Гладиатор (СИ)

— Не могу, хороший… а ты можешь сделать нам обоим очень хорошо… сядь на него, ведь ты хочешь внутрь что-нибудь большое?

Офиару выпрямился, отворачиваясь и глядя на мое естество. Я сумел дотянуться рукой до его волос и стянул веревочку, позволяя длинным светлым волосам рассыпаться по острым плечикам. Мой мальчик закопошился и пересел в основание ног, теперь позади моего стояка растеряно разглядывая моё достоинство.

Я не торопил его, хотя только богам известно, как громыхало от вожделения сердце… Решившись, он поднялся на коленках и, взяв его в руку, направил туда… Я перестал дышать, когда мой член уперся в тело омежки, в крохотную окружность, что не раскрывалась еще ни для одного самца. Именно это колечко я жаждал натянуть на свой «палец».

— Расслабься, зайка, — шепотом выдыхал я, справляясь с напряжением из последних сил. — Сперва будет немного больно. А потом тебе очень понравится…

Офиару приоткрыл ротик и, вдохнув, стал опускаться. И я почувствовал горячую узость ануса омеги и тугое давление никем не тронутых до меня мышц. Теплое, скользкое, девственное тело осторожно натягивалось на мой подрагивающий кол.

Я зарычал, не в силах терпеть сладкую муку, и поднял ягодицы, насаживая мальчишку глубже.

— Ааааа, — он замер напрягшись, упираясь кулачками мне в живот, пригвождённый, словно прекрасная бабочка на моем фаллосе.

— Все хорошо, зайка, потерпи, сейчас отпустит, — тихо бормотал я, стараясь успокоиться.

Парень пах просто неописуемо, хотелось подмять его под себя и вбить его крошечную попку в кровать, заставить его задыхаться, кричать, просить еще, раздирая мне спину… и рвать, о, рвать его прекрасное тело на части…

«Спокойно, спокойно, Далат».

— Не заходи глубже, малыш, подвигайся немного так, — выдавил я, облизав высохшие губы.

Офиару приподнялся и снова легонько опустился, прислушиваясь к болезненным ощущениям. Я наслаждался каждым сантиметром плоти, что неловко опускалась на мой изнывающий член. Его аккуратный пенис налился кровью и, натягивая кожу, торчал вверх. Радовало, что не одному мне мучительно хотелось траха, даже если моя пара не совсем понимала, чего хочет, и что нужно делать.

Но вот, кажется, омежка вошел во вкус и его движения приобрели свой ритм, оглаживая узкими стеночками мое естество.

— Глубже, малыш, давай мой хороший.

И он опускался ниже, послушный зайчик вбирал уже половину моего достоинства и его лицо украшали отнюдь не судороги боли. Я читал на лице своей невинной пары первые спазмы наслаждения, первые чувственные удовольствия, что он получал от меня.

— Да, давай, зайчик, смелее! Не бойся!

Офиару опустился еще на пару сантиметров, вскрикнув. Он опирался руками, активно работая попкой… Что за чудесное зрелище… хочу смотреть на это вечно… но сил больше нет… Боги, простите меня!

По-животному резко, во всю длину, я врезался бедрами вверх, встряхнув маленькое тело и заставив его визжать и сжиматься от боли. Я врывался в тело мальчишки до конца, до основания пронизывая его, как того требовали инстинкты. Руки мне были не нужны…

Он схватился за мое тело сильнее, пытаясь удержаться и жмурясь от той пытки, что я решил завершить… и все же с последним моим толчком, когда я почувствовал, что близок, из его пениса брызнула тонкая белая струйка, упав мне на грудь и разливаясь головокружительным, умопомрачительным ароматом. Стеночки сжали мой член, и я… боже… перевернулся на бок, сбрасывая с себя парня и брызгая ему на лицо.

«Что… что это было…»

Я глубоко дышал, мысли путались, это была эйфория, уносившая меня на седьмое небо… рядом, вспотев, как и я, пытался восстановить дыхание мой драгоценный омежка, моё сокровище, мой смысл жизни…

— Иди ко мне, зайка, — еле слышно, на выдохе…

И мой послушный мальчик подполз ближе, доверчиво прижимаясь и пряча мордашку.

Я не беспокоил его больше, и уже через пару минут его ровное дыхание подсказало, что мальчишка уснул.

* * *

— Доктор, — тихо позвал я врача, немного обождав, и тот, появившись из-за угла, помог мне освободиться от ремней.

Я обмылся сам и вытер влажным полотенцем моего мальчика, стирая следы нашей страсти. Сам осмотрел его везде, заметив на бедрах кровь — я все же порвал его слегка, в чем с неохотой признался доктору.

Курций не стал меня отчитывать, словно малолетнего, а просто всучил мазь. Смазывая желанное колечко, я осторожно ввел ему палец.

Доктор прав, я абсолютно себя не контролирую…

Мой омега зашевелился и соблазнительно изогнулся, выпячивая попку, в воздухе запахло свежей смазкой.

— Привязывайте, — поторопил я врача, не представляя, как переживу эту пытку вновь, но все же понимая, что если бы не доктор, парень вряд ли бы очухался так скоро, прося у меня новых ласк…

Пробуждение

Очнувшись уже в знакомой кровати, в светлой хозяйской комнате, Офиару не мог пошевелиться. Ему казалось, что на нем не осталось ни одного живого места. Омега так и лежал, не размыкая век и не двигаясь. Тело наполняла странная тяжесть, мышцы ныли от одной мысли о движении, не было сил повернуть голову, только медленно втягивать воздух, поднимая грудную клетку.

Он помнил темную улицу и свое падение, страх, сковавший его израненное тело, которое вот-вот должны были изнасиловать… запах гладиолусов…

Его память совершила кривой прыжок, и он увидел Далата… в объятьях темноволосого омеги. Они страстно прижимались друг к другу и… Офиару стало мучительно обидно… он отогнал приносящие смятение мысли… он сбежал!

Точно! Он решил воспользоваться шансом и улизнул из особняка, но, кажется, упал с крыши… и вот он снова здесь… Должно быть его поймали и избили за побег… но зачем принесли в спальню?..

— Хватит прикидываться спящим, — раздался тонкий, ехидный голос.

Офиару тяжело открыл глаза.

«Прим. Кто же еще?»

— Думаешь, к тебе теперь будет особое отношение? — рассерженно поджимал он тонкие губы. Скрестив руки на груди, омега стоял у подножия кровати, прямо напротив, сверля его ненавистным взглядом.

— Думаешь, если хозяин трахнул тебя разок, так ты теперь сказочный принц?

Офиару застыл, и наверняка бы побледнел, если бы в его лице оставалась хоть одна единственная кровинка.

— Что смотришь? Нигде не болит? — в удивлении помотал он головой.

Болит… Везде болит… Каждая клеточка шумит страданием, унижением, горечью… Прим не врал, Офиару чувствовал там, внизу, острую резь, притаившуюся постыдным оскорблением не только телу, но и душе.

— Трахнули и трахнули, нечего делать такое лицо! Хозяин прекрасно…

— Прим, — в дверном проеме возник Сулла, неся в руках разнос, — прекрати.

— Что прекратить? — накинулся на него тот, словно фурия. — Подумаешь, натянули разок! Не хочу, чтобы жалкий раб тешил себя пустыми надеждами! — и он повернулся к Офиару. — Не ты первый, не ты последний.

— Прим, тебе лучше уйти, — твердо сказал Сулла, присаживаясь рядом с Офиару и протягивая ему неглубокую мисочку. — Если хозяин услышит, тебе не поздоровится.

— Да ему плевать на эту шваль! — орал он на весь дом, покраснев от злости и брызгая слюной. — Он никто! Жалкий, искалеченный раб! Дворняга! — его глаза вылезли из орбит как у сумасшедшего.

Сулла потихоньку вливал оставленное доктором снадобье в молчавшего омегу.

— Устроил побег и поплатится за это! Не удивлюсь, если тебя изобьют палками! А потом… потом, поставят тавро беглого! И пустят по кругу между охранниками!

— Прим! — впервые повысил голос Сулла.

— Оставь его, — пробормотал Офиару, — он прав… трахнули и трахнули…

— Нет, Офиару! В нем говорит злость. Хозяин к тебе совсем по-другому относится.

Офиару горько хмыкнул.

— Очнись, мой друг, ты видишь где-то метку?

Бета замер, все так же поддерживая омегу за плечи, тот почти ничего не весил. Офиару уставился в окно безжизненными, потускневшими глазами.

— Ты чувствуешь на мне его запах?

Сулла молчал, он сам никак не мог объяснить этот странный факт, хотя и был уверен в собственной правоте.

— О, а мальчонка умнее, чем кажется, — злорадно улыбаясь, подтвердил Прим.

— Я не могу этого объяснить, Офиару, но поверь мне — всё не так, как кажется.

— Именно так! — снова вмешался Прим, всплеснув руками. — Только такой идиот как ты, Сулла, не видишь очевидных вещей! Он просто подстилка, да и то неполноценная! Уродец! Искалеченное страшилище, как у хозяина вообще на тебя встал, нич…

Он не смог закончить, потому что резкий удар по лицу сшиб его с ног, и Прим отлетел в угол. Никто не заметил, как в комнате возник Далат.

— Хозяин!

— Вынеси этот мусор отсюда и прикажи наказать, — холодно проговорил альфа, — двадцать ударов плетью.

— Хозяин, пожалуйста! — кротко взмолился Сулла, падая перед Далатом на колени и растягиваясь во весь рост. — Он не переживет, он болен! Молю!

— Исполняй.

— Умоляю вас, пожалуйста! — слезно продолжал Сулла.

— ВОН! — сорвался на крик Далат, и все, кто были в комнате, вздрогнули.

Сулла, не смея поднять взгляд, подхватил забившегося в угол Прима под локоть и буквально выволок из комнаты.

Офиару не двигался и не смотрел в ненавистное лицо.

— Как ты?

Тишина.

Далат шумно выдохнул и подошел вплотную к Офиару. Он присел на кровать, где минуту назад примостился Сулла и, взяв омегу за подбородок, развернул его лицом к себе, не обращая внимания на слабое сопротивление.

Офиару уставился в отвратительно прекрасное лицо. Далат смотрел прямо, а омежка не мог никак взять в толк, как такое совершенное создание могло быть настолько жутким и мерзким. Он почувствовал, как к глазам подступают слезы. Офиару дернулся, не желая показывать слабости и собственного горя. Он отчаянно не хотел, чтобы этот альфа видел его таким ничтожным и уязвимым… после того, что он с ним сделал…

Омега снова рванулся, но Далат держал крепко и не прерывал взгляд ни на секунду, подчиняя омегу собственной воле, сгибая его не прирученный дух железной рукой.

Прекрасное, высеченное из камня лицо поплыло перед глазами омеги, и по щекам парня покатились горячие полосы слез. Офиару всхлипнул, его нижняя губа задрожала, из последних сил удерживая рыдания, он вздрогнул и закрыл глаза, не в силах выдержать этот невозможный взгляд.

Как он мог оставаться таким спокойным, таким уверенным? Неужели ему ни капельки не стыдно?! Не жалко других?!..

— У тебя нет сердца, — разрыдавшись в голос, прохрипел омега больше не в силах сдерживать рвущуюся из глубины горечь.

А потом он ощутил, как сильные руки осторожно обхватывают ноющее от ран тело за талию и притягивают к себе, сажая на колени.

— Успокойся, зайка. Все хорошо.

Очутившись в плену ласковых рук и слыша нежность, которой не было еще секунду назад, когда он жестко отчитывал Суллу и приказывал высечь Прима, Офиару обмяк и расслабился, давая волю всем своим страхам и горестям, что загонял глубоко внутрь. Он рыдал, давясь соленой влагой и выплескивая обиды, пытался ударить невозможного альфу, причиняя страдания сам себе. Тогда Далат перехватил тонкую ручку, поднес к губам и поцеловал… Генерал целовал его пальцы, его запястье, его плечо и шею. Терпкий запах самца с неповторимым ароматом острых цветов кружил голову. Еще немного и…

— Не надо, — взмолился омега.

Далат остановился в непозволительной близости от личика омеги, не выпуская руку и не давая ему отпрянуть от жаркой кожи.

— Почему? — спросил он с чувством в самое ушко, не забыв задеть мочку горячими губами.

— Я не хочу! — но глаз Офиару открыть не мог, боясь попасть в морок погибельного взора.

Рука Далата скользнула по тунике и остановилась в паху, где сквозь легкую ткань легко чувствовалось возбуждение мальчика.

— Неправда, зайка. Хочешь, — снова на ушко.

Жарко… стук сердца отдается в ушах.

— Я не подстилка! — Офиару распахнул серые от дождя глаза и гневно уставился на альфу.

— Я знаю.

Омега внимательно вглядывался в черты Далата, ища тень насмешки или издевательства, но… он бы искренен.

Слезы снова подкатили к краю.

— Твои игры жестоки!

— Я не играю.

— У тебя толпы омег: Прим, тот, на пиру! Зачем было делать это со мной?! Я не развлечение! Я человек, а не игрушка для постели!

— Ты самая лучшая игрушка для моей постели.

— Сволочь! — прорычал омега, и Далат, видя непокорность настоящего альфы, глухо рассмеялся, прижимая к себе крепче брыкающееся тельце.

— Ай! — вскрикнул омега и затих, наверное задев ушибленное место.

— Ну вот, сам себе вредишь, — Офиару затих обиженно хмурясь. — Мне не нужен Прим и тот, кого ты видел тем вечером. Мне нужен только ты.