Помоги проекту - поделись книгой:
– Разве я так сказала? – Кети покачала головой. – Но теперь мне пора домой. Становится жарко, моим травам это не пойдет на пользу. – Она засеменила прочь.
– Да погоди же ты! – крикнула я ей вслед. – Кто распространяет эту ложь?
Но травница лишь подняла руку на прощание и закрыла за собой калитку.
Жаркое пахло изумительно, да и выглядело именно так, как должно было: снаружи золотистое, хрустящее, внутри розовое, сочное. Я разложила куски на блюде и поставила его возле очага, чтобы не остыло. Овощи и суп я оставила в горшках. Затем я принесла с полдюжины стаканов и деревянных подставок в столовую, где накрыла стол к празднику льняной скатертью. Я хотела, чтобы все выглядело нарядно, как мне и сказал отец, когда я вернулась домой с покупками и показала ему, что принесла от мясника и с огорода. Потом я полдня простояла у печки.
Слова Кети не шли у меня из головы. С другой стороны, вот уже в который раз увещевала себя я, Селеста – маленький городок, тут любят сплетни и пересуды, как в деревне. В какой-то момент все перестанут говорить о том, как умерла моя мать. К счастью, я была слишком занята стряпней, чтобы обеспокоиться всерьез.
Едва я поставила на стол букетик полевых цветов в вазе, как дверь внизу хлопнула.
– Надеюсь, ты проголодался, – сказал мой отец.
– А то! Аж кишки сводит!
Услышав, кто ему ответил, я вздрогнула от испуга. Аберлин! Так значит, именно его отец пригласил на праздник. И, наверное, договорился с ним уже несколько дней назад.
Во мне поднялась волна ярости. Я бросилась обратно в кухню, подобрала волосы и спрятала их под моим самым уродливым чепцом.
– Сюзанна, мы идем! – крикнул отец, и на внешней лестнице раздались шаги.
Было слышно, как отец и Аберлин придвигают лавку к столу.
Я неподвижно стояла посреди кухни. Вся радость от предстоящего ужина испарилась. Глубоко вздохнув, я отложила забрызганный жиром передник. Все равно от моих переодеваний никакого толку.
Взяв миску с супом, я направилась в столовую. В открытые окна лился солнечный свет, и лучи падали прямо на Аберлина, стоявшего у стола и разглаживавшего мозолистой рукой скатерть. Вислые щеки, как и всегда, багровели, низкий лоб блестел от пота, темные волосы до плеч он зачесывал назад, укладывая маслом.
– Отличная ткань, – одобрительно кивнул он и только потом заметил меня. – Как хорошо, что мы встретились вновь, Сюзанна. – Аберлин двинулся в мою сторону. – Могла бы и заглянуть ко мне в мастерскую.
Остановившись передо мной, он восхищенно присвистнул.
– А ты хорошеешь день ото дня.
Мне захотелось показать Аберлину язык. Он был не намного выше меня, зато шире в плечах, еще и коренастый. Под рубашкой выпирало круглое пузо, штаны натягивались на мощных бедрах. Взгляд его глаз навыкате скользнул по моему телу и остановился на вырезе лифа. Досадно, что я не набросила на плечи платок, но в такую погоду я могла бы упасть в обморок от жары. Я выставила перед собой горшок с супом, точно щит.
– Здравствуй, Аберлин, – вежливо, как только могла, поприветствовала его я.
Сняв шапку, он стал обмахиваться ею.
– Как тут жарко… Ну что ж, давайте садиться к столу.
В этот момент в столовую вошел Грегор с двумя кувшинами вина. Увидев меня, он улыбнулся – как мне показалось, злорадно.
– Неужели наш добрый Аберлин теперь бедняк? – подмигнув, осведомился он.
Поставив горшок на середину стола, я разлила всем вино. Отец и Грегор уселись с одной стороны стола, Аберлин устроился напротив и похлопал по лавке рядом с собой.
– Садись ко мне, Сюзанна.
Покачав головой, я придвинула табурет к дальнему краю стола.
– Мне все время нужно будет выходить в кухню, – пробормотала я.
После короткой молитвы отец поднял стакан.
– Давайте выпьем за мою дорогую жену Маргариту – да упокоит Господь ее душу. – Его голос звучал хрипло, глаза подозрительно блеснули. – И за Сюзанну, приготовившую нам этот чудесный ужин.
– За твою дочь, Бертольд! – воскликнул Аберлин.
Мужчины потянулись ложками к горшку, накладывая себе щедрые порции, у меня же пропал аппетит. Мама ни за что не пригласила бы Аберлина на день святой Маргариты. Или пригласила бы?
– Ты и правда мастерица готовить, Сюзанна, – протянул Аберлин.
Недавно Аберлин решил отпустить бородку на гладко выбритом лице, и теперь на волосках его бороды блестел яичный желток. Я лишь пожала плечами.
– Не могу не согласиться с Аберлином, – кивнул отец. – Ты уже научилась готовить не хуже мамы.
Он выразительно посмотрел на меня, будто пытаясь сказать: «Будь любезнее с нашим гостем».
Но мне не хотелось любезничать с Аберлином. Едва мне представлялась такая возможность, как я вскакивала, разливала вино, приносила добавку, нарезала свежий хлеб, вытирала деревянные подставки – все, что угодно, лишь бы не участвовать в застольной беседе и не чувствовать на себе взгляд Аберлина. Мужчины говорили о погоде, работе, даже обсудили юного герцога Максимилиана, который в какой-то момент сменит своего отца, Фридриха, на троне.
Когда подошло время десерта – я испекла медовик – Аберлин постучал по столу. Они с Грегором уже порядочно напились.
– Спасибо тебе, Бертольд, за то, что пригласил меня на ужин. Пришло время раскрыть карты. – Он опустил свою огромную лапищу мне на ладонь. – Вы все знаете, что после преждевременной кончины моей дорогой Гертруды и моего единственного ребенка я живу один, а это не пристало мужчине сорока лет – в середине своего жизненного пути не иметь наследника мастерской. И потому… – Его помутневший взгляд уперся в меня, и я отняла руку. – Потому мы с твоим отцом решили, что сегодня отпразднуем нашу с тобой помолвку. Ну, что скажешь, Сюзанна?
Я ничего не сказала. Были произнесены те слова, которых я опасалась больше всего. Краем глаза я увидела, как отец беспокойно ерзает на лавке.
– Безусловно, мы не будем торопиться со свадьбой, – продолжил Аберлин. – Нам еще предстоит обсудить это со священником, да и прояснить вопрос с приданым и выкупом невесты тоже нужно. К вам в дом еще предстоит найти служанку. Но вот увидишь, тебе со мной будет хорошо. У меня уютный дом, я хорошо зарабатываю, да и сам я неплохо сохранился для своего возраста. – Он оглушительно расхохотался.
Я вскочила, и табурет с грохотом упал на пол. Мне вдруг стало ясно, зачем отец ездил за деньгами в Кестенхольц.
– А меня почему никто не спрашивает?! Я не хочу замуж!
– Ну и умрешь старой девой, – невозмутимо заметил Грегор.
– Послушай, дитя мое… – Отец кашлянул. – С древних времен родители находят жениха своей дочери. Твоя мама тоже всегда желала тебе всего самого лучшего. Достойного мужа, беззаботное будущее. Мы уже давно обо всем договорились, и ты это знаешь.
Папа был прав. Я уже два года знала о грядущей помолвке. Но это не означало, что я выйду замуж за этого ужасного мужчину.
– Я пойду в кухню мыть посуду, – выдавила я. – А вы пока что можете обсудить, сколько я стою.
Я поспешно собрала пустые миски и горшки и вышла из столовой. В кухне я высунулась в окно, чтобы отдышаться. Ни за что не выйду замуж за этого мерзкого типа!
Глава 9
– Ну что уж тут поделаешь? – Эльзбет погладила заметно округлившийся животик. – Без мужчины ребенок не получится. Я вот радуюсь появлению малыша.
Стояло раннее утро, и я сидела в кухне у моей подруги. В открытые двери и окна задувал приятный ветерок, во дворе было шумно: доносились удары из бондарной мастерской[56] Рупрехта, на винных рядах кричали зазывалы, где-то лаяли псы и скрипели колеса телег.
– Но я не хочу замуж за Аберлина! – Я сжала кулаки, не желая успокаиваться. – За этого мерзкого урода!
Я думала о том, насколько разозлился вчера папа, когда наш гость, покачиваясь, чмокнул меня в щеку на прощание, а я без спросу выбежала из столовой. Отец пришел ко мне в кухню и заявил, чтобы я не смела вести себя так спесиво. Назвал меня неблагодарной упрямицей.
– А ты думаешь, меня папа спросил, хочу ли я замуж за Рупрехта? – Эльзбет опустила руку мне на плечо. – Ты женщина, тут уж ничего не поделаешь. Приходится слушаться либо отца, либо мужа. Но я тебе так скажу – ко всему привыкаешь.
Подавив вздох, я сделала большой глоток прохладного виноградного сока, которым меня угостила подруга. Если вдуматься, за Рупрехта я бы тоже замуж не захотела. Пусть он и был моложе Аберлина, да и выглядел весьма привлекательно со своими вьющимися каштановыми волосами и мужественными чертами лица, но каждый в городе знал, что стоит ему выпить, как он впадает в ярость. В прошлом году после экзамена на звание мастера гильдии он даже попал под арест за пьяную драку. Только из-за предстоящей свадьбы над ним сжалились и выпустили после всего одной ночи в страже, заставив его выплатить большой штраф.
– Кроме того, – продолжила Эльзбет, просияв, – после твоей свадьбы мы стали бы соседками, как раньше в Гензегэсхене.
От дома Эльзбет до переулка Шлоссергассе, где находилась мастерская Аберлина, действительно было рукой подать, но я предпочла бы все же каждый раз приходить к подруге с другого конца города, чем жить с этим мужчиной.
– Но Рупрехт хотя бы хорошо с тобой обращается? – тихо спросила я.
– Ох, ну что тут скажешь? Вообще, мы видимся только за едой, да и то в присутствии его подмастерья. А в остальном он проводит все время за работой или в доме своей гильдии. Но мне нравится ходить с ним в воскресенье в церковь: мы не торопимся, наряжаемся, после службы еще некоторое время общаемся там с людьми – вот с тобой, например, всякий раз… – Она со смешком пихнула меня под бок.
– Так значит, вы не ссоритесь?
– Ну, иногда ссоримся, конечно. Но вначале вообще все было чудесно, он даже иногда делал мне всякие маленькие подарки. А сейчас его раздражает, что я такая неуклюжая со своим огромным животом, да и по дому не успеваю. Бывает такое, что он на меня срывается за то, что в доме не убрано или я с обедом опаздываю.
– Он в своем уме? Это ведь и его ребенок тоже, а тебе еще предстоит терпеть боль родов.
– Ой, Сюзанна… Не делай вид, что твой брат Грегор не ворчит время от времени. А еще, когда малыш появится на свет, Рупрехт наймет нам служанку, он мне обещал.
– Обещал?
– Ну да. Он у меня иногда бывает по-настоящему заботливым. Любой женщине стоит научиться вести себя со своим мужем. Тогда все будет хорошо. А ты из тех, кто стремится стену головой пробить. Ну конечно же, так дело не заладится.
– Что за чушь! – фыркнула я. – Я просто хочу тоже иметь право высказать свои мысли время от времени.
Она снова засмеялась, и я заметила, как округлились ее щеки. Эльзбет всегда была низенькой и пухленькой, но сейчас, во время беременности, стала еще пышнее. Ей это шло.
– Слушай, Сюзанна, Аберлин ведь неплохой мужик. Муж и не должен быть красавцем, в браке важно совсем другое.
– Но мне отвратительно то, как он все время на меня пялится. И постоянно пытается ко мне прикоснуться.
– Так это все потому, что ты ему кажешься такой красивой.
И я решилась задать ей вопрос, который беспокоил меня больше всего:
– А как у вас с Рупрехтом… ну, ночью? В смысле, в постели?
Эльзбет поморщилась.
– Ну, я просто жду, когда все закончится. Больно только в первый раз, если ты об этом, а потом быстро привыкаешь. Кроме того, как только живот начинает выпирать, мужчина должен оставить тебя в покое. Да и первые сорок дней после родов муж не имеет права к тебе прикасаться, так священник говорит. Еще в воскресенье нельзя, и в праздники, и в пост, когда всем христианам запрещено…
– Так значит, все плохо? – перебила ее я.
Я сама пару раз целовалась с парнями, и иногда это было приятно, более-менее, а однажды на Предтечи[57] на темной опушке леса позволила Витусу, самому красивому парню в нашем квартале, потрогать меня за грудь. Но все остальное меня пугало.
– Не смотри на меня с таким ужасом. Без этого никаких детей не получится.
Эльзбет говорила как моя мать! Несколько лет назад я поделилась с мамой своими тревогами и, смущаясь, спросила ее, каково это – возлечь с мужчиной. «Все зависит от мужчины, – уклончиво ответила она, улыбнувшись. – Если у тебя хороший муж, как у меня твой папа, то все происходит, как полагается. Да и в конце концов, ты ведь хочешь детей». Но эти ее слова ничего мне не объяснили.
– И как часто мужчине этого хочется?
Эльзбет сглотнула, улыбка исчезла с ее лица.
– Первые полгода Рупрехт хотел каждую ночь. Но теперь, когда скоро появится ребенок…
– Каждую ночь? – Я потрясенно уставилась на нее. – А если тебе не хочется?
– Я как-то не решилась говорить такое Рупрехту. Но… – Она понизила голос. – Есть некие травы, их можно подмешать мужчине в пиво. От них он чувствует усталость, и ему ничего не хочется. Кроме того, нужно положить под матрас свиток с заклинанием. Я спрашивала у своей повитухи, та мне все это дала, и правда немного помогло.
– Немного, значит… – пробормотала я, качая головой.
Нет, я вообще не хотела ни разу отдаваться Аберлину, не хотела, чтобы он трогал меня, залезал на меня… Нужно предотвратить эту свадьбу во что бы то ни стало.
Глава 10
Генрих тщетно пытался забыться полуденным сном. Вот уже несколько дней его терзала смутная тревога, по ночам не дававшая погрузиться в короткий и без того сон, а днем отвлекавшая от работы. И вызвана она была не только тем, что его постигли все эти неприятности. Региональный собор в Кольмаре, на который собрались представители всех доминиканских монастырей в церковной провинции Тевтония, закончился в этом году скандалом. Как и ожидалось, все снова свелось к старому спору: имеет ли орден право обладать имуществом или нет. Имелась в виду не только личная собственность каждого монаха, которая отходила монастырю после принятия монахом пострига, но и доходы от налогов и сборов, а также пожертвований. К сожалению, сторонники кельнского приора Якоба Шпренгера и главы церковной провинции – оба этих господина были рьяными приверженцами церковной реформы в духе Августина – добились большинства голосов на соборе и угрожали обратиться к самому папе с жалобой на всех противников реформы. И Крамер не сдержался. Он выступил с дерзким заявлением о том, что ни он, ни его собратья никогда не уступят под давлением обсервантов[58], ведь еще Папа Римский Иоанн осуждал сторонников бедности в ордене францисканцев и выдвигал аргумент о том, что собственность – необходимая предпосылка монастырской жизни, а тезис, согласно которому Иисус и апостолы ничем не владели, искажает текст Евангелий и потому является еретическим. «Собственность угодна самому Господу, и с этим согласен и наш великий понтифик!» – выкрикнул Генрих на собрании, когда в зале зашумели. Собравшиеся вокруг него монахи поддержали его бурными аплодисментами, но остальные члены собора разразились неодобрительными возгласами. После этого Крамер со своими немногочисленными сторонниками – приорами монастырей в Аугсбурге, Шпайере и Фризахского представительства от Зальцбурга, а также настоятелями некоторых более мелких монастырей – покинул зал собрания, решив продолжить заседание уже в Селесте. Шпренгер еще и крикнул ему вслед, мол, он, Генрих Крамер, всего лишь обезумевший проповедник, и его упрямство и ярость делают его недостойным должности приора. Последствия этого заявления не заставят себя долго ждать.
Похоже, его отношения со Шпренгером испорчены навсегда, более того, орден оказался на грани раскола, как это уже случилось с францисканцами. Теперь же Генрих думал о том, следует ли ему воспринимать слова Шпренгера всерьез и кого в этой ситуации поддержит Святой Престол. Якоб Шпренгер был не только знаменитым богословом, но и вдобавок папским инквизитором в диоцезах Майнца, Кельна и Трира. Папа Сикст IV, хоть и был честолюбцем и ценителем роскоши, сейчас уже состарился, и его мало интересовало то, что происходит за пределами Рима.
Генриху всегда удавалось выпутываться из любых неприятностей. Как тогда в Риме, когда его арестовали за обвинения в адрес императора Священной Римской империи Фридриха: мало того, что Святой Престол вступился за Крамера и того отпустили, – в тот же день папа Сикст IV сделал его инквизитором! У него были связи в курии[59] и несколько влиятельных покровителей в руководстве ордена, этого у него не отнять, и именно это, видимо, так раздражало Шпренгера.
Еще немного поворочавшись в кровати, Крамер наконец-то встал. Может быть, еда была слишком жирной? Сегодня он отобедал в гостевой комнате своего дома. Собственно, после того, как приор отсутствовал несколько дней, ему следовало бы поесть в зале с монахами, но у Генриха не возникало ни малейшего желания видеться с ними. Как странно складывались для него обстоятельства: настоятель любого монастыря должен был бы радоваться, что ничего не отвлекает его и он может позволить себе отобедать в трапезной со своими собратьями, отслужить с ними утреню[60], встретиться в зале собраний… Но Генриха все это не радовало. Он предпочитал оставаться один – в своем крошечном кабинете, в библиотеке, в поездках за пределами монастыря.
Его раздумья прервал стук в дверь. Надев тапочки, Крамер поплелся в коридор и нерешительно остановился у двери.
– Ты там, отец приор? – донесся из-за двери стариковский голос.
– Тут, брат привратник. – Поскольку Генрих следовал примеру своих собратьев и, даже будучи приором, не запирал дверь, его молчание дало бы понять посетителю, что его не следует беспокоить. – Входи.
– Прости, отец приор, что я прерываю твой дневной покой. – Привратник, брат Клаус, выглядел смущенным. – Но у меня для тебя срочное известие.
– Известие? – обеспокоенно прищурился Крамер.
Неужели Шпренгер взялся за дело так быстро?
Привратник протянул ему небольшой свиток – серая невзрачная бумага, на которой обычно писали купцы, а вовсе не пергамент. И даже печати на свитке не было.
Поделиться книгой: