Помоги проекту - поделись книгой:
– Как же вы узнаёте, что кто-то не придерживается истинной веры, если все это делается втайне? – тоном легкой насмешки осведомился Грегор.
У меня к этому моменту сложилось впечатление, что приор Грегору не очень-то нравится.
– В этом, сын мой, и состоит подлинное мастерство инквизитора. Ему нужно понимание природы человеческой и умение применять подходящие методы допроса. Между тем бывает и так, что вера христианская попирается открыто – к примеру, люди пытаются узнать будущее или обрести исцеление какими-то колдовскими чарами, а ведь на самом деле эти самозванные колдуны лишь обманывают людей.
– Признаться, я бы сейчас не отказался от того, чтобы узнать будущее, – со вздохом заметил отец.
– Ни в коем случае не следует вам поддаваться таким желаниям, мастер Миттнахт. Господь Всемогущий распоряжается нашими судьбами, лишь ему ведомо, кому что уготовано. Вера в то, что толкование смутных снов, крик ворона, а то и вовсе куча навоза помогут нам узнать наше будущее, не только говорит о серьезном заблуждении, но и является богохульством.
Отец почти испуганно воззрился на него. И испугался еще сильнее, когда приор встал и заговорил, глядя куда-то над нашими головами, точно обращаясь к огромной аудитории:
– Ибо как говорится в Святом Писании? «Не обращайтесь к вызывающим мертвых, и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш»[34].
Когда он уселся за стол, на мгновение в комнате воцарилась тишина. Я была изумлена не меньше отца, ведь каждый, кого я знала, использовал мелкие предзнаменования, чтобы понять, каким будет день или год. Разве тогда не выходило, что и Мартин с его толкованием звездного неба совершает злодеяние? До того момента я слушала молча, но теперь слова готовы были сорваться с кончика языка.
– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?
– Конечно, Сюзанна.
– Утром я вижу паука, или черная кошка перебегает мне дорогу, и потом я целый день настороже. Этим я не хочу кощунствовать. В таком случае это все равно грех?
– Я охотно верю тебе, когда ты говоришь, что не хочешь действовать против воли Божьей. И все же именно так ты и поступаешь, пусть и по недомыслию. Но это не такой уж тяжкий грех ложной веры. Возьмем лучше, к примеру, вредоносные чары. Когда простому человеку мнится, что на него навели порчу, он идет прямиком к старухе-ведунье и просит о помощи. Но таким образом он призывает в наш мир дьявола, Вельзевула[35]. Только и исключительно священник или экзорцист действительно могут помочь тому, на кого навели черные чары.
– Экзорцист? Так значит, вы как духовное лицо тоже верите в ведовство, как и простые люди? – тихо спросила я.
– Что за вопросы! Такие злодеяния, в конце концов, совершаются каждый день. Я сам знал одного доброго цехового мастера, который прошлой осенью вышел с одним благородным господином за городские ворота Шпайера прогуляться. По дороге им встретилась травница, и спутник предупредил мастера, что тому надлежит осенить себя крестным знамением, чтобы защититься от злого взгляда этой женщины. Но мастер лишь посмеялся, когда травница прошла мимо. А потом у него разболелась левая нога, да так сильно, что мастер больше не мог ходить. И что сделал этот глупец? Он нашел какую-то сведущую в магии целительницу, возомнившую, что она сильнее самого Господа. И хотя потом мастеру стало чуть лучше, он хромает и по сей день. Что я хочу сказать этим: не только ведьмы и колдуны, но и все самоназванные целительницы заключают договор с Сатаной и становятся орудием в его руках. Всех их надлежит неуклонно преследовать и карать смертью через сожжение на костре. Ибо в книге «Исход» сказано: «Ворожеи не оставляй в живых».
У меня холодок побежал по спине. Я еще никогда не размышляла над такими вопросами.
– Но если ворожея – только орудие демона, – выдавила я, – и действует не по своей собственной воле, то и карать ее, выходит, нельзя?
– Ни в коем случае. Невзирая ни на что, они сохраняют душу и свободу воли, хоть и становятся орудиями дьявола. И не в последнюю очередь по своему выбору они заключают договор с демонами.
– А почему Господь вообще допускает существование демонов? Он ведь всемогущ.
– Вот это тебе следовало бы уже знать, Сюзанна. Господь сам посылает демонов, чтобы испытать людей и наказать проклятых.
В итоге я задала столько вопросов, что, когда приор отправился обратно в монастырь, отец отругал меня. И вообще, он счел, что в этот раз настоятель зашел слишком далеко со своими проповедями, да и дом наш не церковь, а обеденный стол – не церковная кафедра.
– Ты в своем уме? – Возмущенный голос Грегора, ворвавшегося в кухню, отвлек меня от воспоминаний. – Колбаса почти сгорела!
– Ну так обрежь то, что пригорело! – взвилась я.
Меня тревожило то, что незадолго до маминой смерти я ходила к жене палача, чтобы она погадала мне по руке. Я хотела узнать, действительно ли мне однажды придется выйти замуж за этого ужасного Аберлина. Чтобы рассчитаться за гадание, я утащила из дома маленький деревянный горшочек с крышкой, который точно пригодится целительнице для хранения лекарственных мазей. Но Тощая Агнес только посмеялась и отправила меня домой, сказав, чтобы я пришла к ней, когда насобираю два пфеннига. И я тайком вернула горшочек на место тем же вечером.
Мне вдруг стало страшно от содеянного: мало того, что я едва не впала в явный грех кощунства, так еще и хотела обокрасть нашу лавку, а значит, своего отца. Я решила как можно скорее исповедаться в этом отцу Оберлину. Тощую Агнес мне упоминать на исповеди необязательно, пусть приор и дал нам понять, что каждому из нас надлежит сообщать ему, если мы заметим что-то подозрительное. Может, брат Генрих и прав и там, где бесчинствуют ведьмы и колдуны, с ними надлежит бороться. О жене палача говорили, что она знается с демонами и может призывать души мертвых. Ходили слухи, что в новолуние она касается кольца на церковных воротах и произносит: «Братья и сестры, встаньте!», а затем в кромешной темноте трижды обходит церковь задом наперед. Не знаю, правда это или нет, но в одном уверена: Агнес еще никому не причинила зла, ни человеку, ни зверю. Напротив, она всем помогала, а ее мази и амулеты действительно исцеляли. А это, сочла я, главное.
Глава 6
Глава 7
Перо Генриха размашисто выводило буквы на желтоватой бумаге. Отрывок из работы Иоганнеса Нидера «Formicarius», то есть «Муравейник», стал подходящим вступлением для его великого труда. Поразительно, насколько точно его брат по ордену еще пятьдесят лет назад описал все пороки, свойственные и настоящему времени. И насколько же наглядно изложена мысль в этом произведении, все эти хитроумные диалоги богослова и его недалекого ученика, и сколь необычен образ муравейника для описания человеческого общества… С этим образом Генрих не вполне мог согласиться, но в его книге речь пойдет совсем о другом – его интересовали многочисленные примеры из последней главы этого поучительного трактата, в которой говорилось о новой ереси ведьм и колдунов и подробно описывалось расследование одного бернского старосты Петера фон Грейерца в долине Зимменталь в Швейцарском союзе.
До этого Генрих уже тщательно изучил труды Отцов Церкви, Августина[36] и Фомы Аквинского[37], но только в лице Иоганнеса Нидера нашел своего единомышленника, десятилетия назад осознавшего то, на что и сейчас большинство его собратьев по ордену закрывали глаза – новая ересь куда распространеннее и опаснее, чем ересь гуситов или вальденсов[38].
Исписав двенадцать листов мелким почерком, Генрих решил немного отдохнуть – прогуляться по клуатру[39] вокруг монастырского двора и еще раз обдумать написанное. Наступило время Девятого часа[40], и его собратья по ордену, пребывавшие сейчас в монастыре, собрались в монастырской церкви на литургию часов. Никто не помешает его раздумьям.
Закрыв за собой дверь библиотеки, из-за удачного освещения находившейся именно здесь, в южном крыле клаузуры[41], приор направился вниз по лестнице к крытой галерее. От клироса[42] в церкви доносилось пение монахов, в остальном же среди аркад и в обезлюдевшем внутреннем дворе царила тишина. Такой галерея нравилась ему больше всего.
Дойдя до фонтана перед трапезной[43], Крамер тщательно вымыл руки, сложил их за спиной и, слегка сутулясь, побрел по галерее, мимо надгробных камней, читая имена на могилах влиятельных и богатых жителей Селесты – Раппенкопф, Штурм, Когенхайм, Виндэк, Шурпфезак, Андлау.
Если бы Нидер до сих пор был жив! Как же Генриху хотелось пообщаться с ним, устроить диспут… Дело в том, что в одном вопросе их мнения оказались весьма различны: Иоганнес Нидер сомневался в способности ведьм летать и объяснял ведовской полет наведенным мороком – вполне в духе освященного веками «Епископского канона»[44]. Генрих же считал этот церковный документ устаревшим. В «Каноне» говорилось, что только вера в колдовские силы навеяна дьяволом, это Сатана и его подручные вводят людей в заблуждение. Таким образом, согласно «Епископскому канону» реальность колдовских сил ставилась под сомнение. Но Генрих не верил в то, что все объясняется только мороком: существовали ведьмы, и они могли колдовать.
Мыслями он вновь обратился к семье Миттнахтов. Быть может, во время прошлого своего визита он говорил слишком резко, в конце концов, не стоило пугать этих достойных и порядочных людей своими рассказами. С другой стороны, ему понравилось, как внимательно слушала его Сюзанна, с каким пылом задавала ему вопросы. Судя по ее хорошенькому белокожему личику, все ее внимание было устремлено только на него; а каким открытым и наивным был ее взгляд! Что ж, несомненно, им предстоит еще немало бесед. Генриха немного удивило то, что его собрат по ордену все это время просидел за столом молча. Впрочем, не пристало Мартину перебивать своего наставника и старшего собрата. Крамер знал, что юноша кое в чем не согласен с ним. По дороге в монастырь Мартин даже заметил, что Генрих неверно привел строку из «Исхода», говоря о «ворожеях», ведь там сказано: «maleficos non patieris vivere». Слово «maleficos» – нечестивец, колдун – с грамматической точки зрения в латыни имеет мужской род, а значит, оно обозначает и мужчин, и женщин, заявил он. Генрих возразил, что это могло соответствовать действительности в древние времена, теперь же в сговор с дьяволом вступают в первую очередь именно женщины. Но Мартина, похоже, его слова не убедили.
Что ж, юности свойственна дерзость, это ее право. Подобно молодому вину, мысли юнца должны перебродить, побушевать, однако затем они успокоятся. У Генриха были большие планы на своего воспитанника, он надеялся, что после рукоположения Мартин станет его подспорьем в делах инквизиции[45]. Парень отличался острым умом и честолюбием. Едва став послушником, он превзошел всех остальных учеников, в основном бывших отпрысками богатейших родов Селесты и окрестностей и потому державшихся чванливо. Сам Людвиг Дрингенберг[46], глава местной гимназии, незадолго до смерти порекомендовал Генриху взять Мартина Миттнахта под свою опеку. Старик настаивал на том, что юноше непременно следует продолжить обучение. Слово знаменитого педагога, у которого Генрих и сам учился в детстве, много для него значило. Дрингенбергу и его последователям благодаря постоянно увеличивавшейся библиотеке при школе удалось превратить Селестскую гимназию – а с ней и город – в центр христианского образования, по культурному уровню не уступавший своему соседу, Страсбургу.
