Помоги проекту - поделись книгой:
Малыш быстро научился играть — гоняться за мячом, приносить палку, находить спрятанные в карманах конфеты и с аппетитом поедать их. Поглядев на возню, Рувим Есич посоветовал Лаврику дрессировать подопечного — и затея превзошла всякие ожидания. Мамонтенок оказался сообразителен, быстро освоил простые команды и вскоре устраивал целое представление к вящему восторгу посетителей — становился на передние и задние ноги, садился, ложился, трубил, протягивал букетик цветов даме из публики.
Вдохновленный успехами Лаврик попробовал выучить питомца читать, но не преуспел — смысла букв мамонтенок не разобрал и запоминать их отказался. А вот картинки с предметами оказались ему понятны. Он хоботом листал альбом с карточками, выбирал нужное «яблоко», «веник», «слон» и приносил другу. Память у лохматого умника оказалась великолепная, через пару месяцев он научился объяснять, чего хочет — приволакивал карточку «мяч» чтобы поиграть или «дождь» чтобы его лишний раз полили из шланга. Постепенно запас картинок дошел до сотни — хоть ай-кью тестируй, как невесело улыбался директор. Чувствительный хобот тоже оказался чудесной штукой, не хуже человечьей руки — мамонтенок одинаково ловко разбивал им арбуз, завинчивал гайки или поворачивал ключ в замке. Служители с ужасом поняли, что никакие запоры не удержат хитреца в клетке, реши он отведать воли. К счастью зверя не манила свобода.
Кто первым назвал малыша Васей осталось тайной, но имя прилипло как репей. Зверь охотно отзывался и на «Вась-Вась» и на «батюшка Василий Мамонтович» и на «Васька, мерзавец, кто опять метлу слопал?!». Имя «Лаврик» он тоже выучил, но называл друга по-своему, тоненько трубя «уууу». Рос мамонтенок быстро, особенно по зиме. Летом ему было не по себе в косматой шубе, он чесался об бетонные стены и часами сидел в купальне. А вот холода бодрили Васю необычайно — он резвился в загоне, посыпал себя снегом, катал шары и насыпал сугробы. К трем годам он перерос всех слонов в зоопарке, к пяти сделался высотой с двухэтажный дом, оброс роскошной шубой и обзавелся приличными бивнями. Когда он играючи прижимался хоботом к визитеру, то мог сшибить с ног одним движением. Но несмотря на силу зверь вел себя смирно, шкодил в меру, хотя и мог вывалять в снегу сторожа или облить водой неосторожного посетителя.
Юннат Лаврик тоже подрос. К изумлению окружающих никчемный пацан превратился в сильного, ловкого и смышленого юношу с упругой походкой и хищным блеском в глазах. Прежние враги враждовали теперь за его дружбу, девчонки провожали красавца взглядом, учителя в школе ахали «отличник!», «активист!». К мамонту Лаврик заглядывал куда реже, но питомца не забывал, угощал, чистил снегом, устраивал представления для восторженной публики. Удивительно было смотреть, как огромный зверь падает на колени перед маленьким человеком и хоботом осторожно берет из руки конфетку. А потом гладит по щекам друга, осторожным дыханием ерошит рыжие волосы и урчит что-то на своем северном языке.
Идиллия завершилась в июне. Лаврик блестяще сдал выпускные экзамены и с золотой медалью под мышкой отправился покорять столицу. На прощанье он заглянул к Васе на целый день, возился с ним, играл в мяч, вытаскивал сор и репьи из косматой шерсти, кормил питомца с рук, гладил по теплому хоботу. А потом закрыл кованые ворота загона и не вернулся.
Вася сперва не тревожился — друг бывало пропадал и на три дня и на неделю. Но время шло, а Лаврик не появлялся. Почуяв неладное, мамонт повадился дни напролет торчать у решетки, вглядываясь в даль подслеповатыми глазками, жалобно трубя «ууу! ууу!». Потом загрустил, начал отказываться от пищи, перестал развлекать публику и шалить. И наконец взбесился.
Сторож Палыч завершал ночной обход, когда услышал скрежет и грохот из мамонтятника. Разъяренный Вася бивнями разнес в щепки кормушку, утопил в бассейне поилку, разобрал по доскам навес и методично пошвырял доски в широкий ров, отделяющий зверя от публики. Покончив с досками, мамонт перешел к валунам и кустам, украшавшим загон, затем взялся за решетку и выломал ее в мгновение ока. Стало ясно — еще немного и обезумевший зверь разнесет зоопарк, а затем отправится громить город. Перепуганные животные визжали и выли в клетках, кое-кто из вызванных спешно служителей тотчас сбежал.
У директора на такой случай хранились ружья, заряженные шприцами с транквилизаторами. Доза, которую получил Вася, свалила бы и слона, но мамонту она нисколько не повредила — буйство продолжилось. Ни сети ни цепи очевидно не могли удержать чудовище. А охотничий карабин против такого гиганта что плотник супротив столяра. Оставалась крайняя мера — вызывать милицию с пулеметом и таксидермиста, чтобы экспонат не пропал. Директор уже снял трубку громоздкого черного аппарата, но ветеринар попросил дать ему шанс успокоить ценного зверя. Безумству храбрых поем мы песню… Директор пожал плечами и согласился.
Только большой храбрец рискнул бы перебраться через ров под обстрелом озверелого мамонта. Служители с ужасом наблюдали как похожий на волка парень уворачивается от летящих камней. Еще чуть-чуть и дело кончится плохо! Однако ветеринар успешно выбрался на сушу и спокойно пошел вперед, не обращая внимания на гнев чудовища. Он присел на корточки совсем близко от Васи и начал негромко бормотать что-то неразличимое из-за шума и дальности. Бормотал долго — жаркое солнце успело подняться к зениту, когда мамонт наконец успокоился. Опустил хобот, обломил о бетон треснувший бивень, позволил людям войти в загон, приковать к стене за ногу и спутать цепями.
Еще несколько дней Вася простоял неподвижно, но здоровый организм взял свое. Мамонт стал есть и пить, купаться в бассейне, прятаться под навесом от палящего солнца, поливать рыжую шерсть водой, посыпать пылью и снегом. Никакого буйства Вася больше не проявлял, цепи, кроме ножной с него сняли. Служителей мамонт не обижал, ежедневной уборке и ежегодным медицинским осмотрам не препятствовал и даже метлы воровать перестал. Вот только никто не видел его играющим или резвящимся, не слышал счастливого пыхтенья и фырканья, не удостаивался чести угостить Васю яблочком или конфетой. На ласку и на грубость мамонт отзывался одинаково равнодушно. Хмурый зверь поражал воображение колоссальными размерами, посетители охотно фотографировались рядом — и торопились дальше, к общительным питомцам зоопарка.
Дни складывались в месяцы, месяцы в годы. Мамонт бродил взад-вперед по загону, ничем особо не интересовался, ни с кем не общался и ничего не хотел. Раздосадованный Рувим Есич пробовал подсылать в загон юннатов с «говорильными карточками» — Вася аккуратно вытаскивал их из альбома, жевал и выплевывал. Новичок-ветеринар Коркия пытался подружить его поочередно с лабрадором, лосятами и слонихой — не преуспел. Добросердечная Валентина потратила полгода, прикармливая зверя свежими вениками, добывала ему таежные ягоды, собирала в лесу сыроежки — увы.
Летом Вася чувствовал себя скверно, в холода становился бодрее. Порой трубил, долго и мелодично, изредка снова катал шары, возводил снежные укрепления, но потом топтал их и рушил. Позволял зоопарковым воробьям рыться в остатках сена, клевать крошки и греться в косматой шерсти, спасаясь от снега и ветра. Пару раз сторож Палыч подмечал как мамонт шуткует с птичками — набирает воздуху в хобот и сдувает пернатых воришек прочь словно пылесос. Но никому не рассказал — зачем?
Когда январская метель оборвала провода, от мороза лопнули трубы и в зоопарке отключилось тепло, мамонт оказался среди немногих зверей, которым не вредил холод. Белый медведь тоже был счастлив, моржиха с довольной мордой валялась на хрустком снегу, ирбис возлежал на своем бревне с видом царя горы, японские макаки кувыркались в сугробах. Обитатели медвежатника дрыхли по берлогам, сурки дремали в общей норе, летучие мыши в домике, ежи — в груде соломы. А остальным пришлось ой как несладко.
Служители и юннаты с ног сбились, пытаясь спасти хотя бы самых ценных зверей. Шимпанзе, орангов и площадку молодняка в полном составе увез на дачу директор. Слонам соорудили шубы и шлепанцы из ковров, отпаивали их горячим чаем с сахаром и коньяком. Обезьян одели в детские комбинезоны и шапочки, сонных змей запаковали в шерстяные чулки, крокодилов сложили в подвал и засыпали сеном, бородавочника, жирафа и антилоп эвакуировали в торговый центр. Внутреннее помещение львятника хитроумный Палыч ухитрился протопить наскоро сооруженной буржуйкой, туда же в закрытых клетках доставили ягуара и семью леопардов. Кенгуру, капибар, лемуров и носуху приютили в пищеблоке. Росомаха, пользуясь суматохой сбежала, пары хорьков потом тоже недосчитались. А вот на белок, мышей, певчих птиц и прочую теплолюбивую мелочь рук не хватило и помещений тоже.
Неудивительно, что до мамонта никому не было дела. Спохватились лишь тогда, когда рыжий варвар аккуратно снял цепь, перескочил через ров и начал разносить клетки, одну за другой. И остановить Васю уже не представлялось возможным.
Шел себе по аллеям мамонт, поглядывал по сторонам, крутил хоботом, щурился. Скидывал засовы, вырывал замки из дверей, бил стекла. Доставал наружу замерзших нахохлившихся скворцов, верещащих попугаев, закоченелых белок, дрожащих феньков и енотов — и аккуратно усаживал к себе на спину, в теплую густую шерсть. В Сибири мамонт привык и не к таким морозам, рыжий мех хорошо согревал. Придя в себя скворцы тут же принялись за работу — начали вычищать насекомых и скопившийся сор. Белки заскакали по ушам и бокам, затеяли горелки и салочки. Кошка Манька (без нее конечно же не обошлось) устроилась на макушке у мамонта вместе со своим волчонком — вылизывала дитя и гордо мурлыкала, поглядывая на мир сверху вниз.
Зверей и птиц в зоопарке жило немало, но и мамонт вырос большой-пребольшой — настоящий Васин ковчег, как пошутил Рувим Есич. Места хватило на всех, спасенные вели себя прилично, не ссорились и не пытались сожрать друг дружку. Полтора дня мамонт грел мелюзгу своим телом, потом котел починили, электричество подключили, клетки восстановили, мороз спал и жизнь пошла своим чередом. Спасенных рассадили по своим местам — почти всех.
Семейство белок отказалось покидать такое уютное, теплое и пушистое дерево. Они свили гнезда на широкой спине, расплодились, размножились, подружились с воробьями и устроились лучше некуда. Самому мамонту новые соседи тоже понравились — он делился с мелюзгой фруктами, устраивал горку из хобота и качели из бивня, осторожненько дул на бельчат, устраивая им ураган, и тихонько фыркал от удовольствия, когда мамаша-белка вычищала сор из подмышек и местечек подле ушей. Аттракцион «Вася и его друзья» стал одним из любимейших в зоопарке, про него даже сняли документальный фильм. Про открытки и говорить нечего — хитрые мордочки белок на фоне огромной мамонтовой башки выглядели прелестно. Всякий раз проходя мимо облепленного посетителями мамонтятника, Рувим Есич довольно улыбался и бурчал под нос что-то неочевидное — старика радовала эта история. Вася тоже был счастлив — насколько может быть счастлив единственный в мире мамонт. Впрочем, в Сибири почитай каждый год вымывает глыбы сероватого льда тысячелетней давности. Может и повезет?
…Дважды в год мамонтятник навещает рыжеволосый сутуловатый мужчина в дорогом отлично сшитом костюме. Он бесстрашно подходит к самому краю рва и часами стоит, протянув зверю свежее яблоко. Иногда Вася делает вид, будто не замечает гостя, иногда приближается, осторожно берет хоботом угощение — и бросает в зеленоватую мутную воду рва. Мужчина удаляется, сгорбив широкие плечи — чтобы снова прийти и часами стоять с бесполезным яблоком в занемевшей усталой руке. Он надеется — однажды мамонт его простит.
Сколько ни корми
Младенческий плач доносился из волчьей клетки. Зоопарк давно закрылся, освещение отключили, только ветер гонял опавшие листья по мокрым дорожкам, да круглая луна проглядывала сквозь клочки облаков. У Рувим Есича по спине пробежала струйка холодного пота.
Руководитель кружка юннатов до позднего вечера возился с отчетной стенгазетой по случаю годовщины революции и с некоторым неудовольствием предвкушал пеший маршрут до дома, остывшие макароны с жирной котлетой и укоризненный взгляд вдовой сестры, которая вела хозяйство старого холостяка. Никаких младенцев в его планах не намечалось… и вот, кто-то басовито и недовольно орал из клетки, заглушая скулеж волчат и заливистый вой их матери Ракши.
Прошептав что-то похожее на «шум и срам», Рувим Есич помчался за сторожем — у Палыча был и ключ и хороший фонарь. В электрическом свете явное сделалось очевидным — на соломенной подстилке дрыгал пухлыми ножками младенец мужеска пола, рядом ползали и пищали полуслепые волчата. Рувим Есич остался у клетки, пытаясь привлечь внимание волчицы, Палыч поспешил за багром и крюком.
Сторож опоздал.
Когда он громыхая железом подбежал к волчьему логову, луна зашла за тучи. И никакого ребенка в клетке больше не плакало — пятеро совершенно одинаковых с виду волчат мирно сосали материнское молоко.
Если бы Рувим Есич оказался у клетки один, то, пожалуй, решил бы, что повредился в рассудке. Но младенца видел и сторож, абсолютно трезвый в тот вечер. Чудеса… а вот с докладом лучше повременить, иначе и вправду лишат премии или отправят в незаслуженный отпуск.
Утром клетка выглядела совершенно нормально — волчата пищали в логове, Ракша вылезла за куском мяса, зыркнула на людей и скрылась. У Рувим Есича не осталось повода для тревоги. Впрочем, меры он принял — ежедневно кто-нибудь из юннатов приносил ему письменный отчет о детенышах Canis lupus.
С месяц дела семьи обстояли вполне благополучно. А затем дежурные один за другим стали докладывать — волчонок «пятый» крупней и слабее прочих, волчонок «пятый» не ест сырое мясо, волчонок «пятый» не играет с остальными детенышами и мать не вылизывает его. Ничтоже сумняшеся Рувим Есич сам установил дежурство — и дождался ответа.
В ночь январского полнолуния руководитель кружка юннатов своими глазами увидел — в волчьей клетке прямо на соломе поодаль от волчат сидит и скулит голый мальчишка лет двух-трех на вид. По уму следовало бы выдернуть из теплой постели директора зоопарка, составить протокол изъятия и так далее. И отправить волчьего выкормыша в бокс детской больницы, откуда его скорее всего заберут товарищи ученые — для опытов пригодится…
У Рувим Есича не было своих детей, вдовая сестра его, покалеченная войной, дважды теряла плод. А щенок походил мастью на витебскую родню — черноглазый и смуглый, с жесткими волосами цвета воронова крыла. Бесстрашно распахнув дверь, Рувим Есич вошел в клетку, подхватил мальчика на руки и вышел спиной вперед, стараясь не выпускать из виду рычащую волчицу. Есть!
На ощупь мальчишка оказался горячим, словно у него был жар. И пах не как ребенок — мясом, пылью и псиной.
Впрочем, горячая ванна, детское мыло и хвойный настой исправили положение. Говорить малыш не умел, смеяться и плакать тоже. А вот кусался не хуже волка, чуть не оттяпав палец приемной матери. Без лишних церемоний Рувим Есич объяснил сестре, кого он притащил посреди ночи. Озверелая от бездетности женщина разрыдалась. И преображение малыша в лобастого перепуганного щенка не напугало ее. Наш мальчик! Вырастим как сумеем.
Назвали ребенка Зеев в честь прадеда. Первые месяцы ушли на жесткую дрессировку — не слушая мольбы сестры, Рувим Есич держал щенка на привязи, кормил с рук и выводил погулять лишь глухой ночью. И разговаривал с ним часами, повторяя простые слова человеческой речи. Сестра купала ребенка, расчесывала его, укрывала байковым одеялом, пела старые прадедовские колыбельные, ставшие прахом вместе с семьей — утирала слезы и пела. Через два месяца волчонок сказал «папа» и «мама». Через полгода спал на постели, пользовался ватерклозетом и ел суп из тарелки ложкой. Через год перестал грызть книжки и повадился их читать. Выглядел он уже восьмилеткой — пора в школу. Метрика стоила золотых часов с репетиром, с пожилой директрисой сестра договорилась сама.
Оставалось самое сложное — убедить сына, что никто ни при каких обстоятельствах не должен видеть волчьего облика. День за днем Рувим Есич объяснял мальчику — если показать людям звериную натуру, то застрелят или утащат в приют для бродячих собак. Или — того хуже — запрут в клетку до скончания дней. Спонтанному преображению способствовали приступы гнева и ярости, к коим Зеев бывал склонен. Но разум оказался сильнее.
Наблюдая за сыном, сестра иногда шептала Рувиму Есичу, что сынок словно бы уродился в прадедову родню — династию уездных врачей. И правда невесть откуда у ребенка прорезались острый ум, наблюдательность, чуткий слух и огромная память. Правда скрипку, что купила сестра, волчонок возненавидел и однажды сгрыз в щепки. Зато в учебе проблема возникла только одна — Зеев скакал через класс, вбирая знания точно губка. После того, как над верхней губой мальчишки зачернели первые усики, он перестал расти быстрей сверстников. Но учился все так же истово — книги заменили ему и развлечения и друзей.
Любовь к приемным родителям мальчик показывал редко — подойдет, прижмется горячим лбом на мгновение и снова читать. Или бегать — гоняться по старому парку в любую погоду, мерить ногами утоптанные дорожки ему тоже до крайности нравилось. Рувим Есич подозревал, что вдали от людей сын все-таки преображается и носится дикарем между кленов, но ходить следом и изучать следы не стал — доверие мальчика показалось важнее. Он следил за другим — не появятся ли вдруг на одежде следы крови, не начнет ли подросток рычать и огрызаться на ближних. Думать о мерах, которые придется предпринять, если хищная натура все-таки возьмет верх, Рувим Есичу не хотелось.
Десятилетний волчонок прекрасно окончил школу. В армию его не взяли по причине врожденного дальтонизма. Директриса умоляла отличника поступать в МГУ, Рувим Есич обещал позвонить профессору из мединститута, но Зеев проявил ослиное упрямство, пренебрег и слезами приемной матери. Наилучшим местом для применения огромных способностей мальчик счел заурядный ветеринарный техникум — даже не институт. И со смаком вгрызся в занятия, словно пес в мозговую кость. С одинаковой ловкостью он вскрывал нагноившиеся копыта племенным жеребцам, возился с маститными коровами и авитаминозными кроликами, собирал по кусочкам сломанные лапы собак и неделями мазал йодом болячки лишайным кошкам. Звери боялись его, дрожали и вскидывались, но подчинялись беспрекословно.
С дипломом в руках Зеев явился назад в зоопарк. Свой ветеринар там конечно же был, толстенькая, говорливая и добросердечная Фатима Абделькаримовна. Она неплохо принимала роды, штопала раны, накладывала шины, вливала в пасти рвотное, снотворное и слабительное. На этом ее таланты заканчивались. Какая операционная? Какая капельница слону? Какое кесарево тигрице? Как, простите, лечить перелом ноги у жирафа — вы хоть представляете давление на кость, молодой человек?! Зеев представлял, точнее нюхом чуял, что у зверя болит и как это править. К гипсу, антибиотикам и стрептоциду он добавил дары лесов и полей, самолично собирал травки, толок порошки, составлял микстуры и зелья. Он оказался внимателен, терпелив, чуток и добр к страдающему зверью. И творил чудеса, ставя на ноги безнадежных больных. Служители втихомолку называли молодого диковатого ветеринара «Доктором Айболитом». Но в лицо шутку не повторяли — Зеев умел вызвать уважение у людей.
Когда лев Тамерлан заразился кошачьей чумой и бился о прутья клетки рыча и хрипя от боли, никто не решался войти к нему, чтобы дать лекарства. Слишком страшен был хрипящий окровавленный зверь. Фатима Абделькаримовна посоветовала директору усыпить льва, но у Зеева оказалось другое мнение. Он спокойно распахнул дверь, спокойно сделал Тамерлану положенные уколы, влил в оскаленный рот теплый бульон, приложил к вздутому животу грелку и оставался рядом со хищником до тех пор, пока бедняге не стало легче. Мало кто из служителей мог похвастаться таким мужеством.
Предусмотрительный Рувим Есич слегка тревожился из-за новой работы мальчика. Его родная мать Ракша давно умерла, и однопометники сына тоже отдали богу души — волчий век куда короче людского. Только кровь не водица — а ну как игранет в неподходящий момент?
На какое-то время руководителю кружка юннатов помстилось, что повод для беспокойства и вправду есть. Волчьи вольеры притягивали ветеринара. Он часами сидел на корточках, наблюдая за возней серой братии, потом повадился заходить за решетку — разговаривать, гладить, играться с малышней и переглядываться с вожаком зоопарковой стаи, матерым самцом Карагачем. О чем парень беседовали с волками — бог весть.
Однажды Зеев не вернулся домой ночевать и наотрез отказался объясняться с родителями. Никто ничего не видел, но на засове клетки с русскими соболями оказались следы крови, и дорожка из капель тянулась до самых ворот. В другой раз бывший сторож Гаврюша, уволенный за хамство и решивший в отместку пошарить ночью на складе, поседел в одночасье и еще долго сшибал на пиво в городских забегаловках, рассказывая, как в зоопарке на него набросился волк — злой-презлой. И наконец в январе из вольера пропала молодая волчица — дикарка, привезенная осенью из Сибири, и так и не привыкшая к неволе. После этого Зеев перестал ходить к серым родичам — как отрезало. Ненадолго парень сделался чуть грустнее, но печаль скоро прошла.
К изумлению Рувим Есича сын зачастил в юннатский кружок — разговорчивей он не стал, но охотно показывал мальчишкам и девчонкам, как обрабатывать раны, давать лекарства и убеждать зверье принять помощь. Дети ходили хвостиком за ветеринаром, ловили каждое слово и соревновались наперебой — кто ловчей вытащит клеща у собаки или занозу у медвежонка.
Вскоре сделалась явной и причина интереса — десятиклассница Оленька, длиннокосая, большегрудая, молчаливая и застенчивая девица. Красотой она не выделялась, популярностью не пользовалась, но была в ней какая-то прелесть, девическая наивность, неопределенная сладкая доброта. «Хорошая девочка» сказала сестра, узнав. Очарованный Зеев ходил вокруг Оленьки словно волк вокруг овечьего стада. Огрызался на парней-сверстников, провожал до дому, познакомился с мамой и всеми способами демонстрировал серьезность намерений. В день ее восемнадцатилетия молодые подали заявление в ЗАГС и вскоре расписались без особого шума. Вместо свадьбы родители скинулись на кооператив в новом доме и Зеев съехал из дома. Книг он с собой не взял.
Спустя два месяца Оленька на ушко шепнула свекрови, что вскоре та станет бабушкой. От подобной неосторожности у Рувим Есича встали дыбом остатки волос на плеши. Он призвал сына — оказалось, что Оленька ничего не знает о волчьей сущности отца своего ребенка. И не о чем тут болтать! «Шум и срам» пробормотал Рувим Есич, воздевая ладони к небу. Дай бог, чтобы обошлось.
В свой черед Оленька родила совершенно нормальную дочь. Новоиспеченная бабушка дневала и ночевала подле малышки — и желая помочь и надеясь, случись что, скрыть момент превращения. Скрывать оказалось нечего, ни малейших признаков волчьей крови, кроме разве что обостренного обоняния у младенца не проявилось. Здоровая крепкая девочка, не паникуйте, папаша.
На какое-то время Зеев сделался счастлив, хищный прищур смыло с лица. Однако вскоре семья столкнулась с неизбежными трудностями. Зарплаты Зеева уже не хватало на то, чтобы купить дочке немецкую коляску, югославские сапожки и польский комбинезон, а ведь жене тоже неплохо бы приодеться, и стенка нужна и цветной телевизор, и соседи продают японский магнитофон почти даром. Что значит нет денег? Придумай что-нибудь, милый.
Умница дочка пошла в садик, нарядная холеная Оленька преподавала биологию в школе, теща на воскресных обедах вещала в пространство о настоящих мужчинах, способных обеспечить семью. Рассказать об успешной реконструкции бивня у мамонта, грыже у черного медведя или печальной истории лисички с припадками Зеев мог разве что зеркалу в прихожей. Увы, такова жизнь.
Возможно маленькая ячейка общества и дальше бы оставалась в стройных рядах условно благополучных семей. Но на купленное в долг импортное клетчатое пальто Оленьки (прекрасно село по фигуре, душенька!) клюнула подружка реального пацана с района. Продавать обнову училка отказалась. Реальный пацан с парой приятелей подкараулил семью в арке, чтобы решить вопрос по-пацански. Зеев был устал, раздражен, зол — и не сумел сдержаться. Чудо, что не убил нападавших.
В милиции пацанов хорошо знали и верить байкам про то, что ветеринар из зоопарка вдруг обратился в свирепого хищника, конечно не стали. Срок за грабеж дуракам по-любому светил. А вот жена видела своими глазами, как муж кувырнулся в прыжке и упал на четыре лапы. Выждав пару дней, она откровенно поговорила с Зеевом. И прямыми словами сказала ему — уходи. Я с волком жить не намерена!
Возможно Оленька ожидала долгих мольб о прощении или надеялась взять мужа на поводок. Однако Зеев пожал плечами и спокойно собрал чемодан, не сказав ни слова жене. Он обнял дочь, коротко попрощался с приемной матерью, навестил Рувим Есича, помахал рукой зоопарковому зверью и в тот же день исчез из города навсегда.
Бывший ветеринар поселился в заказнике на уединенном кордоне, где бывает десяток человек в год и пять из них — браконьеры. Подкармливал кабанов и прореживал стадо в чересчур сытные годы, отстреливал оголодавших шатунов и бешеных лис, собирал и крушил капканы, вынимал сети. Лечил подранков и хворых, брошенных детенышей и птенцов, чтобы однажды выпустить назад в чащу. Добивал безнадежных и хоронил их как подобает. В жаркие летние дни плавал на челноке по черной от столетнего слоя палой листвы глади озер, слушал, как шлепают хвостами сытые щуки и пронзительно орет выпь. Зимой прокладывал лыжню до татарской слободки, провожал заплутавших охотников и гонял одичалых собак.
Вместо цепного пса Зеев завел огромного молодого волка. Зверь ходил за ветеринаром следом, словно за вожаком, и отпугивал ретивых любителей поживиться дичиной без охотничьего билета.
Долгими вечерами Зеев любил посидеть на крыльце потемневшей от старости лесной избы. Слушал шумы и шорохи, хруст ветвей и негромкую перекличку листьев, внюхивался в богатый, пахнущий грибами и мокрой травой воздух, бездумно смотрел на ранние звезды. Гладил волка по большой голове, напевал ему что-то ласковое без слов. Разговаривать он с годами почти разучился, но не слишком переживал об утрате. И даже без книг не скучал больше.
Жизнь текла своим чередом, неизменная и неспешная, время сыпалось мокрым песком сквозь пальцы. Лес любовно смотрел на блудного сына, шелестел для него ветвями, укрывал от врагов и бурь.
О зоопарке волк забыл навсегда.
Ехали медведи на велосипеде
Медвежата Пуша и Вахмурка появились в зоопарке неизбежным осенним злом. Их мать то ли погибла весной, то ли пала жертвой охотников. Сироток подобрали туристы, отнесли до ближайшей деревни, зоотехник, добрая душа, приютил малышей в сараюшке — на потеху себе и внукам. Сперва звереныши возились в соломе, шугались веника, петухов и свирепых уличных кошек, затем подросли стали жрать в три горла и показывать зубы. Их хозяин оказался достаточно сердоболен, чтобы загрузить проблему в «уазик» и отвезти в город. В зоопарке развели руками, поворчали, но взяли. Директор который год собирался издать приказ о запрете приема у населения диких животных в частности медведей, волков и лис — и всякий раз откладывал документ в долгий ящик.
В топтыжнике кое-как освободили место, ветеринар осмотрел зверят и обнюхал, удостоверив, что пополнение — здоровые девочки, служитель дядь-Миха дал новичкам клички — и у Пуши с Вахмуркой появился их собственный дом. Выглядели медвежата совершенно одинаково — толстенькие, пушистые, смешно переваливающиеся. А вот по характеру отличались категорически. Вахмурка оказалась ленивой и нелюбопытной, кроме сестры и еды не интересовалась ничем, мало играла и много спала, готовясь к зиме. А в обаяшку Пушу вскоре влюбились все, от дворников до директора.
Милые медвежата не редкость — первые год-два они охотно идут на контакт, обнимаются и играют с людьми. Лишь с годами проявляется коварство и скверный нрав, особенно у самцов. Но очарование Пуши било навылет. Маленькие глазки медвежонка сверкали веселым любопытством, она тянула к людям лапы, бежала навстречу входящим виляя всем телом, словно неуклюжий щенок, лизала руки, совала морду под мышку и тыкалась в лицо мокрым носом. И дело было не в лакомствах — покушать Пуша любила, однако встречала гостей совершенно бескорыстно. А как она играла! Кувыркалась, путаясь поймать куцый хвост, плескалась в лохани словно енот, подбивала на борьбу и догонялки лентяйку Вахмурку, мордой катала по полу яблоко, вставала на задние лапы и вышагивала перед решеткой словно барышня на сельских танцах. Посетители ей аплодировали, а маленькая артистка пыхтела и довольно высовывала язык.
Как и положено медведям, Пуша с Вахмуркой залегли в декабре в спячку, успешно продремали холодную зиму, проснулись изрядно подросшими и жутко голодными. Дядь-Миха не сомневался, что характер у подросших медведиц испортится. Вахмурка и вправду сделалась ворчливее, огрызалась на метлы и шланги с водой, рычала на служителя и однажды чуть не сцепилась с ветеринаром. Милашка Пуша совершенно не изменилась, лишь разнообразила репертуар. Подражая зрителям, она научилась кланяться и махать лапой, мячи и воздушные шарики приводили медведицу в полный экстаз. Развлечения ради дядь-Миха поил Пушу молоком из винной бутылки, обнимался с ней и прогуливался «под ручку». Эти фокусы и изменили судьбу медведицы.
Укротительница зверей Анжелина приехала в зоопарк за тигренком. Полосатый малыш ей не приглянулся — слишком робок и хил. Зато артистка Пуша, о которой заикнулся директор, подошла лучше некуда. Медведи на арене цирка частые гости, их охотно берут в работу, однако не любят за непредсказуемые вспышки агрессии, да и зрителям Топтыгины поднадоели. Но чутье потомственной дрессировщицы не обманешь. Директор не стал ни спорить, ни дорожиться, подогнали клетку-перевозку и перепуганную Пушу впервые в жизни разлучили с сестрой.
Сперва медведица металась, ревела и колотилась в решетку, потом забилась в угол, совершенно по-человечески накрыв голову лапами. Клетка долго тряслась, дрожала и вибрировала, сквозь прутья проникали незнакомые страшные запахи. Наконец ее привезли в шумное и неприятное место, Пуша отказалась выходить в открытую дверь, ее вытолкали крюками. Новая клетка оказалась тесной и неуютной, резкий запах зверья будоражил ноздри, громкие звуки били по ушам. Ржание множества лошадей, львиный рык, вопли обезьян, лай собак, взвизгивающая трубная музыка. Медведи? Да, совсем рядом преспокойно жевала морковку бурая самка, а в клетке напротив внимательно наблюдал за происходящим огромный седоватый самец. Он тихо рыкнул, потом успокоительно заворчал и Пуше сделалось немного легче.
Двое суток ее не кормили, дожидаясь, пока медведица присмиреет от голода. Затем бесстрашная Анжелина вошла в клетку с миской, полной яблок и апельсинов. Она хотела покормить новенькую с ладони, чтобы приручить. И невероятно удивилась, когда истосковавшаяся по людям Пуша сперва бросилась ластиться к женщине, и только получив порцию внимания, стала есть. Поведение медведицы тронуло опытную укротительницу до слез — она легко добивалась покорности, но редко встречала истинную любовь. Густая шерсть новенькой приятно блестела и в маленьких глазках проступал явный ум и даже медвежья грация очаровывала. Что ж, посмотрим какова ты на манеже, подруга.
Первый выход на арену встревожил Пушу. Она привыкла к берложьей защите клетки — и вдруг оказалась на огромном пустом пространстве, ярко освещенном, воняющем собаками и львами. Ее напарники — медведь Казбек и медведица Герда — уже расселись по местам, ожидая приказов укротительницы. Кое-как с уговорами и подбадриваниями медведица забралась на тумбу, но после первого резкого звука попыталась сбежать. Вмешался Казбек — загородил массивной тушей проход и, осторожно подталкивая Пушу то носом то боком, вернул на место. Анжелина не стала ее неволить — первую репетицию медведица лишь наблюдала за новыми товарищами. Флегматичная Герда неохотно каталась на самокате, кое-как прогуливалась с зонтиком и вертелась, изображая танец. Зато Казбек работал истово — покряхтывая вставал на передние лапы, ловил обручи и кольца, презентовал Анжелине корзинку цветов и покорно распластывался, подставляя загривок под беленький сапожок укротительницы. За это медведь получал похвалу и медовое печенье. Пуша чуяла сладкий запах и волновалась, ей тоже хотелось лакомства, но укротительница делала вид, что новенькой на манеже не существует. Вкусненькое надо заслужить.
Еще две репетиции Пуша смирно сидела на тумбе, ожидая, когда ее позовут. Безделье утомило ее, и когда Герда в очередной раз уронила зонтик, медведица подхватила его и пошла вышагивать да так ловко, что укротительница улыбнулась — ни дать ни взять деревенская баба прогуливается по бульвару. Казбек довольно рыкнул, Герда сделала вид, что ее это не касается, а медовое печенье и вправду оказалось необычайно вкусным.
На следующей репетиции Пуша позволила надеть на себя пышную юбочку и закрепить на голове шляпку. Езда на самокате оказалась несложным делом, а танцевать медведица умела еще с зоопарка. Укротительница не успевала прикармливать и нахваливать талантливую ученицу. Через пару занятий Пуша сообразила, как разнообразить номер — поймав обруч, она не стала его стряхивать, а начала крутить. Получилось ужасно смешно, униформисты зааплодировали, а подсматривающая за репетицией дрессировщица собак Виолетта позеленела от зависти. От избытка чувств укротительница поцеловала медведицу в довольную морду. Счастливая Пуша фыркнула и начала кланяться на все четыре стороны, вызвав новый взрыв смеха. Грузный Казбек урчал и притопывал, поблескивал веселыми глазками. И только Герда безразлично сидела на тумбе.
К громкой музыке Пушу пришлось приучать дольше, чем к выступлениям, но ласка и лакомства сделали свое дело. Для дебюта укротительница выбрала дневное представление в будни, опасаясь за впечатлительную артистку. Но все прошло замечательно — медведица вытанцовывала, крутила обручи, приветственно махала лапами и буквально кокетничала со зрителями. Внимание публики ей откровенно нравилось. Второе и третье выступления тоже прошли без заминки. На четвертом восторженный зритель бросил укротительнице огромный букет, чем напугал Пушу до приступа медвежьей болезни. Больше проблем на манеже медведица не доставляла.
Ее полюбили взрослые, полюбили дети, с которыми она фотографировалась в антрактах, полюбили униформисты, костюмер и уборщицы. Медведица ни на кого не огрызалась, не вредничала, не пыталась укусить или стукнуть лапой. Когда однажды любопытный енот сбежал и забрался к ней в клетку, привлеченный запахом резаных фруктов, Пуша не обидела воришку, позволила накрыть его сачком и вытащить наружу. Она выучила расписание репетиций и представлений, если к положенному часу ее почему-то не выводили на манеж, трясла решетку и обиженно фыркала. Укротительница навещала любимицу ежедневно, приносила вкусняшки, самолично вычесывала шерсть, разговаривала как с подругой, иногда по ночам выводила пройтись вокруг шапито. Анжелина искренне привязалась к медведице.
Вскоре из цирка увезли Герду — задремавшая после обеда Пуша проснулась от жуткого рева и увидела, как напарницу выволакивают крючьями в перевозку, а Казбек бросается на прутья решетки, надеясь помочь. Тщетно. Люди всегда добиваются того, чего хотят.
Укротительница несколько дней не показывалась в цирке, вернулась бледная, усталая и раздражительная. Угрюмый Казбек в ответ на резкости тоже начал порыкивать и пару раз замахнулся лапой на женщину. Пуша наоборот старалась утешить и порадовать любимого человека, потешно валялась в опилках и пихалась мордой «не унывай». Медведица надеялась — вскоре все станет как прежде. Увы, не стало. Послушная Пуша пользовалась все большим вниманием укротительницы, а со старым медведем начались нелады. Он стал капризничать, работал медленно и неохотно, порой не слушал команд, а однажды преспокойно встал с тумбы и ушел назад в клетку посреди номера. Рассерженная Анжелина кричала на медведя, бранилась и грозила кнутом — укротительница никогда не била животных, но была готова переступить грань.
Спустя небольшое время откуда-то с севера привезли двух молодых медведей — Тюпу и Мальчика. Особых талантов новички не проявили, но старались и вели себя паиньками. Трудолюбивая Пуша помогала им по мере сил, объясняла, подпихивала, журила за непослушание. И молодняк пошел встраиваться в номер. А Казбека почти перестали брать на репетиции. Пару раз жалобным ревом он добивался выхода на манеж, но Анжелина больше не обращала внимания на питомца, не хвалила его за успехи и не прикармливала печеньем. Бедняга вышел в тираж.
Подготовка номера «Трое на трех колесах» почти завершилась, Тюпа и Мальчик лихо выучились колесить на моноциклах по арене, преследуя прекрасную даму в белой пачке. Примадонна Пуша утопала в комплиментах и лакомствах, Анжелина нахваливала ее, фотографировалась с медведицей и сулила великое будущее. Медведица старалась изо всех сил, работала до изнеможения. И однажды, вернувшись с затянувшейся репетиции, увидела, что клетка напротив пуста. Полы уже вымыли и солому сменили, от Казбека осталась лишь тающая ниточка запаха.
Ночью медведице приснился кошмарный сон — перевозка, в которую крючьями волокут Герду, выдирают клочья шкуры, орут, щелкают шамберьерами… только не Герда, а она сама, Пуша, цепляется за прутья клетки. А Анжелина, поигрывая цепочкой, спокойно стоит рядом и насвистывает цирковой марш.
…Открыть замок клетки оказалось несложным делом. Прокрасться мимо сонного сторожа — что конфету отобрать у сестрицы. Острые, страшные запахи города нахлынули на медведицу, ее чуткий нос уловил в какофонии бензина и железа горькую креозотную вонь шпал. Дороги она не знала, оставалось надеяться лишь на зов сердца.
Два с небольшим месяца Пуша пробиралась вперед ночами, стараясь не отходить далеко от железной дороги. Пропитание находила на городских помойках, глубоко в леса старалась не забираться — запахи чащи манили ее, но и пугали тоже. Медведица не помнила дикой свободной жизни и не стремилась к ней. Она всего лишь хотела назад, в родную берлогу. Трижды ей приходилось отбиваться от уличных стай озверелых собак, одна драка стоила ей уха. Несколько раз в нее стреляли, заряд дроби так и остался под шкурой. Пуша отощала до неподобия, стерла подушечки лап об асфальт и гравий, раны ее гноились, живот болел. От затяжных дождей она постоянно мерзла и все чаще проваливалась в глухую дрему. В воздухе пахло зимой и покоем — еще немного и странствие завершится.
Ее подобрали в пригороде — окончательно изголодавшись, Пуша вломилась в булочную и начала клянчить еду, протягивая через прилавок когтистые лапы. Покупатели с криками разбежались, продавщица закрылась в подсобке, кто-то вызвал наряд милиции. Нарушительницу спокойствия собрались пристрелить, но сердобольный капитан обратил внимание на потешные ужимки зверя. «Не иначе из зоопарка сбежала». Медведицу до отвала накормили черствым хлебом, напоили водкой, смешанной со сгущенкой, связали сонную, загрузили в «козлик» и отвезли куда положено.
Дядь-Миха признал питомицу в истощенной облезлой самке, хотя и не без труда. Ветеринар обнюхал ее раны, наложил перевязки и отправил в карантин на две недели. Там кое-как отъевшаяся Пуша и впала в спячку… чтобы проснуться рядом с сестрой. Флегматичная Вахмурка медленно вылизала ей морду и отправилась валяться на солнышке. Словно и не расставались.
Укротительница приехала в зоопарк летом — она искала молодых медвежат и узнав о возвращении беглой примадонны, вознамерилась вернуть Пушу в цирк. Директор отказал коротко и довольно грубо «У хороших хозяев звери не убегают. Следить знаете ли надо, гражданочка». Анжелина долго кричала на него и угрожала судом, но в итоге убралась не солоно хлебавши. В топтыжник укротительница заглянула перед самым отъездом. Пуша сделала вид, что не узнала любимого человека.
После пережитого медведица сделалась замкнутой и недоверчивой. Служителей правда не обижала, но и не подчинялась им. Выманить ее из клетки ради уборки или медосмотра превратилось в задачу со всеми неизвестными, только дядь-Михе печеньем и попреками удавалось уговорить Пушу перейти в соседний вольер. Охота к кунштюкам у медведицы отпала, но бравурная музыка из репродуктора порой пробуждала воспоминания. Директор хватался за голову, глядя как четвероногая артистка кружится и притопывает под гимн или «Варшавянку», он боялся, что однажды его посадят. По счастью доносчиков в зоопарке не нашлось.
С сестрой Пуша стала трогательно нежна, делилась лакомствами, спала рядом, подбивала поиграть или побороться в пыли. Следы ран скрылись под необыкновенно густым и холеным мехом, посетители считали медведицу самой красивой в топтыжнике и охотно угощали сластями. У клетки вечно толпился народ, живописные фотографии косолапых сестер не раз украшали страницы местной газеты.
Иногда по ночам Пуша устраивала представления для потехи соседей, беглецов из клеток, запоздалых гуляк и зоопарковых кошек. Балансировала по бревну, жонглировала апельсином, танцевала вальс, ходила на передних лапах и проделывала прочие забавные штуки. Ей нравилось внимание публики.
И посейчас нравится — медведица постарела, обзавелась сединой и брюшком, но все еще считается первой красавицей и кокеткой. Если есть настроение — заходите в наш зоопарк, навестите артистку. И не забудьте печенье!
Проблема с пушистым хвостом
Все животные равны, но некоторые равнее других. Черно-бурая лиса известная в зоопарке под кличкой «Красотка» иллюстрировала сей тезис как нельзя лучше. Ее клетка в общем ряду выделялась простором, еду балованной звери подавали в человечьей посуде, воду наливали в пиалу. Синеглазая Настенька, смотрительница псовых, ворчала «мне бы есть из такого фарфора» — и подкладывала лишний кусок печенки или лосося холеной нахалке. А чернобурка лишь облизывалась, не выражая никакой благодарности. Она и вправду была изумительно хороша. Блестящий мех волосок к волоску, темный с исподу и серебристый на кончиках, черная маска на узкой морде, черные чулочки на маленьких лапах, украшенных белыми коготками. Но красивее всего казались чарующие глаза, словно сделанные из кусочков старого янтаря. Иногда там играло пламя, иногда горело солнце, иногда плескался сладкий тягучий мед. Единожды заглянув в них, случайный посетитель долго не мог отвести взгляд. Мужчин после такой встречи мучали жаркие сны, а женщины становились ласковее к мужьям и любовниками. Неудивительно — лиса умела пробуждать чувства. И занималась этим без малого тысячу лет.
О возрасте дамы говорить неприлично, но Красотка или Акомати, как звали ее на родине, привлекала внимание публики, когда ряды тесных клеток еще именовали зверинцем. Она поселилась на новом месте на год позже, чем попугай Жаконя, патриарх среди питомцев зоопарка. И радовалась скромному убежищу, как иные не радуются дворцу.
Родилась Акомати в стране Ямато, у подножия горы Сиоми. И почтенная матушка ее и госпожа бабушка и все женщины рода в полнолуние возлагали на голову исписанные заклинаниями листья и кланялись богине Инари. А потом белили лица, наряжались в узорчатые кимоно и отправлялись на промысел — соблазнять легкомысленных крестьян, лакомых до утех чиновников, сластолюбивых самураев, а то и священников, не чтущих обеты. Энергия Ки, исторгнутая из мужской крови, доставляла лисам-кицунэ долгую жизнь, а шелка, золото и иные дары шли на благо семьи. Убивать свои жертвы вопреки слухам красавицы не стремились — случалось перестараться или внушить бедняге сердечную скорбь, но обычно лисы не отличались жестокостью. Зачем резать кур, если можно воровать яйца?
В юности Акомати как и многие девицы совершала ошибки — привязывалась к случайным друзьям, защищала их от чар и врагов, растрачивала энергию вместо того, чтобы преумножать. Среди ее возлюбленных имелся даже принц-синно, вдохновенный поэт и воин, похититель лисьего сердца.
Ради него Акомати поселилась в тесном дворце, терпела насмешки фрейлин и слуг, научилась играть на сямисэне, подавать сакэ и разбираться в тонкостях стихосложения эпохи Хэйань.
Принц восхищался белоснежной прелестью кожи и стройной фигуркой юной лисички, посвящал ей возвышенные хокку и навещал ежедневно. Потом следы мужского внимания сделались явными, стан расплылся, личико покрыли некрасивые пятна. Принц отвернулся от Акомати, зато объявилась куча надоедливых дам во главе с Госпожой Северных Покоев. Ребенка следовало родить ей на колени, дабы причислить к семье. В ответ лиса удрала через окно, подбросила новорожденного в дом бездетного каллиграфа и перестала привязываться к мужчинам. Грубым самцам требовалось лишь тело, а цену внешности Акомати хорошо знала. Она могла стать какой угодно — молодой, старой, пухленькой или стройной… достаточно начертать иероглифы на листе.
Годы складывались в столетия, Акомати взрослела, отрастила семь хвостов и намеревалась обзавестись девятью. Но все меняется. Пара веселых лисок повадилась щекотать до смерти послушников из соседнего монастыря. Кицунэ спохватились поздно — погиб юный брат настоятеля. Разъяренный наставник отказался от щедрых даров госпожи бабушки и поднял на войну братию. Убивать лис монахи конечно же не могли, а вот запереть навечно в четвероногом облике, превратить в неразумную тварь — запросто. Многие кицунэ пали в битве, многие бежали в святилища богини Инари. Акомати же обзавелась личным врагом, аскетом Есифудзи. Надеясь смутить дух врага, лиса заманила его на пиршество, очаровала, накормила рагу из белого кролика, угостила сакэ и почти соблазнила… Проклятые сутры! Осознав глубину падения Есифудзи поклялся не мыться и не брить голову, пока не отомстит хвостатой ведьме. Спасаясь от преследования Акомати бежала на побережье, пробралась в трюм корабля — и ступила на твердую землю лишь в холодной и дикой чужой стране.
Лисе не понравилось все — климат, вода, еда, странные боги и странные привычки белокожих гайцзинов. Акомати чихала, чахла, чесалась, словно вульгарная псина и скорее всего испустила бы дух в надежде на новое перерождение. По счастью торговец привозными чаями, китаец Бао, подобрал и приютил бедняжку. Он оказался единственным мужчиной, не поддавшимся лисьим чарам. Много лет Акомати прожила в лавке, прикидываясь дочерью китайца — раскладывала по пакетикам ароматные чаи, улыбалась покупателям и играла на сямисэне по вечерам. Но перемены к худшему настигли ее и здесь — времена сделались неспокойны и Бао, опасаясь за жизнь и честь «дочки» посоветовал ей переждать смутные дни в лисьем обличье. Он самолично усадил лису в корзину, отнес в зверинец и продал за бесценок. Несколько лет Бао дважды в месяц навещал кицунэ, потом пропал навсегда. А Акомати осталась.
В ином месте долгожительство странной лисы вызвало бы вопросы. Но зоопарку везло и с начальством и с чудным зверьем — шерстяная носорожка Анюта, застенчивый птеродактиль Хосе и человек-обезьяна Самбо были отнюдь не самыми странными из питомцев. К тому же кицунэ взяла за правило навещать каждого следующего директора, подтверждая свои привилегии. И никто ее не беспокоил.
Зимой кицунэ не покидала клетку — снежная каша гибельна для кимоно и гэта. Но с апреля по октябрь каждое полнолуние становилось поводом для охоты. Иногда Акомати прогуливалась ночью по зоопарку, иногда обращалась с рассветом и до позднего вечера любовалась пейзажами в старинном парке. Среди горожан кругами бродили слухи о таинственной красавице, что очаровывает избранников, но счастливчики ни в чем не признавались. Из служителей зоопарка правду знал только Палыч — как сторож он следил за всем, что творится на вверенной территории, а как верный муж обходил лисьи тропы десятой дорогой.
Любопытная Акомати хорошо изучила постоянный контингент парковых жителей — настойчивых рыбаков, что тщились выловить рыбку из черного пруда, тихих пьяниц, трудолюбивых художников, безобидных извращенцев в видавших виды плащах, любителей утреннего бега и вечернего променада. Длинноносый очкастый парень не походил ни на кого — он мотался по аллеям словно осенний лист, замирал перед цветущими деревьями и зреющими плодами, любовался танцем стрекоз и капельками росы на тоненькой сентябрьской паутине. Люди так себя не ведут. Удивленная кицунэ не один месяц следила за странным типом, подглядывала из зарослей, кралась следом и наконец не выдержала:
— Да простит уважаемый мое нескромное любопытство, но что вы разглядываете так пристально?
— Посмотрите, как печальны опавшие лепестки жасмина! Этот цветок не принесет плодов, его красота расточается безвозвратно.
Поделиться книгой: