Помоги проекту - поделись книгой:
– Доверься мне, Сюзанна. И, главное, уповай на Господа. А теперь проведи меня к твоему отцу, дитя.
Закрыв дверь, я вздохнула едва ли не с облегчением.
– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?
– Спрашивай, Сюзанна.
– Правда ли, что тело самоубийцы может навлечь на людей страшную беду – войну, мор[14], бурю?
– Все это лишь старые суеверия. Но истинно то, что по ночам у могилы самоубийцы могут собираться ведуны и ворожеи, чтобы набраться колдовских сил от отравленной демонами неупокоенной души. Потому действительно надлежит сжигать бренные останки самоубийц. Но знай, что твоя мать не покончила с собой по собственной воле. Так или иначе, произошел несчастный случай. И я приложу все усилия, чтобы люди поняли это.
– Так вы были с ней знакомы?
Приор удивленно посмотрел на меня.
– Разве она никогда не рассказывала вам, детям, что мы с ней выросли вместе?
Я покачала головой.
– Странно. Наши семьи жили по соседству в переулке Шустергассе.
И тут я вспомнила, что после того, как Мартин принял постриг[15] восемь лет назад, мама о чем-то подобном упоминала. И потом, некоторое время спустя, Мартин однажды сказал, что его приор кажется суровым и озлобленным человеком, а мама тихо добавила, что тот еще в детстве был немного странным. Но, конечно, об этом я сейчас говорить не стала.
Поднявшись на четвертый этаж, мы миновали комнатенку, где я теперь жила одна – Мартин ушел в монастырь, а Грегор спал внизу, в лавке, отгородив себе спальное место дощатой стенкой. Взгляд настоятеля упал на мою все еще не застеленную, распотрошенную постель, и мне стало очень неловко. На пороге спальни моих родителей монах остановился.
– Если что-то тревожит тебя, ты всегда можешь обратиться ко мне. Обещаешь, Сюзанна?
– Спасибо, – сдавленно пробормотала я.
В тот момент мысль о том, что этот Божий человек на нашей стороне, принесла мне немалое утешение.
Глава 2
Глава 3
В воздухе на кладбище у церкви Святого Георгия стояло марево от жары, но на западе над горами Вогезами уже громоздились грозовые тучи. Я тихо шептала заупокойную молитву, украдкой вытирая лицо. Похоронной процессии, должно быть, показалось, что я отираю слезы, но это был лишь пот. За последние два дня все слезы я уже выплакала.
Следуя примеру отца и брата, я бросила горсть земли на деревянный гроб в могиле, а потом отошла в сторону, чтобы дать попрощаться остальным. На мамины похороны пришли не только папины друзья по гильдии и их семьи, но, казалось, половина города. Я даже заметила несколько благородных господ. Пусть наша семья не принадлежала к какому-то богатому роду Селесты, но мой отец, Бертольд Миттнахт, пользовался уважением в городе как галантерейщик. Может быть, кого-то привело сюда и любопытство – упомянет ли отец Оберлин странные обстоятельства смерти усопшей? Или, быть может, присутствующим удастся увидеть знамение, которое подтвердило бы не смолкавшие слухи о том, что жена Миттнахта покончила с собой? Во время заупокойной службы люди все время поглядывали на небо – не ударит ли в могилу молния? Но далекие раскаты грома бушевали в стороне, над горами. Отец Оберлин лишь упомянул преждевременную кончину моей матери, назвав происшедшее «несчастным случаем».
– Бог дал, Бог взял, – закончил он. – И нам, живым, остается лишь позаботиться об упокоении души Маргариты до самого Судного дня.
Я знала, что отец сделал все возможное для спасения ее души. Хотя гильдия торговцев и помогла ему, отец потратил огромную сумму на эти похороны и сорокадневный траур с поминками. Нужно было платить за все: колокольный звон, свечи, лампады, поминальные и заупокойные службы в церкви, поминальные дни[17] в доминиканском монастыре, визит священника, а главное – семидневное моление двух монахинь у могилы. «Но что, – вновь и вновь думала я, – если мама действительно покончила с собой? Тогда все это напрасно».