Генрих тоже считал, что Мартину после рукоположения следует продолжить обучение в Риме и там получить степень доктора. К тому же так юноша сможет обзавестись ценными связями в Святом Престоле[47]. Если бы только он не позволял себе сходить с пути изучения схоластики![48] Время от времени мысли его обращались к тому, к чему Мартин был еще не готов, он даже посвящал себя вопросам бессмысленным, а то и опасным, например астрологии. Совсем недавно Генриху снова пришлось спорить с ним в монастырской библиотеке, где он застал Мартина за астрологическими таблицами.
– Это еще что такое, брат Мартин? – обрушил на него свое негодование Генрих. – Ты снова упражняешься в этих дьявольских делах предсказания грядущего? Если звезды управляют ходом событий на земле, то где же свобода воли человека и всемогущество Господа?
Мартин удивленно воззрился на него.
– Но я вовсе не пытаюсь предсказать будущее, отец приор. Сами Альберт Великий[49] и Фома Аквинский придерживались мнения, что небесные тела как творения Господа влияют на погоду и на человеческое тело – да и кто сейчас стал бы оспаривать это? Таким образом, по расположению небесных тел можно установить общие тенденции развития событий, не больше и не меньше. Тело влияет на душу, это неоспоримо. По мнению Фомы Аквинского, на большинство людей, к сожалению, влияют телесные устремления, но сильный духом вполне может противиться влиянию светил. Исходя из этого, мы все еще можем говорить о свободе воли и о Божьем провидении. И разве наша задача как монахов-проповедников не состоит в том, чтобы укреплять людской дух и волю?
Юноша действительно тщательно изучил труды Отцов Церкви, и потому Генрих, пусть и с некоторым раздражением, вынужден был признать, что возразить ему на это нечего.
Вспомнив такой диалог, Крамер тихонько хмыкнул. К этому моменту он дошел до зала собраний, и пение монахов утихло. Не желая ни с кем встречаться, он поспешил к узкому коридору, ведущему в обитель приора, но торопливые шаги за его спиной явно свидетельствовали о том, что поговорить с кем-то все-таки придется.
Генрих недовольно оглянулся. Как оказалось, за ним последовал Мартин, и сейчас жестом спрашивал, можно ли ему заговорить. Приор невольно улыбнулся. Мартин был одним из немногих монахов, соблюдавших заповедь хранить тишину в храме и клуатре, которой, в целом, и остальные должны были строго придерживаться. Но его собратья, вышедшие из открытых врат церкви в клуатр, почти все сейчас разговаривали, пусть и шепотом.
Генрих махнул юноше рукой, предлагая последовать за ним в зал собраний. Мартин явно о чем-то беспокоился.
– Что случилось, брат Мартин?
– Сегодня утром приходил врачеватель, ибо в монастыре нужен был цирюльник и одному больному требовалось кровопускание… – Юноша запнулся.
– Да, и что?
– Видите ли, мастер Буркхард лечил и мою мать. После кровопускания он отвел меня в сторону и шепнул, что… что… – Мартин покачал головой, его лицо побелело как мел.
– Что он сказал о твоей матери? – Генрих сочувственно опустил руку ему на плечо.
– Что она действительно готова была расстаться с жизнью. Она не раз признавалась ему в этом, и каждый раз он уговаривал ее исповедаться отцу Оберлину. – У Мартина слезы навернулись на глаза. – Прошу вас, отец приор… Умоляю вас… Сходите к врачевателю, урезоньте его. Это злая клевета, и если слухи пойдут по городу, то… Мой отец не переживет такого позора!
Генрих чувствовал, как трясутся плечи юноши.
– Успокойся, брат мой, успокойся. Я обо всем позабочусь.
Глава 8
Сорокадневный траур подошел к концу. Вчера отец Оберлин отслужил заупокойную по нашей маме и произнес короткую проповедь о том, что нам не следует больше скорбеть: жизнь преходяща, смерть же дарит вечный покой. Путь человеческий подходит к концу, и мы вручаем душу свою Господу; для того же, кто перед смертью успел искренне раскаяться в своих грехах, время в чистилище – не время страданий, но надежды и очищения, где душу поддерживают молитвы живых и хранят сами ангелы небесные. Уже вскоре душа Маргариты будет спасена и предстанет пред Господом.
Как же утешили меня эти слова! Жаль, что брат Генрих не смог присутствовать при этом столь значимом для нашей семьи событии. Мартин рассказал нам, что приора вызвали в Кольмар на важное собрание доминиканцев. Тем же вечером я наконец-то убрала в столовой.
– Какой сегодня хороший день. – Отец облизнул ложку, доев остатки овсяной каши, которую я подала на завтрак, и откинулся на спинку стула. – Может, мой младший сын прав в своих предсказаниях и год действительно будет урожайным.
Грегор буркнул что-то неразборчивое. Как и каждое утро, после первых рабочих часов он молча сидел за столом и жадно запихивал в себя завтрак. А вот отец сегодня казался воодушевленным.
– Давайте вечером поужинаем в нашей столовой. Отпразднуем сегодняшний день, день святой Маргариты, именины вашей матушки!
Я удивленно посмотрела на него. И правда, я совсем забыла о том, что сегодня день святой заступницы Маргариты[50], покровительницы крестьян, юных дев, девочек и рожениц, одной из четырнадцати cвятых помощников[51].
Мама любила святую, в честь которой была названа. Она даже приобрела у монахинь-доминиканок в монастыре Сюло иконку, на которой святая крестным знамением повергает дракона. С тех пор икона висела у нас в столовой. Сколько я себя помню, мы отмечали этот день праздничным ужином и по маминому указанию каждый раз приглашали на трапезу какую-нибудь семью городских бедняков Селесты. Даже в нелегкие для нас времена мама настаивала на соблюдении этой традиции.
Еще больше я удивилась, когда отец предложил мне накрыть роскошный стол.
– Купи у мясника хороший кусок мяса на жаркое. К нам придет Мартин, может, будут еще гости. Поэтому не скупись на провизию. Ах да, и свежий белый хлеб[52] не забудь.
Я восторженно кивнула.
– Сразу после завтрака пойду за покупками. И я могла бы сварить суп из куриного бульона, каким меня вчера угостила жена главы гильдии. С полбовыми клецками и вареным яйцом.
Я очень обрадовалась тому, что мы снова отпразднуем день святой Маргариты.
После того как Грегор наконец-то доел, я поспешно убрала в кухне, взяла корзинку и вышла в переулок. Воздух после ночи еще сохранял приятную прохладу. От нашего дома в переулке Гензегэсхен было совсем недалеко до мясных рядов при городской скотобойне. Поскольку меня в моем квартале все знали, я радостно здоровалась со всеми встречными.
Этим утром я словно избавилась от тяжкой ночи. После вчерашней службы я впервые за долгое время смогла уснуть беспробудным сном. Наверное, причина крылась и в том, что перед службой я все-таки сходила исповедаться, поскольку воспоминания о том неудавшемся гадании и украденном горшочке не давали мне покоя. Правда, мне показалось, что отец Оберлин не очень-то слушал меня в исповедальне, все время бормотал «Хм… хм…» и отпустил мне грехи, сказав двадцать раз прочитать «Аве Мария»[53], «Кредо»[54] и «Отче наш». Имя Тощей Агнес я предусмотрительно называть не стала, но священнику, похоже, было все равно, к кому я ходила за гаданием. Подойдя к торговцу свининой на мясных рядах, я попросила его отложить мне большой сочный кусок мяса, который я заберу на обратном пути с огорода. Затем я купила у пекаря белый хлеб из муки тончайшего помола и неспешно вышла из города, миновав укрепленные ворота. Два стражника, лениво прислонившиеся к городской стене на солнышке, даже не обратили на меня внимания, когда я прошмыгнула мимо них.
Наш сад находился всего в двадцати рутах[55] от ворот неподалеку от дороги на Страсбург, прямо за кладбищем бедняков. Плетень из ивовой лозы и колючая изгородь защищали от диких зверей, а сторож должен был охранять огороды горожан от разграбления людьми. Впрочем, в тяжелые времена, как после прошлого неурожая, сторож не мог остановить воров, и те выносили с огородов все, что только успевало вырасти.
Я открыла ворота плетеного забора и вошла на наш участок. В тени двух старых яблонь папа поставил сколоченную собственными руками лавку, и я сложила на ней свои вещи. Взяв из сарая сапку, я разрыхлила землю на грядках и выполола сорняки, а потом, бросив вырванную сорную траву на кучу компоста, опустилась на лавку и обвела взглядом соседние огороды, поля, виноградники. Вдалеке, на противоположной стороне Рейнской долины, смутно виднелись темные очертания гор Шварцвальда. Мне вспомнилась народная примета: «Если в день святой Маргариты пойдет дождь – год предстоит голодный». Но вот уже несколько дней небо оставалось безоблачным, сено выкосили, а некоторые крестьяне приступили к жатве.
Когда я была маленькой, мне нравилось приходить сюда с мамой. Вдали от городского шума слышалось пение птиц и шорох ветра в кронах деревьев, и пахло тут свежескошенной травой и полевыми цветами, а не сточными водами, отходами в мясной лавке или гниющими шкурами на дубильне.
Я почувствовала, как слезы наворачиваются мне на глаза. Больше никогда мы с мамой не будем вместе ухаживать за нашим огородом. И вдруг мне стало так одиноко посреди всей этой красоты природы, что у меня закружилась голова.
Я решительно встряхнулась. Мама бы не захотела, чтобы я сидела тут и ревела, поэтому я заставила себя сосредоточиться на том, что мне нужно еще взять к ужину. Собрав лук, порей, мангольд и шпинат, я прихватила пучок петрушки, укропа и любистка и как раз хотела собрать последние дозревшие вишни в мешочек, когда послышался скрип ворот.
– Здравствуй, Сюзанночка! – бодро воскликнула Кети, травница.
Для женщины столь преклонных лет двигалась она удивительно проворно. Всего мгновение – и вот она уже стоит передо мной со своей огромной корзиной на спине.
– Какой у вас ухоженный огород, как и всегда. – Кети оглянулась. – Но немного дождя растениям не повредило бы.
Я кивнула.
– Здравствуй, Кети. Хочешь взять немного мангольда? Он у нас как-то очень разросся.
– С удовольствием.
Я достала нож и, срезав самые крупные листья мангольда, сложила их в корзину Кети к ароматным травам. Мама всегда говорила, что у Кети слишком мало всего для жизни, но слишком много для смерти. Как-то так повелось, что мы делились с ней росшими у нас фруктами и овощами, когда травница заглядывала к нам на огород.
– Да благословит тебя Господь, дитя мое. – Старуха улыбнулась, но как-то невесело. – Должно быть, вы все очень рады, что душа Маргариты обрела покой, верно?
– Ну конечно. – Под ее пристальным взглядом я почувствовала себя неловко.
– Я слышала… – Она оглянулась и продолжила шепотом, хотя вокруг не было ни души: – Я слышала, что Маргарита покончила с собой.
Я испуганно уставилась на нее.
– Ты же знаешь, что это неправда, – выдавила я. – Наш сосед Клеви – лжец и пьяница. Вот сегодня ночью он опять напился вдрызг.
– Но, может быть, я слышала это от кого-то другого… Не волнуйся, Сюзанночка. Ты же знаешь, я молоть языком не стану.
– Но ты в это веришь, так? – Я сжала кулаки.
Поделиться книгой: