Охота на ведьму

Брат Клаус уже собирался уйти, но Крамер попросил его задержаться. Он развязал перетягивавшую свиток нитку и развернул лист. Невзирая на возраст, Генрих все еще мог похвастаться острым зрением, и его взгляд пробежал коряво написанные слова:

«Можна мне пагаварить с вами? сротчна. с благадарнастью, Сюзанна»

Настоятель опустил свиток, чувствуя, как его сердце забилось чаще.

– Кто принес это послание к воротам монастыря?

– Какой-то мальчонка, из тех, кто прислуживает господам в городе.

– Ты прочел это письмо, брат Клаус?

– Как ты мог подумать такое! Оно… от Шпренгера и его приспешников? – Брат Клаус был верным другом Крамера.

Генрих ободряюще хлопнул его по плечу.

– Нет. Тут один молодой человек попал в беду, возможно, понадобится моя помощь. Пришли ко мне юного брата Мартина, чтобы я продиктовал ему свой ответ.

Когда дверь за привратником закрылась, Крамер опустился на лавку в прихожей.

Сюзанна! Он даже не думал, что эта юная девушка умеет читать и писать. Но, наверное, ее научил Мартин. А какие трогательные ошибки она допустила при написании письма! Генрих перечитывал ее настойчивые слова вновь и вновь. Неужели мастер Буркхард начал распускать сплетни? А ведь приор сходил к врачевателю сразу после разговора с братом Мартином и вынес Буркхарду суровый выговор. Он заявил мастеру, что запретит тому пользовать монахов в своем монастыре, ежели врачеватель станет распространять слухи о жене Миттнахта; более того, Крамер угрожал подать жалобу в городской совет.

Однако же чем больше он узнавал об этой новой ереси ведьм, тем бо`льшие сомнения одолевали его в связи со смертью Маргариты. Генрих уже не был так уверен в том, что Маргарита выпала из окна в порыве безумия, навеянного злыми чарами неизвестного советника, хотя именно в этой версии случившегося ему удалось убедить священника и мастера-лекаря. Дело в том, что, по его опыту, злые чары наводили только женщины-безбожницы. Да, Крамер хотел помочь Сюзанне и ее семье в этой сложной ситуации, но сейчас он уже сомневался в том, что его решение было правильным. В конце концов, еще в юности Маргарита отличалась некоторым легкомыслием, верно? Что, если на нее не наводили порчу, а она сама, по собственной воле, заключила сделку с дьяволом?

И вдруг его осенило: мать Маргариты была родом из Кестенхольца и родила своих детей в этой деревеньке неподалеку от Селесты, а ведь именно там шесть лет назад две повитухи были преданы сожжению по обвинению в ведовстве, так? Мартин тоже родился в Кестенхольце, в этом приор был уверен. Что, если одна из тех повитух принимала роды у Маргариты? Возможно, это не просто совпадение. Известно же, что эти злокозненные старухи, служащие Сатане, ищут молодых женщин, стремящихся предаваться земным радостям и потакать вожделениям плоти, а когда находят таких, толкают их на блуд с дьяволом.

Генрих вспомнил обвинения, выдвинутые тем двум ведьмам: судьи сочли, что повитухи выкопали из земли мертворожденного ребенка и сварили его тело в котле, чем накликали на округу ненастье. Третья ведьма из ковена[61] за некоторое время до судебного процесса переехала в Нердлинген в Швабии, и хотя судьи и пытались вернуть ее в Кестенхольц, особых усилий к тому они не приложили, поэтому ведьме удалось уйти от правосудия, более того, сейчас она даже работала в Нердлингене городской повитухой. Крамер в то время был в Риме, иначе он, пользуясь своим недавним назначением на должность инквизитора, ни за что не допустил бы такого послабления.

И как только эти разжиревшие ленивые советники и судьи не понимали, что в таких преступлениях речь идет не об отдельных, не связанных между собою, случаях? Как они могли не видеть, что за этими злодеяниями кроется гнусный заговор, неприметно распространившийся по всем землям, невзирая на их границы? Почему никто не понимал, сколь огромна эта угроза?

Нужно непременно выяснить, принимала ли у Маргариты роды одна из тех повитух. И уже не важно, выбросилась ли она из окна из-за болезни или же обезумела от связи с дьяволом: нельзя было хоронить ее в освященной земле, в этом Крамер был уверен!

Сам того не заметив, он вскочил с лавки и стал расхаживать по комнате. А потом ему в голову пришла другая мысль: нет, главное сейчас – не действовать поспешно. Генрих остановился. Нельзя навлечь на себя насмешки всего честного народа, особенно местных советников, а ведь именно так и случится, если он вдруг заявит, что передумал. Кроме того, утаивание правды может пока что сыграть ему на руку.

Глава 11

Селеста, Эльзас, весна 1441 года

Этим воскресным вечером брат Генриха Ганс и подмастерье Вольфли отправились выпить пива в кабаке, а значит, Генриху придется ужинать с двумя женщинами одному. Он уже подмел в мастерской и как раз собирался аккуратно разложить колодки[62] по размеру в ряд за досками, когда в открытую дверь украдкой заглянула из переулка его мать. Она молча наблюдала за сыном, и Генрих почувствовал охватившую его горечь. Мать настолько не доверяла ему, что считала, будто он ни с чем не справится без ее присмотра. Он сделал вид, что не заметил ее.

Наконец женщина вошла в зал мастерской.

– Пойдем со мной в кухню, Генрих, – тихо сказала она.

Он не мог разобрать, что слышалось в ее голосе – угроза или благосклонность.

Мальчик послушно последовал за ней по узкой лестнице. Его тетка сидела в кухне за столом и нарезала овощи к ужину. Генрих хотел сесть рядом с ней на лавку, но мать удержала его, схватив за запястье. Он был ниже ее на голову, впрочем, его мать и сама была невысокой, зато пузатой, как бочка.

– Я только что встретила у церкви господина учителя, – начала она. – Он был очень учтив со мной, даже улыбнулся.

От волнения у Генриха пылали уши. Наверное, мать говорила с учителем о том, как прошел его вступительный экзамен в гимназию, который Генрих сдавал на прошлой неделе.

– И что… что он сказал? – пролепетал мальчик.

– Ты сдал экзамен. Причем сдал лучше всех!

Мать вдруг притянула его к своей пышной груди и сжала в объятиях. У Генриха слезы навернулись на глаза. Он уже не помнил, когда мать обнимала его в последний раз.

Но уже в следующее мгновение она оттолкнула ребенка и влепила ему две оглушительные пощечины, слева и справа, да с такой силой, что он отлетел к лавке и ударился спиной о край стола. Выпрямляясь, Генрих вскрикнул от боли.

– И не смей реветь, размазня! – прошипела мать. – Это тебе за то, что ты не спросил у меня разрешения сдавать экзамен. Как ты мог пойти в гимназию тайком, у меня это просто в голове не укладывается!

– Но ты бы мне не разрешила! – простонал мальчик. Щеки у него горели, а спина болела так сильно, что он не мог стоять прямо.

– Это уж точно! – невозмутимо вмешалась в их разговор тетка. – Возомнил о себе невесть что, умник какой выискался, ишь, нос задрал.

Мать схватила его за локоть и потянула к лестнице.

– А ну пошел в спальню! До завтрашнего утра видеть тебя не желаю!

Генрих с трудом поднялся по лестнице, шаг за шагом преодолевая ступени.

– А господину учителю я сказала, что ни в какую гимназию я тебя не пущу! – крикнула мать ему вслед.

– Тогда я пойду к доминиканцам в монастырь! – вне себя от ярости завопил Генрих, поворачиваясь к ней.

– Ха! У нас нет денег, чтобы заплатить за твое послушничество! – злобно рассмеялась мать. – Ты не какой-нибудь там господский сынок!

Больше не проронив ни слова, Генрих поплелся в свою спальню. Он гордился тем, что сумел не расплакаться.

Застонав от боли, он вытянулся на кровати, которую делил со своим братом и подмастерьем, если только Вольфли не прокрадывался в постель к матери Генриха, совершая с ней то ужасное. У мальчика заурчало в животе от голода. Он ненавидел свою мать, он ненавидел свою тетку. Отец ни за что не запретил бы ему учиться, в этом Генрих был уверен.

От монастыря доминиканцев неподалеку донесся колокольный звон к повечерию[63]. Мальчик воспринял его как Божье знамение – ему нужно стать монахом. Это точно. И в гимназию он будет ходить, даже если мать станет избивать его за это. Одно он знал наверняка – он хочет вырваться из этого мерзкого нищего дома, из этого тесного мрачного переулка, упирающегося в высокую городскую стену. Нет, он больше ничему не позволит преградить его жизненный путь.

Глава 12

Конец июля 1484 года

Невзирая на вечерний час, в переулке царили духота и зной, когда я, как мы и договаривались, вышла из дома после звона к вечерне и миновала наши ворота. От дубильных ям неподалеку исходило зловоние, усиливавшееся на жаре, но, как и все в нашем квартале, я к нему привыкла.

В нашем городе жило много дубильщиков, использовавших для своего ремесла корьё[64] из раскинувшихся в округе каштановых лесов.

До церкви в монастыре доминиканцев было недалеко, и в такую погоду я могла не торопиться. На всякий случай перешла на другую сторону улицы, чтобы не проходить мимо открытой двери папиной лавки. Собственно, звон к вечерне в окрестных храмах должен был напомнить мирянам[65], что пора оканчивать свой труд на сегодня, но почти никто в городе не придерживался этого предписания, тем более таким жарким летним вечером. Отец стоял перед складным столом у окна и что-то писал, в глубине лавки я заметила Грегора, но не смогла разглядеть его. Ни папа, ни Грегор не должны узнать, куда я иду.

Мне хватило уже того, что Мартин принялся донимать меня своими расспросами, когда принес ответ настоятеля:

– Что тебе нужно от отца приора? Почему вы с ним встречаетесь в нашей церкви?

Я лишь молча покачала головой.

– Это из-за мамы, Сюзанна? Ты можешь поговорить со мной об этом. Или ты мне не доверяешь?

– Нет, дело совсем в другом. А теперь оставь меня. Может быть, я тебе как-нибудь в другой раз расскажу.

И на этом мы с ним расстались.

С Мартином я ни за что не смогла бы поговорить об этой ненавистной мне помолвке. Как и все в нашей семье, он считал, что дочь обязана покориться решению своих родителей выдать ее замуж, по крайней мере если ее жених – достойный человек.

В городе царило оживление – после полуденного зноя люди наконец-то отважились выйти на улицу. В переулке Хаммергассе я увидела Эльзбет. Она бросила взгляд в мою сторону, но затем поспешила дальше, будто не узнала меня.

– Эльзбет, подожди! – крикнула я ей вслед.

Только когда я догнала ее, моя подруга оглянулась.

– А, это ты. – Она сделала вид, что удивлена. Над левой бровью у нее виднелся синяк.

– Что с тобой случилось? – испуганно спросила я, указывая на ее лицо.

– Ничего страшного. – Эльзбет отмахнулась. – Упала. Так глупо, споткнулась о метлу.

– А малыш?

– С ним все в порядке. – Она натянуто улыбнулась. – Вот попробуй, пинается без передышки, явно уже наружу выбраться хочет.

Я опустила ладонь на ее туго обтянутый платьем живот и действительно почувствовала, как ребенок двигается.

– Какая прелесть… – пробормотала я, не зная, завидовать Эльзбет или волноваться за нее. – Пройдешься со мной немного? Мне нужно к доминиканцам.

– Нет. Я, к сожалению, тороплюсь. Меня повитуха ждет.

– Когда роды?

– Повитуха говорит, и месяца не пройдет.

– Ты обязательно должна меня позвать. Обещаешь?

– Обещаю.

Мы обнялись на прощание, и я провела ее взглядом до церкви Санкт-Фидес[66]. Эльзбет ступала тяжеловесно, как это бывает у беременных, и мне показалось, что она очень устала. Кроме того, судя по всему, она что-то скрывала от меня. Это как-то связано с ее синяком?

Остановившись у городского колодца перед монастырской церковью, я прислушалась к пению монахов, доносившемуся наружу. Настоятель просил передать мне, чтобы я дожидалась его в нефе, пока не закончится вечерня. Помедлив, я прошла к воротам – мирянам позволялось входить сюда днем – и приоткрыла створку. Сердце колотилось у меня в груди. Правильно ли я поступаю, решив посоветоваться по этому вопросу со старым монахом?

Внутри царила приятная прохлада, надо мной высился роскошный свод главного нефа. В последний раз я была здесь еще ребенком, когда Мартин принимал постриг. Я повернулась в сторону алтаря, пытаясь различить голос брата в звучном хоровом пении. Отсюда монахов не было видно, их скрывал каменный леттнер[67], зато лучи вечернего солнца били в круглое витражное окно над клиросом и под ноги мне стелились разноцветные тени. Как же это было красиво! Таинственные благозвучные песнопения окутывали меня, будто защитный кокон. Я сразу успокоилась.

Кроме алтаря с распятием, перед которым проходила служба для мирян, в боковых нефах слева и справа находилось две капеллы с другими алтарями[68] – одна была посвящена святому Себастьяну[69], пронзенному стрелами, вторая же – Богоматери. Туда-то я и направилась, любуясь изумительными иконами, на которых было изображено Благовещение, рождение Иисуса и поклонение волхвов. Я так погрузилась в созерцание, что не заметила, как пение затихло.

– Слава Иисусу Христу!

Услышав голос приора, я обернулась.

– Во веки веков, аминь, – как и полагалось, ответила я и невольно присела в поклоне – столь величественно выглядел брат Генрих в складчатой длинной рясе с широкими рукавами и опущенным капюшоном.

Выпрямившись, я напряженно огляделась, опасаясь, что мой брат последовал за приором. Но монахи, видимо, вернулись в свои кельи, пройдя, как я знала от Мартина, в отдельный выход из церкви.

– Так значит, ты ждала меня здесь, Сюзанна. – Брат Генрих обратил на меня приветливый взгляд темно-серых глаз. – Этот алтарь – и мое любимое место в нашей церкви, он нравится мне даже куда больше, чем главный алтарь в клиросе, пусть тот и пышнее. Дева Мария – мать всем нам, и нам следует уповать на нее и благоговеть перед нею. Помолимся ей?

Я кивнула, и мы хором прочли «Аве Мария». Произнеся последнее слово молитвы, «аминь», настоятель отечески опустил мне на плечо ладонь, легкую, точно птичка.

– Что тревожит тебя, дитя?

Я помедлила, не зная, с чего начать.

– Я бы хотела поговорить… о браке, брат Генрих. Вернее, о свадьбе… о моей свадьбе. – И слова сами сорвались с моих губ: – Меня хотят выдать замуж за мужчину, за которого я не хочу выходить!

На мгновение приор опешил, но затем спокойно кивнул.

– Женитьба – это серьезное решение. Брак представляет собой нерушимое, Господом благословленное единство мужчины и женщины и относится к семи таинствам. Брак священен, он объединяет любовь и преданность. Именно потому мы, люди церкви, с таким ужасом замечаем, что для богатых купцов и аристократов брак стал лишь средством преумножения власти и имущества. Таковой подход превращает свадьбу в мирское действо, гнусное торгашество. А ведь речь идет об укреплении семьи в духе Христовом, ибо сказано: возлюбите друг друга, плодитесь и размножайтесь! И поэтому брак должен быть одобрен не отцом семейства или старейшинами рода, а священником с благословения нашей святой католической церкви.

Я недоуменно смотрела на него. Мне казалось, что эта его длинная проповедь не имеет ко мне никакого отношения. Только слова «любовь» и «размножайтесь» затронули какие-то струны в моей душе, но неприятно, болезненно, как укол иглы.

– Но что, если я не могу полюбить мужчину, уготованного мне? Что, если он вызывает во мне отвращение?

Приор убрал руку с моего плеча.

– Не скажешь ли мне, кто он? – тихо спросил он.

– Гвоздильщик Аберлин из переулка Шлоссергассе, – тоже шепотом ответила я. – Быть может, вы с ним знакомы?

– Немного. Его нельзя назвать особо красивым или умным человеком, но, насколько я знаю, он ничем себя не запятнал. Он уже договорился с твоим отцом о предстоящем браке?

Я молча кивнула, едва сдерживая слезы.

– И твой отец знает, что ты не хочешь выходить замуж за Аберлина?

Я снова кивнула.

– Что тебя так отталкивает в нем?

– Не знаю… на самом деле все. Его внешность, грубость, похотливый взгляд…

– И тебе не кажется, что ты могла бы привыкнуть к нему? Иногда после замужества любовь к супругу возникает сама собой.

– Ни за что!

Я подумала о том, что рассказывала мне Эльзбет о ночах с мужем, и заставила себя проговорить эту ужасную мысль. В конце концов, брат Генрих – монах, его нельзя воспринимать как мужчину в обычном смысле.