строк «Все равно без тебя я в спальню одна не отправлюсь». Парень возразил, что для спальни солнце еще высоко, а вот для созерцания красот природы времени более чем достаточно. И предложил полюбоваться изящной горкой камней, покрытых зеленым мхом. Заинтригованная Акомати следом за спутником преодолела заросли шиповника, бурелом и болотину дабы убедиться — пятнадцать валунов, прихотливой рукой природы разбросанных по поляне, расположены таким образом, что с любой точки обзора видно лишь четырнадцать из них. До чего же изысканно! Расположившись на поношенной куртке спутника кицунэ предалась спокойному любованию, согласный щебет птиц и легкий шорох юной листвы гармонично подчеркивали картину. Парень скромно молчал, лишь однажды сказал со вздохом:

Людям на берегу покажется, что неподвижны воды Ёдо-реки — но стремительное теченье омывает глубины сердца…

Когда солнце спряталось за верхушки деревьев, новый друг проводил Акомати до ворот зоопарка, на прощанье представился Гришей и распрощался без сожалений. Не сработали ни мускусные духи, ни нежная сладость речи, ни многозначительные томные взоры. Онемевшая от подобного безразличия кицунэ обратилась прямо у кассы, и сторож Палыч отнес ее в клетку, унизительно придерживая за шиворот.

Отвергнутая Акомати так расстроилась, что на пару дней утратила аппетит. Она твердо решила, что забудет о прогулках в парке лет на сто — и утром следующего полнолуния уже устроилась на скамеечке центральной аллеи, отвергая притязания проходящих нахалов. В тот день Гриша ей не встретился. Но через месяц он выбрался на прогулку и разделил с кицунэ тонкую прелесть кленовых листьев — как возвышенно проступает густая небесная синева сквозь резной узор кроны, как волнительно пахнет увядающая трава, сколько грусти в еле слышных голосах лебедей, покидающих родные края… О, благородное сердце!

В октябре Акомати выбралась в парк, невзирая на мелкий дождь. Заботливый Гриша прихватил зонтик и до вечера прогуливался с подругой под ручку, рассуждая о незнакомом вкусе рыбы фугу, особенностях заточки самурайских мечей и различиях в написании иероглифов в маньегана и хирагана. Он оказался ученым-японистом, единственным специалистом на город, к которому обращались, чтобы прочесть инструкцию к телевизорам или станкам. И мог до бесконечности беседовать о предмете своей страсти — высокой поэзии.

Лисьим нюхом Акомати чувствовала, что нравится мужчине — сердце его учащенно билось, запах горчил, капельки пота проступали на лбу. Но ни единого лишнего слова или грубого жеста Гриша себе не позволил — он любовался прелестной спутницей так, словно она была цветком сакуры или закатным облаком. Высокое отношение!

Зима показалась Акомати особенно долгой. Она несколько раз бегала в парк в лисьем обличье к вящему ужасу смотрительницы, перепуганной пустой клеткой. Естественно Гриша прогуливался по аллеям, любовался заснеженными ветвями елей и узорами белого льда над черной водой пруда. Пару раз он водил под ручку нарядных девиц, вещая им о печальной судьбе Сэй-Сенагон и цитируя Гэндзи-моногатари. Невежественные кокетки в ответ сетовали на холод и неудобства. Поистине «Даже в шутку я не мог бы увлечься этими ветреными жеманницами». И все же сердце кицунэ сжималось от смутной тоски — смысл рассказывать о красоте тем, кто и в постели способен рассуждать лишь о мисо и соли?

Весна ненадолго взбодрила опечаленную лису. Сакуры в городе не росло, но пышные цветы яблонь как нельзя лучше подходили для любования. Принаряженный Гриша ждал Акомати на центральной аллее, словно они сговорились о встрече. Он запасся приличным грузинским чаем в китайском термосе и самодельными колобками-онигири, приготовленными вполне неплохо для гайцзина. Розоватое кружево свежих цветов колыхал легкий ветер, зяблики заливались как оглашенные, ранние бабочки уселись на черных волосах кицунэ, придавая изысканность строгой прическе.

Если б мог я просить о милости яростный ветер, то сказал бы ему: «Хоть одну из вишен весенних пощади, цветов не касайся!..»

Кицунэ ощущала благоуханное дыхание возлюбленного и биение горячего сердца, видела, как искрились радостью голубые глаза… Но едва солнце склонилось к закату, Гриша проводил ее к воротам зоопарка и сдержанно распрощался. «Ах, осыпались лепестки, по ручью проплывают мимо».

Потеряв надежду, Акомати предалась тихой печали. Аллеи парка больше не украшали лисьи следы, садом камней никто не любовался. Полнолунными ночами она бродила по дорожкам зоопарка, наигрывая на сямисэне и скулеж лис вторил напевам тоскующей кицунэ. Пару раз любители приключений пробовали искать знакомства, но красавица проявила суровость. Одному ловеласу пришлось обращаться в травмпункт, зашивать покусанный тыл и делать уколы от бешенства.

В свой срок деревья покрылись густой листвой, пожелтели, покраснели… Гриша явился в зоопарк, когда клены начали опадать. Покружив по аллеям, он безошибочно остановился перед клеткой «Vulpes vulpes кличка „Красотка“» и опустился на колени перед решеткой.

— Без вас, прекрасная госпожа, увядающий парк потерял свою прелесть. Смею ли надеяться на новую встречу?

— Ваф-ваф-вау? — тявкнула кицунэ. — Как ты узнал?

— Повелительницу моего сердца я узнаю в любом обличье, хоть в рубище нищей, хоть в шкуре зверя. Ваши глаза исцеляют тоску разлуки, — признался Гриша.

Вчуже смотрю И вздыхаю — сорвать не удастся,— Этот цветок Мое сердце пленил в тот вечер, И тоска с каждым мигом сильней… Достойно сказано, ничего не попишешь.

Тем же вечером кицунэ исчезла из клетки уже навсегда. Служительница Настенька сперва не беспокоилась, привыкнув к отлучкам Красотки, затем развесила объявление на столбах и даже обратилась в милицию с заявлением о пропаже ценного зверя. Тщетно.

По весне пустующую клетку заняла пара черно-бурых лисят. Не такие шикарные как Красотка и конечно же не такие аристократичные, они привлекали внимание посетителей веселой возней и звонким лаем. Служительница Настенька привязалась к малышам, баловала их и выводила гулять на шлейке. И радовалась сердечной привязанности питомцев, столь отличной от чванной холодности старой лисицы.

Сменялись годы и звери, стиралась память. Мало кто бы узнал в изящной женщине средних лет, одетой строго и мило, прежнюю Акомати. Цокая по плитке невысокими каблучками, она навещала зоопарк осенью и весной, приводила с собой двух прелестных девочек-близнецов. Шкура советского профессора японистики подошла кицунэ ничуть не хуже, чем пышный мех, а если коллеги иногда и страдали от излишне веселых шуток, то виду не подавали. Муж любил ее больше жизни, восхищался безмерно и писал хокку на каждую годовщину свадьбы. Жизнь наконец-то улыбнулась лисе.

И лишь Палычу чудился пушистый кончик хвоста, вылезающий из-под клетчатой юбки изысканной посетительницы, мнились хищные зубки в алых ротиках славных детей. Но кто же станет слушать пьющего сторожа?

Очарованный принц

Перед клеткой с вывеской «Félis Regius cátus» народ толпился с утра до вечера. Взрослые и дети часами пялились в загороженный решеткой вольер, по которому величественно разгуливал… голый мужчина. Приличия ради сотрудники зоопарка напялили на него плавки, но одежда явно стесняла пленника. Посетителей задевало другое — при чем тут кот?

Кто бы спорил, обитатель клетки виртуозно зевал и вылизывался, лакал воду из фарфоровой миски так, что струйка буквально застывала в воздухе, хищно прыгал на воробьев, точил ногти о бревна и безмятежно дремал на солнце. Тем не менее в клетке сидел Homo sapiens. Невысокий, полноватый, лысеющий, с роскошными кавалерийскими усищами, волосатой спиной и родинками на пузе. Мягкостью движений и вкрадчивыми повадками он и вправду напоминал кота, но ничего звериного в облике не замечалось — надень на него треники с алкоголичкой получится сосед Вася из квартиры напротив.

«Мама, мама, почему дядя в клетке?» спрашивали детишки. Мамы лишь пожимали плечами и уводили отпрысков дальше. Прочие посетители называли cátusа бездельником и тунеядцем, давали советы в равной степени непристойные и трудновыполнимые. К сожалению «Васька-чудик» как именовали кота за глаза раздражал многих. Пару раз к директору отправлялись возмущенные делегации, но внятных объяснений никто не получил. Впрочем, директор и сам порой сомневался в правильности принятого решения.

…Стоял промозглый ноябрь, дул скверный ветер, редкие прохожие торопились укрыться в тепле. Товарищ директор завершил дневные труды и уже собирался домой — к уютной старой жене, пирогам и тапочкам. Стук в дверь не удивил его — Рувим Есич обещался зайти с отчетом по юннатским докладам. Однако вместо ворчливого педагога в кабинет ввалился синеватый от холода голый мужик.

— Прошу политического убежища! — лязгая зубами заявил незнакомец.

Директор привык ко всему, включая мамонта-мизантропа и шимпанзе-философа, голый псих вызвал у него лишь досаду — ужин остынет. Тем не менее он проявил вежливость, предложил сменный халат, чаю с халвой и отдохнуть на диване в дежурке. Звонить в 03 при госте показалось директору грубостью. Однако незваный нудист проявил упорство:

— Перед вами Мюр МакПурри, Его Котейшество, принц Котландии. Злые чары обратили меня в двуногое, лишили хвоста, шерсти и чувства собственного достоинства. Подвергаюсь преследованиям, унижениям и обидам. Надеюсь на покровительство.

Директор опешил и чуть не подавился чаем.

— Простите э… Ваше Котейшество, а документы у вас есть?

Гость возмущенно фыркнул:

— Усы, лапы и… проклятые колдуны! Посадите меня в клетку ко льву — и царь зверей выкажет мне почтение как монарху.

Соблазн сэкономить на мясе для Тамерлана на мгновение посетил директора и рассыпался снегом. Однако требовалось разубедить психа — глядишь, осознает и по доброй воле отправится в дом скорбей.

— Следуйте за мной, Ваше Котейшество.

Нелюдимый манул Петроний вызывал уважение у всех, от юннатов до самого директора. Желтоватые клыки полного пушного зверька перекусывали палки от швабр, когти вскрывали брезент как тряпку, превращение мехового коврика в кипящий комок ярости происходило молниеносно и безо всяких причин. Без защитного снаряжения в клетку к Петронию рисковал заходить только ветеринар Зеев, но он недавно уволился. А жаль — волчий нюх специалиста моментально установил бы, кто тут кот.

Хлопнула дверь вольера, Его Котейшество втиснулся внутрь и присел на корточки. Директор хмыкнул в задумчивости — манул не убьет и даже не покалечит, но отделает как бог черепаху. А вот и пушистый зверек, легок на помине! Шипящий хищник вылетел из домика — и остановился в прыжке, проскрежетал когтями по бетону. Его Котейшество зафырчал, манул ответил скрипучим верещанием. Вежливо обнюхав гостя, пушной зверек потерся о его ноги, склонил гордую голову и удалился. На физиономии Его Котейшества появилось неприятное выражение:

— Манул заявляет, что служитель регулярно недокладывает ему свежей рыбы, заменяя ее противной овсяной кашей. Пусть сам ее ест.

…А вот это уже интереснее…

— Можно попросить Ваше Котейшество пообщаться с другим питомцем?

— Как вам будет угодно!

Снежная барса Ласточка появилась в зоопарке недавно. Ветеринар считал, что новенькая здорова, тем не менее она отсиживалась в домике, плохо ела, не лазала по бревнам и лестницам, не каталась на шине и игнорировала коробки. Может принц подскажет, в чем дело?

Исподтишка директор наблюдал за Его Котейшеством — ни страха, ни беспокойства. Войдя в клетку, он на четвереньках подбежал к барсе и начал тихо урчать. Хмурая Ласточка чуть приподняла верхнюю губу, но не рыкнула и хвостом не забила. После недолгих переговоров гость вернулся.

— Все понятно. В зоопарке где дама изволила проживать прежде, у нее был фамильяр.

— Что было? — удивился директор. — Фамилия? Странно, она родилась на воле.

— Комнатная собачка. Совершенный мезальянс — не понимаю, как можно дружить с собаками. Однако у дамы завелась уличная дворняжка, которая развлекала ее и помогала смириться с пленом. При переезде их с фамильяром разлучили и барса переживает, не выкинули ли пса на мороз. Сообщите мне о судьбе животного, я передам даме и, полагаю, что развею ее печаль.

— Ваше Котейшество, вы понимаете ее мяуканье?

Принц встал в позу и горделиво поднял голову:

— Я полиглот, говорю на двенадцати кошачьих языках и двух собачьих. Не считая трех диалектов вашей речи, разумеется. И уверен, что окажусь вам полезен… в обмен на политическое убежище.

Директор тяжело вздохнул. Голый чудик конечно чокнутый, но если он и вправду в состоянии работать переводчиком, это ценнейшее приобретение. На всякий случай он попросил принца побеседовать с тигром Фердинандом — белошкурым красавцем, который наотрез отказывался продолжать род. Его Котейшество прорычал что-то сквозь прутья вольера, а, услышав ответное мяуканье, отпрянул, плюясь на все четыре стороны. И заявил, что личные предпочтения полосатого извращенца таковы, что рассчитывать на котят бесполезно, а вот рыженькую стажерку Милочку к нему лучше не запускать. Какая досада…

Пара дней понадобилась, чтобы переоборудовать клетку в жилище, достойное венценосной особы. По счастью многого принц не хотел — подушки и ковер в домик, фарфоровую посуду, свежие сливки, печенку и корюшку. Обращение на «вы» удалось отстоять, но кланяться и пятиться дабы не поворачиваться задом к Его Котейшеству, служители наотрез отказались.

Кров и пищу принц отрабатывал, хотя и без удовольствия. Помирил сестер-львиц, готовых порвать друг другу глотки из-за взглядов на воспитание львят. Заставил сбежавшего оцелота выбраться из кладовой и сдаться властям, во избежание неприятностей. После долгих переговоров убедил ворчливую пуму не жрать с порога ветеринара и не подыхать из-за попавшей в лапу занозы. Когда рысь отказалась кормить рысят и начала таскать их, принц сумел войти в клетку и спасти малышей, отделавшись парой несерьезных укусов. Но необходимость в переводчике возникала довольно редко. А работать «Félis Regius cátus» Его Котейшеству совершенно не нравилось, он скучал и даже потерял аппетит.

Неожиданной отдушиной для хандрящего принца оказалось общество команды юннатов. Сперва нахальные мальчишки дразнили Его Котейшество, плевались в него горохом и жеваными бумажками, а вредные девчонки сочиняли дразнилки рифмуя cátusа с совершенно нецарственными вещами. Оскорбленный принц мстил, метко брызгая водой в хулиганов, засыпая их опилками из клетки и противно мяукая над ухом. Постепенно война превратилась в войнушку, веселую игру. Наблюдательный Рувим Есич не удивился, обнаружив однажды разношерстную компанию детворы в клетке Его Котейшества. Мальчишки и девчонки расселись полукругом, уличные котята устроились на матрасике, а принц рассказывал им сказку:

— Было у Кота в Сапогах три сына. Один серый, другой белый, а третий умный. Серый подрос и вернулся на мельницу, ловить мышей. Белого забрала к себе маленькая принцесса. А умный собрался было открыть сапожную мастерскую, но тут…

Принц сделал паузу, слушатели загалдели:

— Прилетел дракон? Случился пожар? Умер Брежнев?

— Нет, дети мои. С холмов пожаловал великан — огромный, страшный и удивительно невоспитанный. Он не знал слов «спасибо» и «здравствуйте», чавкал за столом, чихал на соседей и плевался в других великанов булыжниками из водосточной трубы. Люди прятались в подвалы и погреба, кошки сидели на высоких деревьях и орали от страха, собаки разбегались, поджав хвосты. Бессовестный великан снимал крыши с домов, поедал ульи вместе с медом и пчелами, слопал кузнечный молот вместе с кузнецом и ратушный колокол вместе с башней. Умный кот понял, что вариантов у него два — или удрать подальше или решить проблему. Какой вариант он выбрал? Правильно, дети…

Пестрая банда собиралась в вольере Его Котейшества почитай каждый вечер. Юннаты и котята вместе слушали сказки про Кота в Сапогах, Кошкин дом, разбойника Робин Гатта и принцессу Рыжих, вместе играли, ссорились и мирились. Кое-кто из четвероногих беспризорников вскоре обрел дом, кое-кто из двуногих — преданных друзей на всю жизнь. А самым любознательным детенышам принц начал давать уроки. Котята старательно мяукали «ма-ма», «мя-со», «мя-ло-ко». А юннаты наперебой мурлыкали и завывали.

Самой старательной ученицей оказалась девчонка с дурацким именем «Олимпиада». Жалостный Рувим Есич называл ее Липочкой, а мальчишки дразнили деревом и доской. Худенькая белокурая старшеклассница моментально схватывала кошачий язык, выделяла малейшие нюансы «мурр» и «пурр», по амплитуде колебания хвоста высчитывала градус раздражения хвостовладельца, а по прищуру глаз — степень довольства. Ее Котейшество стал заниматься с талантливой ученицей отдельно — разъяснял нюансы и диалекты, различие между «арррх» азиатского льва и азиатского тигра, мурчанием и ворчанием у леопарда и ягуара. Спустя небольшое время принц попросил у директора разрешение на прогулки и после короткого, но энергичного спора, получил его.

После закрытия зоопарка три или четыре раза в неделю Его Котейшество под руку с ученицей вальяжно шествовал по дорожкам, обходя клетки. Старательная Липочка вслушивалась в раскатистый рык крупных хищников, в скандальные вопли уличных кошек, в любовные песни рысей и детский плач каракальчиков. И повторяла их голоса — грубовато, неточно, но с каждой встречей чуть лучше. Довольный принц развлекал ученицу рассказами о прекрасной Котландии, райском месте у синего моря, где котам живется привольно и сытно, их кормят, гладят, балуют и мало что не возносят на пьедестал. Все миски там полны печенки и рыбы, все плошки — вкусного молока. В каждом дворе есть кошачьи домики с подушками и подстилками, на каждой крыше навесы, дабы любители поднебесного пения не страдали от непогоды. Крысам в Котландию вход воспрещен, а собак через границу пропускают лишь в ошейниках и намордниках — вообразите себе, дорогая! Липочка восторженно кивала.

Они представляли собой странную пару — юная девица, с виду еще подросток, и брюхастый мужик, голый и чванный. Неудивительно, что сперва по зоопарку поползли слухи, а вскоре нашелся доброжелатель, отправивший донос куда следует. Неприметный товарищ в сером пальто и шляпе пирожком явился прогуляться по аллеям и посмотреть на милых зверушек. С Его Котейшеством он беседовал долго и вдумчиво, расспрашивал про королевство и колдунов, интересовался монаршим происхождением, нравами и привычками. Уважительное обращение покорило принца, он был откровенен с собеседником и весь вечер потом восхищался манерами приятного молодого человека.

Через пару дней директору пришло письмо, так мол и так, ждите комиссию. Тигров склоняют к вегетарианству, пятнистую гиену поименовали в честь председателя обкома партии, а в клетке с вывеской «Félis Regius cátus» незаконно содержится тунеядец без определенного места жительства. Мало того, лицом ведутся откровенно разрушительные антисоветские разговоры. Почесав в затылке, директор отправил завхоза на скотобойню за свиной тушей, самолично вывел на табличке вольера «гиены Мальчик и Девочка». А потом пригласил Его Котейшество в кабинет, угостил красной рыбкой и посоветовал как можно скорее сменить дислокацию политического убежища. Двадцать четыре часа, принц. Увы.

Огорченная Липочка дожидалась принца в вольере. Девочка едва сдерживала слезы. Однако Его Котейшество остался невозмутим. Он в последний раз прогулялся с ученицей под ручку, поправил произношение «фххх» в барсовом диалекте, указал на особенности манульего словообразования, исключающие множественное число по отношению к представителям вида. Липочка слушала невнимательно, крутила в руках мятый платочек и, наконец, выпалила:

— Ваше Котейшество! Позвольте сопровождать вас в странствиях! Я мечтаю продолжить изучение языка.

Принц мягко улыбнулся:

— Это невозможно, дорогая. Вам придется продолжать занятия самостоятельно. Уверен, однажды вы выпустите прекрасный русско-кошачий словарь.

— Вас будут обижать и дразнить, я знаю, — шмыгнула носом Липочка. — Кто защитит вас от злых людей?

— Поверьте, я справлюсь, — мурлыкнул принц. — Но вы и вправду можете кое-что для меня сделать.

Липочка покраснела и заморгала.

— Скажите, дитя, вы ведь верите, что я принц Котландии и настоящий кот, пусть и без документов?

— Конечно! — кивнула Липочка.

— Всем сердцем?

— Да.

— Будьте любезны, погладьте меня пожалуйста! — застенчиво попросил принц. — И почешите под подбородочком, если нетрудно.

Просьба показалась девочке донельзя странной, но не отказывать же другу в последнем желании? Зажмурив глаза, Липочка осторожно потрогала колючую шею принца, провела ладонью по потной волосатой спине, и стала гладить, обходя пальцами родинки. Сперва ощущение ей не очень понравилось, если честно. Но спина принца становилась все теплее и мягче, а сам он все меньше. Потеряв точку опоры, Липочка пошатнулась и открыла глаза.

Перед ней сидел роскошный котище, пушистый до невозможности. Рыжий мех отливал серебром, зеленые глаза смотрели прямо и твердо.

— Вы расколдовали меня, дорогая! — мяукнул принц. — Однажды я отблагодарю вас за помощь. Прощайте.

Липочка осторожно погладила нежные ушки Его Котейшества. Принц боднул ее руку, ткнулся в ладонь холодным носом, выскочил из вольера и навсегда покинул зоопарк.

Вестей от царственного гостя не приходило, писем он не писал. Однако спустя небольшое время появились доказательства благодарности принца. Кто-то ловил мышей и крыс в пищеблоке и выкладывал добычу рядами посреди кухни. Кто-то убедил местных кошек не охотиться на рыбок в пруду, не метить клетки со львами и не дразнить медведей. Кто-то прислал на территорию пару закаленных бойцов — мускулистый грозный сиамец и мощный сибиряк обходили дозором периметр, изгоняя приблудных бродячих псов и загулявших пьяниц. Кто-то дважды в году присылал практикантке Липочке (повзрослев, она связала жизнь с зоопарком) букеты царственных роз. А товарищ директор обнаружил в кабинете такую прелестную белую кошечку с розовым носиком, что не смог удержаться и забрал малышку домой.

Лето сменялось зимой, новые обитатели клеток творили свои истории. О принце понемногу забыли и лишь лев Тамерлан рычал о нем иногда — достойный был собеседник.

Старик и небо

— Ррасстегайчиков! Рррыбки! Рррюмочку! — хриплый голос запойного пьяницы разносился в утреннем воздухе. Для приличного кабака, где обедает подгулявший купчина, — самое то. Для зверинца — несколько неуместно. Сторож Дрюня воровато оглянулся — не увидит ли господин директор — и грохнул метлой по прутьям клетки.

— Уймись, нелюдь!

Собеседник сторожа не смутился, лишь взъерошил роскошный чуб:

— Петррра Кирррилыча запррравляешь! Рррракалья! Смирррно!

От неожиданности Дрюня вытянулся во фрунт — как и все отставные солдаты, он сперва выполнял команды, а потом вслушивался. Но конечно же никаких офицеров поблизости не оказалось.

— Сучий потрох! — взъярился сторож. — Отквартирую тебя в третью роту к капитану Назаретскому, ужо попомнишь!

— Что же вы делаете, молодой человек! Как не стыдно мучить беззащитную божью тварь?

Озверелый Дрюня недобро посмотрел на защитника — ранний посетитель выглядел безобидным. Старенькое пенсне, аккуратная седая бородка, черный мундир с двумя рядами гербовых пуговиц, на груди тускнеет медаль, брюки пообтрепались и штиблеты уже не новые. И кудрявый малец рядом с ним непохож на холеного барчука.

— Шли бы вы, ваше благородие, тигеря посмотреть или обезьяна. И сами потешитесь и мальчонка вашего побалуете.

Старик насупился, встопорщил жидкие бакенбарды. Должно быть лет двадцать назад его гнев приводил гимназистов в ужас, но сторож и ухом не повел — после зуботычин господина унтер-офицера он мало кого боялся.

— Хочу птичку смотреть! Дедушка, можно я ее покормлю? — вмешался в спор мальчик.

— Вы позволите?

Взор старика смягчился и Дрюня решил не искать ссоры. Он протянул грязноватую ладонь, ухватил гривенник и небрежно кивнул — кормите.

Сладкая булочка пришлась серой птице по вкусу. Попугай жако переступил на жердочке, качнул клювастой головой и нежно произнес:

— Ррромочка хоррроший! Хоррроший!

— Дедушка, видишь, какой попугай умный! Он знает, как меня зовут!

Дедушка погладил внука по белесым кудрям и ничего не ответил.