Я невольно оглянулась. Те старухи в конце процессии – о чем они шепчутся? О нас? И те три девушки из нашего переулка, не сводящие с меня глаз?
Старая травница Кети, всегда тесно общавшаяся с моей матерью, стояла явно в стороне ото всех и то и дело осеняла себя крестным знамением. Также я заметила в толпе неотрывно смотревшего на меня гвоздильщика Аберлина – и поспешно отвернулась.
Мой обеспокоенный взгляд случайно пересекся с взглядом приора, как раз отходившего от могилы. Настоятель ободряюще кивнул мне, и я отринула сомнения. Нет, все правильно. Происшедшее с моей матерью – несчастный случай, кошмарный несчастный случай. Невзирая на скорбь и оцепенение, меня вдруг охватило теплое чувство благодарности к брату Генриху, добившемуся невероятного. Больше всего в том, что маму похоронят по христианскому обряду, сомневался Грегор. Но приор сдержал слово: во время своего визита он не только дождался городского лекаря, но и потом сам сходил к отцу Оберлину. Как ему удалось убедить и лекаря, и священника в том, что некий наш сосед (а мы все подозревали, что это был старый пьяница Клеви) ошибся, никто из нас так и не узнал.
После всех этих ужасных событий прошло уже два дня и две ночи, но боль так и не отпускала. Без матушки наш дом опустел, тишина казалась невыносимой. Могила хотя бы стала местом, на котором я могла скорбеть по маме. И хотя тоска по ней занимала все мои мысли, уже сегодня утром меня охватило мрачное предчувствие: моя жизнь изменится навсегда. Я была уже в том возрасте, когда девице пора выходить замуж – моя подруга Эльзбет еще в прошлом году повенчалась со своим Рупрехтом и сейчас уже была на сносях. Родители решили дать мне время до свадьбы с Аберлином. Да, он был мне омерзителен. Но не поженились мы с ним по одной-единственной причине: мама, занимавшаяся учетом заказов и в целом во многом помогавшая отцу в лавке, в последние два года все чаще была не в состоянии что-либо делать, поэтому я уже давно не только вела домашнее хозяйство. В худшие для мамы дни мне приходилось заменять ее и на работе, вместо нее ходить с Грегором на рынок и проверять в подсобке, хватит ли нам иголок, ниток, веретен, зеркал, гребней, ремней, мешков и всего прочего на продажу.
Все это скоро закончится. Мой отец решил нанять работницу. В моей помощи не будет необходимости. Отец даже уже придумал, кого попросит у себя работать – вдову одного своего друга по цеху, разбиравшуюся в торговле.
«Так ты наконец-то займешься тем, что и полагается делать молодой женщине. Будешь жить с достойным мужчиной, растить детишек и вести хозяйство». Вот что он сегодня утром сказал мне за завтраком.
Но при одной мысли об Аберлине мне становилось дурно. Он казался мне глупым и грубым, и даже его внешность – покатый лоб, глаза навыкате – внушала мне отвращение.
Чья-то рука легла мне на плечо.
– Все будет хорошо, – тихо сказал брат Генрих, стоя рядом со мной. – Душа твоей матушки отправилась к Господу. И помни: чем чаще мы молимся за нее, тем скорее она узрит лик Божий.
Глава 4
Генрих Крамер стоял у пюпитра в просторном, полном книг и свитков зале монастырской библиотеки и пытался излить свои мысли на бумагу. Ризничий[18] принес ему новую восковую свечу, и до вечерни оставалось еще немало времени на работу. Пока что монах был очень доволен результатом.
Его полемический трактат, направленный против непростительной мягкости клира[19] в отношении гуситов[20], иудеев и прячущихся за показной набожностью еретичек из числа бегинок[21] и сторонниц всех этих никем не контролируемых женских религиозных общин, с риторической точки зрения казался ему безупречным. И он не занимался досужими теоретическими домыслами – о нет! Во всех аргументах Крамер мог полагаться на собственный опыт: так, в Богемии он принимал участие в искоренении гуситской ереси; внес немалый вклад в расследование ритуального убийства в Тренто, завершившееся судебным процессом над представителями местной еврейской общины; и не так давно вел разбирательство о деятельности подозрительно набожных женщин в Аугсбурге, пусть и не сумел в итоге выдвинуть им обвинения в ереси. Не зря десять лет назад папа Сикст IV даровал ему должность инквизитора.
Теперь, когда трактат был почти готов – не хватало только блестящего заключительного слова, – Генрих собирался показать его самому Папе Римскому. Но он чувствовал, что эта тема занимает его уже не столь сильно, как всего пару месяцев назад.
Он прикусил кончик пера. Что-то уже разгоралось в нем, жгло огнем, пыталось прорваться наружу. Ему мечталось создать что-то несоизмеримо большее, чем этот смехотворно короткий трактат, который прочтут разве что концилиаристы[22], эти осмеливающиеся критиковать папу еретики. Что-то всеобъемлющее, направленное на борьбу за чистоту веры и искоренение зла в людях – вот что он хотел написать. Ему уже виделось это великое творение, о котором будут говорить во всем христианском мире. Благодаря изобретению книгопечатания с подвижными литерами этот труд быстро распространится. Его ученое имя, доктор Генрикус Инститор, будет у всех на устах.
За последние годы в должности папского инквизитора с полномочиями per totam Alamaniam superiorem, то есть по всей Южной Германии, ему удалось понять кое-что очень важное: истинную опасность для христианской веры представляют не иудеи и не упорствующие в своих заблуждениях глупцы, а одна новая ересь, возникшая в Альпах и опухолью разраставшаяся повсюду вокруг. Именно поэтому Крамер ставил своей целью добиться назначения на должность верховного инквизитора всех немецких епархий[23]. И поводом для такового назначения станет его новое творение – Генриху оно уже мнилось напечатанной книгой.
Ах, если б только день длился в два раза дольше! Обязанности приора в монастыре, где он уже два года был настоятелем, инквизитора, ученого, теолога и не в последнюю очередь исповедника отнимали у него много времени. Но еще в юности Крамер понял, что нужно заставлять себя проделывать шаг за шагом, если хочешь чего-то добиться. Сегодня же он допишет свой трактат, а завтра составит план нового произведения. Генрих осознавал, что ему предстоит обширное исследование, ведь он хотел отразить в новой книге собственный опыт наравне с мыслями иных великих ученых. В первую очередь он затребует для своей монастырской библиотеки издание книги «Formicarius»[24] Иоганнеса Нидера[25], своего собрата по ордену, умершего несколько десятилетий назад. Эта книга казалась ему наиболее подходящей для введения.
Сделав еще глоток изумительного красного вина из траминера[26], Крамер принялся за заключительные замечания своего трактата, но вскоре заметил, что его мысли вновь разбегаются. Он раздраженно опустил перо. События в доме галантерейщика Бертольда Миттнахта занимали его куда больше, чем ему хотелось бы. А главное, юная девица Сюзанна никак не шла у него из головы. С каким облегчением она вздохнула, стоя у могилы матери! А ведь благодаря своему дару красноречия Генриху было совсем несложно убедить священника и городского лекаря в том, что Маргарита выбросилась из окна в порыве безумия. Не говоря уже о том, что он сумел выставить этого клевещущего соседа Клеви пьяницей – эту подробность он выведал у своего юного собрата Мартина. Крамер узнал у юноши еще кое-что важное: кто-то из городских советников однажды проклял Маргариту за то, что она отвергла его любовь. Если это так, то бедняжка и вовсе ни в чем не повинна, ведь речь идет о злонамеренных чарах, а этот советник должен быть казнен! Крамер даже некоторое время раздумывал над тем, не выяснить ли ему, кто этот злодей, но провести судебный процесс над столь уважаемым в городе человеком будет куда сложнее, чем тогда в Констанце над гуситами и в Базеле над ведьмами. И потому в разговоре со священником и городским лекарем об этой подробности Генрих предпочел умолчать. Если в подобном подозревается кто-то высокопоставленный, нужно действовать осторожно, чтобы не навлечь на себя обвинения в клевете.
Крамер отпил еще вина, и в голове у него наконец-то прояснилось. Ах, как ему было приятно увидеть на лице Сюзанны благодарность! И сколь редки были такие мгновения в его жизни… Слишком далек он от простого люда.
И вдруг перед его внутренним взором образ Сюзанны слился с воспоминаниями о юной Маргарите. Поразительно, насколько девочка похожа на мать. Как две капли воды. Те же золотистые волосы с красноватым отливом, те же зеленые глаза… Нет, Сюзанна еще красивее… Ее точеные черты… А ее стройное тело! Еще в прошлом году, встретив девушку у монастыря, Генрих обратил внимание на ее сходство с матерью, но сейчас, когда ему представилась возможность познакомиться с девицей ближе, это стало очевидным.
Приор шумно вздохнул. Но почему Маргарита ничего не рассказывала о нем своей семье? Разве в детстве они не были близкими друзьями? И все это ему лишь помни´лось? Он почувствовал, как в нем растет обида. Так, значит, он совсем не был ей дорог… Но что тут удивляться, в конце концов, она впоследствии ясно дала ему это понять.
Он резким движением прихлопнул жирную муху, усевшуюся на его пюпитр. Да какая разница, как прошла его юность в том жалком переулке? Главное – кем он стал теперь, уже в зрелом возрасте. И многим он мог гордиться. К тому же разве вчера, прощаясь с ним на кладбище, Сюзанна не взирала на него с чистым детским восторгом? Разве не восхищалась она им самим и его усердием? Ради такого взгляда он приложил бы все усилия, чтобы отвести позор от нее и ее семьи. И если потребовалось бы, он даже отыскал бы того преступного советника.
Глава 5
Летняя жара продержалась недолго. Вот уже несколько дней царил несвойственный этому времени года холод, в узких переулках города бесчинствовали ветра, приносившие проливные дожди.
Когда гроза наконец-то отбушевала, я прислонилась к оконной раме в кухне. Из-за грузных темных туч выглянуло солнце, посылая лучики света на землю. Неужели это лето будет таким же дождливым, как позапрошлое и позапозапрошлое, когда урожаи почти везде пропали и на окрестные земли обрушились голод и мор? Пока что все росло хорошо, в том числе и в нашем небольшом огороде за городской стеной, но летом цены на продукты так и не опустились. Мальтер[27] ржи все еще стоил три фунта[28] вместо одного, как раньше. Отец негодовал по поводу всех этих перекупщиков, богатых купцов, завышавших цены благодаря тому, что скупили товары и собрали у себя значительные запасы. Только недавно я слышала, как он снова шептался с Грегором – мол, он вообще не знает, как свести концы с концами. Если наши сбережения истощились, дело плохо. Но в то же время я не могла приглушить в себе радость надежды: если у моей семьи так мало денег, отец не сможет позволить себе нанять работницу и выдать меня замуж.
Я услышала, как заскрипели ворота и во двор въехала телега. Значит, папа и Грегор уже вернулись с вещевого рынка на Ваффлерхофе[29], а я ведь еще даже колбаски на сковороду не положила! Со дня маминой смерти прошло три недели, и всем нам приходилось нелегко: Грегор выходил из себя по малейшему поводу, папа мог выйти из дома в тапочках или забыть расчесаться, а я сама стала суетливой, неуклюжей и рассеянной, точно старуха. К тому же мне везде мерещилась мама. То мне привиделись ее хрупкие очертания во дворе, то помни´лось, будто она разжигает огонь в очаге – но морок развеялся, едва я зашла в кухню. Как же трудно проститься с любимым человеком!
Для меня время скорби было особенно страшным, ведь только через сорок дней после смерти душа окончательно покидает земной мир и отправляется в чистилище, а до тех пор призраком, беспокойным духом бродит вокруг могилы и собственного дома, особенно в предрассветных сумерках. И потому нам, живым, следует как можно чаще молиться об усопших.
В эти недели мне часто не спалось, и я лежала в своей комнатке под чердаком, вслушиваясь в потрескивание дерева, ветер под крышей и вой бродячих собак. Однажды я даже спустилась к Грегору среди ночи и спросила его, не слышит ли он мамин голос, но брат только накричал на меня, чтобы я оставила его в покое. Он всегда высмеивал мой страх столкнуться с призраком.
Я поспешно раздула огонь в очаге, сняла с крючка тяжелую сковороду и достала из каморки горшок со смальцем. На лестнице послышались тяжелые шаги, и в кухню вошел мой отец.
– Грегор сейчас закончит разгрузку. – Отец тяжело дышал. – Но к обеду вы меня не ждите. Мне нужно будет еще кое-куда сходить.
Глядя, как он, поникший, ссутулившийся, стоит в дверном проеме, я почувствовала, что меня мучает совесть. Как я могла радоваться нашим проблемам с деньгами? Я волновалась за отца – за последние три недели он сильно исхудал, пышная, черная как смоль борода поредела, подернулась сединой.
– Но торговля на рынке уже закончилась, – заметила я.
– Я не на рынок, а в Кестенхольц[30]. – Отец покачал головой. – Вернусь через два-три часа.
– К Якову? – догадалась я.
Несколько лет назад иудеям запретили жить в Селесте, и те, кому нужно было занять денег, вынуждены были ехать к ростовщикам, поселившимся в окрестностях, ведь купцам-христианам законом запрещалось давать в рост деньги, как и посевное зерно.
Отец только пожал плечами и уже собрался уходить, когда я схватила его за руку.
– Так значит, у нас совсем все плохо? – испуганно спросила я.
– Не настолько. Временные трудности.
Мне захотелось утешить его.
– Мартин говорит, что скоро все наладится. Что этот год будет урожайным.
– Вот как? Значит, он так говорит? Выходит, мой сын – пророк, – недовольно проворчал отец и пошел вниз по лестнице.
В растревоженных чувствах я вновь принялась за готовку. Мартин, изучавший в монастыре движение светил, объяснил мне, что Сатурн вскоре пройдет по знаку Льва, причем в тесной связи с Юпитером. Я и половины произнесенных им слов не поняла, но мне было ясно, что год ожидается теплый и сухой. Я невольно улыбнулась, вспомнив этот разговор. Мартин всегда старался объяснить мне устройство мира. При этом он так увлекался, что начинал говорить очень быстро, размахивал руками и даже расхаживал туда-сюда по комнате.
В последние дни Мартин очень поддерживал всех нас. Он приходил так часто, как только мог, и молился с нами. Я знала, что приходит он в первую очередь ради меня. Брат с детства всегда был на моей стороне и защищал меня даже с большим рвением, чем мама. В нашем переулке его дразнили за то, что он предпочитал сидеть дома с младшей сестренкой, а не гулять. «Их грубость мне не по душе, – часто говорил Мартин. – Им лишь бы напиться и покуролесить. Как Грегору». Он рано научился грамоте и часто читал мне «Золотую легенду»[31] о житиях святых – это была единственная наша книга, которую папа по маминой просьбе когда-то купил в Страсбурге, отдав за нее немалые деньги. Мартин долгое время был невысоким и хрупким, но в какой-то год вдруг вытянулся, и отец, никогда не знавший, как воспринимать задумчивость сына, хотел отдать мальчика в подмастерья к своему другу, торговцу железом. И мой никогда не отличавшийся строптивостью брат вдруг воспротивился – мол, он хотел выучиться и стать монахом, ничего другого ему не нужно! Я еще помню, как тогда несколько дней за столом у нас царило гробовое молчание. В конце концов отец после уговоров матери согласился оставить Мартина еще на три года в гимназии, а потом отправить его послушником[32] к доминиканцам, чтобы он мог продолжить обучение при монастыре.
И как только можно так долго учиться, недоумевала я, натягивая цепь, удерживающую котелок с тушеными овощами, чтобы поднять его повыше над пламенем, и переворачивая колбаски на сковороде. В какой-то момент обучение нужно закончить. Разве голова не переполняется? Что ж, вскоре Мартину будет чем заняться помимо учебы. На Пасху в следующем году ему предстоит рукоположение[33], хоть он, на самом деле, еще слишком молод для этого. Но приор уже давно поддерживает его в этом решении.
Собственно, брат Генрих уже трижды приходил к нам с Мартином и оставался на обед. Он много молился с нами, а главное, разговоры с ним хорошо влияли на папу. При этом приор с удовольствием принимал папино приглашение посидеть с нами после обеда за кружкой вина. Не укрылось от моего внимания и то, что приор все время заводил разговор о том, какой была моя мама в юности. Видимо, в те годы они были действительно очень близки.
Раньше я даже не догадывалась, насколько важным и известным человеком был брат Генрих. Он изучал в Риме теологию и получил там степень доктора. Кроме того, он был автором множества трактатов, которые даже печатались и распространялись по всем немецким землям. В трактатах его имя писали на латыни, и звучало оно как доктор Генрикус Инститор. Когда мы оставались одни, Мартин только о нем и говорил. Он восхищался тем, что брат Генрих объездил весь мир, в то время как сам Мартин не бывал нигде дальше Страсбурга или Базеля. «Когда он рассказывает мне о далеких землях и тамошних людях, я словно вижу все это воочию! И вообще, он мне как второй отец, с самого начала меня поддерживал – вначале как мой учитель, потом как мой приор. И невзирая на то, что он куда старше меня, он всегда воспринимал меня всерьез!»
Я к этому времени тоже уже немножко гордилась тем, что столь выдающийся человек приходит в гости в наш скромный дом и ведет себя как добрый друг нашей семьи. Больше всего меня поражало то, что приор был настоящим папским инквизитором, посвятившим себя борьбе с еретиками и неверующими, и потому часто путешествовал. Правда, меня немного пугали пылкие рассказы брата Генриха, когда в ответ на наши вопросы он повествовал о своей повсеместной борьбе с подчас неприкрытым, подчас тайным злом ересей: у нас в Эльзасе, в Базеле вверх по течению Рейна, на Боденском озере, в далеком Тренто, раскинувшемся по ту сторону величественных Альп, в таких больших немецких городах, как Гейдельберг и Аугсбург, о которых я, впрочем, раньше не слышала. В такие мгновения его спокойный, чуть хрипловатый голос становился пронзительным, а глаза сощуривались, когда брат Генрих проклинал склонность людей к суевериям, а не к заветам истинной церкви. Вчера я съежилась от страха, когда он возмущенно принялся кричать, мол, пентаграмма распространена в народе не меньше, чем крестное знамение. К счастью, пятиконечная звезда, начертанная на нашем пороге женой палача, давно уже стерлась.
– Ох уж эти суеверия, эти разнообразнейшие суеверия! – жаловался он, глядя, как отец подливает ему в стакан вина. – Вместо того чтобы молиться нашему Спасителю или Святой Богородице, люди призывают демонов! В наших христианских землях ширится невыносимый упадок веры, и задача инквизиторов в том и состоит, чтобы пресечь распространение ересей на корню. Особенно там, где втайне процветают ведовство и колдовство.
Поделиться книгой: