Многозначному понятию свободы соответствует и многозначное понятие необходимости. Но мы здесь не можем касаться всех этих вопросов. Нам важно было выяснить центральную проблему, которая стоит в ближайшей связи с контроверзой — «необходимость» — «телеология». Sapienti sat[265].
Глава ⅩⅩ. Об организме
Мы по некоторым линиям забежали насколько вперёд и нам нужно возвратиться ещё раз к вопросу о живой материи, об организме.
Из предыдущего видно, что старинная, тысячелетняя противоположность между материализмом и идеализмом выражается не только в противоположности примата материи и примата духа, но и (соответственно) в противоположности примата необходимости и примата цели. Второе целиком вытекает из первого. Ибо, как говорит Аристотель в «Физике»:
«Необходимое существует в материи, цель же содержится в основании» (у Аристотеля сказано λογω, т. е. в разуме, в разумном, в духе) «Ясно, следовательно, что необходимым в предметах природы является материя и её движения. Обоих следует признать началами, но цель есть начало, стоящее выше их».
Это есть идеализм (нужно сейчас же отметить, что у Аристотеля есть много материалистических мест — он колеблется между материализмом и идеализмом, но в данной работе мы выбираем места, на которые опираются современные идеалисты). По существу, на этой же точке зрения стоял и Кант: деятельность организма он объяснял внутренней целесообразностью.
Аристотель с большим напором выдвигал понятие целого, утверждая примат целого над частью и совершенно правильно протестуя против рассмотрения целого, как простой суммы частей. Гегель подхватывает эту аристотелианскую традицию, однако, особенно восторгаясь как раз её идеалистической, специфической стороной, а именно учением Аристотеля об энтелехии.
«Душа есть субстанция, как форма физического органического тела», активное начало, дающее жизнь, «энтелехия». Это учение целиком усвоено Дришем, который для неорганического мира считает принципом закономерности каузальность, а для органического — членение, порядок (Gliederung, Ordnung), энтелехию, как непременное, что делает живое живым, спиритуалистическое начало, жизненную силу, специфику органического вообще. Психоламарксист Франсэ заявляет прямо, что «мы по праву можем видеть причину приспособлений в душевной деятельности растений». В этом, в vis vitalis, в энтелехии, в «душе» организма, как особом целевом духовном начале, имманентно направляющем все развитие организма и вырывающем всё органическое из цепи природной необходимости, и заключается «гвоздь» концепции витализма: остальное, что не связано с этим необходимой логической связью, совсем не специфично для идеалистической точки зрения вообще и для витализма — в частности.
Ибо, например, идея целого. Разве её можно отдавать в монопольное владение идеализма? Да никак нельзя! Ни под каким видом! Именно Маркс подчёркивал, в противоположность рационализму и механическому материализму, идею «целокупности» (der Totalität). Но, в отличие от современных поклонников целокупности, которые все «Totalitäten» валят в одну кучу, Маркс прекрасно видел и понимал, что существуют различные типы «целокупностей», и что общество, например, не есть такое же «существо», как слон («органическая школа», теперь фашистские теоретики типа О. Spaann’а и Ко).
Идея целого выражает объективную действительность, и мы имеем уже случай говорить об этом при рассмотрении вопроса о рассудочном мышлении. Но целое, не будучи ни в коем случае арифметической суммой частей, их механическим объединением, их агрегатом, тем не менее состоит из частей; однако, каждая часть, отъединённая от целого, органического целого, перестаёт быть частью этого целого и обычно умирает. Мы говорим обычно, ибо новейшие завоевания экспериментальной науки показали и доказали, что выделенные из организма части «приживаются» в другом организме (все эксперименты по так называемой «пересадке» органов с поистине чудесными результатами), иногда даже не однородном, или же длительно живут в некоторой искусственной среде (опыты Карреля, Брюхоненко и др.); половой секрет может быть направлен внутрь организма и функционировать, как его часть, «момент»; выведенный из него, совместно с женским, он образует новую целокупность; червей можно разрезать на части, и эти части живут! И т. д. Но, конечно, рука вне связи с телом уже не рука. Итак, идею целого, но в диалектическом её соотношении с идеей части, мы никакому витализму уступать отнюдь не намерены.
Может быть, Gliederung представляет эпохальное открытие витализма? Отнюдь нет. Координация частей организма, морфологическая и функциональная — имеет почтеннейшую давность. Если не говорить о «жидкостях» древних, в новое время уже у Кювье и Жоффруа Сент-Илера мы находим закон корреляции. Кювье брался восстановить скелет ископаемого по кости; Дарвин развил этот закон, не говоря уже о дальнейшем. «Заслуга» витализма — весьма отрицательная «заслуга» — состоит лишь в том, что он координировал эту координацию с энтелехией. как сверхчувственной мистической силой, как имманентной «целью в себе», целевой жизнедеятельностью вне необходимости, что он абсолютно противопоставил координацию частей организма природной необходимости, взяв эту координацию в телеологической связи с «верховным принципом энтелехии».
Может быть, указание на специфичность органического есть заслуга витализма и его, витализма, специфическое отличие?
Опять-таки нет. Гегель чрезвычайно любит эту тему и доказывает на все лады, что в организме физические и химические процессы перестают быть таковыми.
В «Философии Природы» читаем:
«Мы можем проследить химически и даже химически выделить отдельные части живого, и тем не менее самые процессы здесь нельзя считать химическими (наш курсив), ибо химическое присуще только мёртвому, животные же процессы всегда упраздняют природу химического. Опосредствования, имеющие место в области жизни, как и в метеорологическом процессе, можно проследить и вскрыть очень глубоко; но воспроизвести такое опосредствование невозможно»[266].
И в другом месте того же труда:
«На этом непосредственном переходе, на этом превращении терпит крушение всякая химия и всякая механика, здесь они находят свою границу, ибо они постигают предмет только из таких наличных элементов, которые уже обладали внешней одинаковостью… Эмпирически проследить изменение средств питания вплоть до крови не может ни химия, ни механика, как бы они ни изворачивались»[267].
Однако, здесь следует, прежде всего, отметить, что нам достоверно известны, например, такие элементарные факты: растение поглощает на свету углекислоту и разлагает её на углерод и кислород, выделяя кислород, самый настоящий кислород, в воздух. Это есть, что бы там ни говорили, химический процесс в самом обычном смысле слова. В дыхании животного поглощается кислород воздуха и выделяется углекислота,— опять-таки химический процесс классического типа. Органическая химия изготовляет синтетическим путём органические вещества. Это есть великое завоевание науки.
Проходят ли химические процессы в организме так, как вне его? Это — вопрос факта. Вероятно, что все они проходят по другому, попадая в иной тип связи, соотносясь со специфическими условиями и переходя в них. Органическое специфично: Именно поэтому Энгельс в «Диалектике Природы» писал:
«Физиология есть, разумеется физика и в особенности химия живого тела, но вместе с тем она перестаёт быть специально химией: с одной стороны, сфера её действия здесь ограничивается, но, с другой стороны, она поднимается здесь на некоторую более высокую ступень»[268]. «Если химии удаётся изготовить этот белок, то химический процесс выйдет из своих собственных рамок»[269], т. е. совершится переход от химии к биологии.
Но что это доказывает? Энтелехию? Да почему? Тот факт, что мы до сего времени не построили синтетически живого организма, немудрено объяснить: живое вещество образовывалось в течение времён огромных масштабов и отнюдь не в лабораторных условиях. Сбалансировать эти моменты — гигантски трудно. Но и это не есть доказательство энтелехии. Ибо: почему неверно то выставляемое диалектическим материализмом положение, что жизнь есть свойство особым образом организованной материи, точно также, как и ощущение?
На этот вопрос отвечает Гегель. И как отвечает! Вы только послушайте! Он излагает своими словами Аристотеля и солидаризируется с ним (по сути дела, это его, Гегеля, положение):
«Если именно мы считаем тело и душу едиными подобно дому, состоящему из многих частей, или (что, кстати не одно и то же! Автор.) подобно вещи и её свойствам, субъекту и предикату и т. д., то это является материализмом (о, ужас! о, боги!! Автор.) ибо и душа, и тело здесь рассматриваются, как вещи (откуда это вы взяли?! Автор.) Такое тождество представляет собою поверхностное (конечно! Автор.) и пустое (ещё бы! Автор.) определение, которого мы не имеем права (о, господи, страсти какие! Автор.) высказывать так как (слушайте, слушайте! Автор.) форма и материя не обладают одинаковым достоинством в отношении бытия; истинно достойное тождество мы должны понимать, как энтелехию».
И баста! И «душа есть причина, как цель»! Нечего сказать, хорошенькое объяснение! Сперва построили, на базе грубой антропоморфической или, вернее, социоморфической, аналогии картину мироздания, возвели на мировой пьедестал абстракцию цели, потом крестят всех святой её благодатью, ибо только это «достойно», а «достойно» оно, потому что высоко-высоко обретается высочайшая цель, как энтелехия мира. Но разве все эти идеалистические фокус-покусы хоть на гран убедительны?
Можно повернуть вопрос и рассмотреть его, так сказать, другого конца. Что живому свойственно ощущать, а особому живому — мыслить, не подлежит сомнению (что за «низшая» форма ощущений есть у растений, какова она конкретно, мы не знаем, но что она есть, эта гипотеза за себя имеет многое). Но, скажите на милость, почему это свойство органического тела нужно трактовать, как особую силу, считать её активной энтелехией; полагать, что она есть prius, и утверждать, что этот prius существует вне природной необходимости, а движется в другом измерении, целевом измерении, причём ему подчинена природная необходимость, а не наоборот? Характерно для Гегеля: он всемерно восстаёт против метафизических «сил» и тавтологических объяснений типа мольеровского «сон есть усыпительная сила». И здесь Гегель прав, когда он возражал против «звукорода», «теплорода», «флогистона», «жидкостей» и прочего. Но совсем другое, когда вводится ни на чём не основанная мистическая, «высшая» сила, vis vitalis «жизненная сила», долженствующая всё объяснить и ничего ровно не объясняющая!
А теперь мы поставим вопрос ещё и таким образом. Правда, мы не можем ещё создавать организмов из неорганической материи, хотя ещё Велер, в начале ⅩⅨ в., получил мочевину синтетическим путём. Но мы можем видоизменять организмы, выводить новые виды, создавать у данных организмов новые условные рефлексы (например, дрессировка животных) и т. д. Когда мы трансформируем неорганические вещества природы, то мы используем здесь природную необходимость, опираемся на неё, используем законы природы, заставляя природу работать на себя. Этот вопрос нами уже разбирался. Но скажите на милость, разве не то же самое происходит, когда мы «воспитываем» обезьяну или кролика, собаку или свинью? Когда морских львов заставляем играть в мяч или обезьяну ездить на велосипеде? Не то же самое происходит, когда Мичурин выводит новые сорта яблок или груш? Или когда Лысенко меняет вегетационные процессы? Или, когда выводят новые породы скота? Разве мы не пускаем во всех этих случаях в ход познанные законы природы, которые потому и «действуют», что они суть законы развития организмов, законы соотношений их организмов с другими факторами?
На это нам могут тотчас же возразить: помилуйте, да, ведь, витализм, и Гегель, и Аристотель, и «душа» и «энтелехия», и «Цель» — ни капли не отрицали и не отрицают внешней необходимости. Они только утверждают, что внешняя необходимость есть форма проявления внутренней, имманентной целесообразности, которая есть верховное начало. Убили, господа хорошие! Так-таки и убили! Но страшна энтелехия, да милостива необходимость. В самом деле, разве вся эта аргументация выручает несчастных виталистов? Нимало. Ибо куда же девается в приводимых нами примерах этот пресловутый примат? Ведь что служит орудием в руках человека? Природные факторы, законы природы. И при их «помощи», т. е. при воздействии определённых природных факторов получается иное направление развития, каковое не было «имманентно» заложено в организме. Какое «благо», «цель», в жировом перерождении йоркширской свиньи, теряющей даже способность движения для этой самой свиньи? Куда девается примат энтелехии перед воздействием природных закономерностей? Сама «энтелехия» (т. е. в данном случае, психическая сторона филологического процесса, скажем, новых условных рефлексов) коренным образом меняется. Значит, «примат» приказал долго жить.
Но неуёмные критики поднимают здесь оглушительный вой. Вы же ввели — кричат они — другую энтелехию, энтелехию человека, его разум, его цели, и поэтому получили такой результат! Вы только подтвердили примат энтелехии, взяв принцип энтелехии в её более высокой форме, человеческой форме…
И это возражение неубедительно. Ибо: в данном случае никакой разницы нет для обсуждения нашей проблемы между случаем человеческого и не-человеческого вмешательства. «Между» «разумом» и объектом воздействия лежат природные факторы. Через них действует человек. Он их только комбинирует определённым образом, и они формируют новые качества и свойства организма в его телесности, ergo и его «энтелехию».
Таким образом, и это возражение падает. Природная необходимость и здесь одерживает свой блестящий триумф.
Вся виталистическая концепция, как концепция имманентной телеологии, в конечном счёте приводит к грубым формам телеологии, которая совпадает с теологией. Так было и с Аристотелем, у которого высшее благо и высшая цель переросла в Мастера Мира, то есть бога, космического Александра Македонского, наводящего «порядок» в Универсуме. Частички этой благодати, атомы и молекулы всеобщего блага, произрастают, как энтелехии организмов в иерархическом порядке, по армейской табели о рангах (ср. «формы» Фомы Аквинского). И поэтому: «всякое дыхание да хвалит господа!» Это и зовётся «возвышенным», «высоким», «достойным», «прекрасным» и т. д., по отношению к чему наша грешная материя есть категория второго сорта, низшая, недостойная, безобразная, грязная, греховная. Круг этих идей в их богословско-философской форме получал временами чрезвычайно широкое распространение, и теперь возродился в плоской форме у теоретиков фашизма.
Цель — примат цели — чистый волюнтаризм. Примат «духовного» и энтелехия. Мистическое созерцание мирового целого. Отодвигание назад интеллекта и рационального познания. Staatsbiologie, как главная наука. Мистический «голос крови» и мистика «органического» вообще. Gliederung идеалистического порядка, как структурный принцип Космоса.
Целевой критерий истины в тривиальной форме установок Гитлера, как организма, смыкающегося непосредственно с космической энтелехией (у египетских фараонов это было несколько тысячелетий тому назад!) «Духовное» овладение «народом» средствами производства (материальное пусть остаётся у капиталистов — это ничего, лишь бы «духовное» было!) и тому подобный вздор. Все эти картины деградации буржуазного общества, которое, умирая в действительном мире, с одной стороны, провоцирует отчаянное кровопускание и апеллирует к весьма материальным средствам истребления, а с другой — погружается в мистику ирреального, в глубине души, несмотря на официальный актуализм, тая старинные слова старинного отчаянья:
Воистину суета всяческая! Житие бо се — сон и сень и всуе мятётся всяк земнородный.
Или, как в «Эккезиасте»:
Vanitas vanitatum et omnia vanitas
Суета сует и всяческая суета.
Туда вам и дорога, милостивые государыни и милостивые государи.
Глава ⅩⅩⅠ. О современном естествознании и диалектическом материализме
Кризис физики и, вместе с ней, всего теоретического естествознания, обозначившийся на грани столетия, вызвал к жизни, при подспудных переменах в идеологических ориентациях господствующих классов, в свою очередь, бывших идеологическими рефлексами изменившихся общественно-материальных отношений, особые формы так называемого «физического идеализма»[270]. Это словосочетание нелепо. Но в нелепости этого словосочетания отражается лишь «высота» или «ступень» идеологического извращения, которое, как таковое, являлось и является фактором.
Работа Ленина: «Материализм и эмпириокритицизм»[271] своим центром имела проблему реальности внешнего мира именно потому, что в то время агностицизм и идеализм получили широчайшее распространение, и в недрах теоретического естествознания, начиная с физики, свирепствовали теории, по существу дела уничтожившие основу мира, материю. «Материя исчезла, остались уравнения». Такие представления физики, как атомы, были объявлены лишь «моделями», условными «значками», «символами», «орудиями» координации элементов идеалистически понимаемого опыта, которому реально ничего не соответствует. Признаком хорошего тона было издевательство над материей и реальностью атомов. В философии Файхингера («Die Philosophie des Als-ob», «философия фикции»[272]) все основные понятия теоретической физики, как материя, масса, атом и т. д. объявлялись фикцией, искусственным средством мысли — и только. Солипсическая тенденция пробивала себе пути.
Субъективный идеализм Беркли-Юма возрождался в новых формах, надевая на себя костюм «точной науки». Выдающаяся роль в этом процессе принадлежала Эрнсту Маху, наиболее талантливому и знающему физику, историку науки и экспериментатору. И вот Ленин выступил «против течения», которое захватило значительные слои марксистов, увлечённых «строго-опытной» стороной эмпириокритических построений (об этой «кажимости» по существу мы уже говорили в начале настоящей работы).
Любопытно теперь посмотреть, что же принесло развитие естествознания за период после появления книги Ленина? Что дало движение теоретической физики по вопросам, наиболее спорным в начале столетия? Кто оказался объективно прав в этом споре?
Что бы ни говорили, как бы ни болтали, какие бы оговорочки ни делали, остаётся один основной факт: атомистическая теория получила блистательное подтверждение; реальность атома была доказана, описаны различные атомы, познание проникло в их структуру, экспериментальная наука (Резерфорд) бомбардировкой электронных потоков расщепили атом, улавливаются движения его компонентов, возникает вопрос об использовании внутриатомной энергии и т. д. Атом установлен экспериментально. Но атомы воздействуют практически. Атомы практически-экспериментально изменяют. Индустриальная техника уже использует достижения микрофизики, и различные формы микроанализа служат в общественном масштабе делу материального производства.
Доказательство правильности атомистической теории, как таковой, оказались настолько убедительными, что даже отец «энергетики» В. Оствальд вынужден был отказаться от всей основы своих, по-своему цельных, взглядов и признать правильность положения атомистической физики.
Это означало великую победу материализма, как бы ни старались извратить идеалисты действительное положение вещей. Факт тот, что целые горы аргументов, аргументиков, «теорий» и «систем», которые покоились на трактовке атома, как познавательной фикции, рушились. Поэтому идеалисты должны были отступить на другие позиции: они их обрели, и идеализм теперь выступает в ещё более вредных и уже мистических формах. Но этот факт, коренящийся в общественной психологии глубокого упадка капитализма, в самом теоретическом естествознании уже не может опираться на ту широкую основу, когда спорным был вопрос об атоме.
Развитие физики и химии дало подтверждение не только материализму, ведущему тысячелетние бои с идеализмом: оно дало подтверждение диалектическому материализму, материалистической диалектике.
Оно доказало, прежде всего, качественность атомов. Качество утверждается здесь, как объективное свойство объективных вещей и процессов. Как мы уже об этом говорили ранее, тут налицо коренное отличие от представлений механического материализма и его односторонности. Одновременно получает своё блестящее подтверждение диалектический закон перехода количества в качество, ибо в зависимости от количества определённых электронов меняется качество атома. Категории меры, скачка, получают уже в микрофизике свою твёрдую основу. Доказанная дробимость атомов, атомы, как целые системы миров, кладут конец антидиалектическому воззрению на «последние» «кирпичи мироздания», какой-то абсолют, где ставится предел, его же не прейдеши. где бесконечность превращается в конечность, и мир в «глубину» вдруг оказывается заколоченным. Современная физика покончила с этим взглядом и тем самым опять-таки лила воду на мельницу материалистической диалектики, хотя и не имела о последней часто ровно никакого понятия.
Диалектический закон раздвоения единого[273] нашёл своё выражение в трактовке атома, как системы положительного и отрицательного электричества (протоны-электроны). Дальнейший анализ, всё время осложняющий картину атомной структуры, делающий её всё более многообразной, открывающий всё новые черты, стороны, процессы, связи, не уничтожает этой полярности, в которой раскрывается один из самых глубоких и основных законов диалектики. В связи с этим стоит и внутреннее движение атома.
Диалектический закон противоречия обнаружил себя в широчайшем масштабе на проблеме прерывности (дискретной) — непрерывности. Уже Ф. Энгельс в «Диалектике Природы» писал по этому поводу как раз в связи с проблемами атомистики тогдашнего времени:
«В химии новая эпоха начинается с атомистики (поэтому не Лавуазье, а Дальтон — отец современной химии) и соответственно с этим в физике — с молекулярной теории (представляющей в другой форме, но по существу лишь другую сторону этого процесса — с открытия превращения одной формы движения в другую). Новая атомистика отличается от прежних тем, что она (если не говорить об ослах) не утверждает, будто материя просто дискретна, а что дискретные части являются различными ступенями (эфирные атомы, химические атомы, массы, небесные тела) различными узловыми точками, обусловливают различные качественные формы бытия у всеобщей материи вплоть по нисходящей линии и до потери тяжести и отталкивания»[274].
Это единство прерывного и непрерывного при переходе противоположностей в современной физике приняло форму единства (и противоположности в единстве) «частицы» и «волны»: корпускулярная теория и кванты, пакеты частиц; волновая теория и волны стремятся объединиться в диалектическом единстве, в котором теория (единство корпускулярной и квантовой) правильно отражала бы действительность (единство частицы и волы, их противоречивое диалектическое единство).
Разумеется, было бы нелепо, если бы диалектический материализм связал себе руки провозглашением абсолютной истиной теперь достигнутой «картины мира». Познание идёт всё глубже и глубже. Однако, характерна здесь определённая тенденция развития, которая замечательно подтверждает законы диалектики. Электромагнитная теория материи доказана, но она ещё написана только в контурах общей композиции, да и то частично. Но все новые черты, открываемые дальнейшим процессом познания, идут по линии объективной диалектики, протоны и электроны связаны с волновым движением в эфире; открытие незаряженных частиц вскрывает единство и противоположность нового порядка (незаряженные частицы — нейтроны — против заряженных, позитроны, т. е. частицы с массой электрона, но положительно заряженные — против электронов, заряженных отрицательно; частицы с массой протона, но заряженные отрицательно, против протона, заряженного положительно) и т. д. (опыты Кюри, Жолио, Андерсена и др.)
Новейшее развитие естествознания разрушило метафизически-одностороннее представление о постоянстве химических элементов и здесь подтвердило диалектику в более «диалектической», если так можно выразиться, форме, чем она была у Гегеля. Гегель и здесь принёс её в жертву своему идеализму: из протеста против атомистики, химических элементов, и т. д. (у него самого под «элементами» разумеются «стихии» в духе древних греков, особенно Эмпедокла, т. е. земля, вода, воздух, огонь); из боязни материализма, он «перехлёстывал», перегибая палку в сторону абсолютизации, т. е. метафизического ограничения, целого, отрывая целое от частей. Атомистическая теория, её перерастание в электронную теорию, грандиозное развитие учения о периодической системе (в основе созданной Д. И. Менделеевым) — этого блестящего подтверждения закона перехода количества в качество — создало учение о превращении элементов на совершенно новой научной базе. Химия возвратилась до известной степени к алхимии, но без философского камня и без бога. Атомы были втянуты в этот процесс. Явления радиоактивного распада создали в этом отношении целую эпоху, подтвердив превращаемость вещества (радий-гелий и т. д.), исторический процесс изменения вещества (известно, что радий стал, так сказать, хронометром геологической истории, её масштабом, по которому определяют возраст почтенной матери-земли). Исторический, т. е. диалектический, взгляд на природу вонзился в самую её микроструктуру. «Первая брешь»— Кант и Лапласс (теория происхождения планет из туманностей. Автор.). Вторая — геология и палеонтология (Ляйелль, медленное развитие). Третья — органическая химия, изготовляющая органические тела и показывающая применение химических законов к живым телам (Ф. Энгельс, Диалектика Природы). Теперь «историческое начало» проникло ещё глубже и стало ещё универсальнее, создав базу для представления об исторической изменяемости всего. Это, конечно, великолепное подтверждение диалектического материализма: материализма, ибо налицо реальность качественной материи, диалектического, ибо налицо процесс диалектическо-исторического движения, с переходом одного в другое. Материализм Маркса оказывается диалектичнее идеализма Гегеля: Гегель отрицал «составленность» веществ из химических атомов, протестуя против разложения и фетишизируя, абсолютизируя целое: здесь его диалектика уже переходит в метафизику, а философия — в обывательское филистерство; а всё из-за боязни впасть в материализм! На Гегеле оправдалось справедливое положение Гёте (вторая половина!), приводимое Michelet, в приложении к его изданию гегелевской «Философии Природы» (из «Zur Morphologie» Гёте):
«Человека рассудочного, подмечающего частности, зорко наблюдающего и расчленяющего, в каком-то смысле тяготит все то, что проистекает из идеи и что возвращается к ней. Он чувствует себя в своём лабиринте как дома и не ищет путеводной нити, которая поскорее вывела бы его наружу. И, наоборот, человек, стоящий на более высокой точке зрения, слишком легко проникается презрением к единичному и втискивает в умерщвляющую всеобщность то, что может жить только в обособленном виде»[275].
Здесь, в основном, Гёте нащупал своеобразную диалектику противоположного: целое, как — условно говоря — более живое, переходит в свою противоположность, в мёртвое по отношению к живой единичности. «Истинная диалектика» должна брать эти моменты в их конкретной связи, и это можно сделать лишь на материалистической основе.
Таким образом, развитие теоретической физики и химии за последние два-три десятилетия, создание новой физики и микрофизики, подтвердило учение диалектического материализма. Диалектическому материализму ни капли не страшны ни споры о законах, ибо в них выражаются поиски специфических закономерностей, ни нелепые идеалистические элабораты, вроде «свободной воли» электрона, идеалистического истолкования принципа Гейзенберга или такого же истолкования теории относительности Эйнштейна. Это — уродливые идеологические наросты на теле науки; их надо вскрывать и разоблачать. Но жить им осталось уж не так долго.
Итак, Ленин оказался прав в споре с «идеалистической физикой», и сама физика дала ответ на этот исторический вопрос.
Сложнее дело обстоит с биологией (и с физиологией, как её составной частью), здесь в настоящее время разыгрываются настоящие мистерии, в значительной мере в связи с тем, что, как мы упоминали, биология в стране свастики превращена в Staatsbiologie[276], в основу государственной доктрины фашизма, и поэтому была наспех переделана и в основе и в деталях. Но было бы совершенно неправильным видеть только эту, клозетную, часть современной биологии. Ибо последняя характеризуется гигантскими успехами экспериментальной науки, возникновением и колоссальным развитием генетики, завоеваниями гармонной[277] теории, поистине удивительными экспериментами по трансформации пола, жизни выделенных из организма комплексов клеток и органов и т. д. «Самодвижение» живого и его развитие — в учении о генах, хромосомах и т. д. ; связь — диалектическая связь — через теорию мутаций и с внешней средой; дарвинововское обогащённое учение, как процесс в целом, как развитие вида; павловское учение, как мадриалистическое учение о поведении индивидуального организма в связи со средой (т. е. внешними «раздражителями») — разве это все не говорит и о материализме, и о диалектике, хотя бы о ней ничего не знали многие из творцов и работников в данных областях знания?
Практическое применение и, следовательно, проверка истинности науки, стало огромным. Физика и химия в своих технологических выводах стали научной инженерией. Биология — зооинженерией и фитоинженерией. Старое бэконовское правило, что «scientia et potentia humana in idem coincidunt» получает подтверждение в исполинских масштабах общественного производства и воспроизводства, блестяще доказывая всю значимость природной необходимости материализма в противовес идеалистической телеологии, и обнаруживая всё большую истинность, всё большую адекватность бытию могущественного человеческого познания, освобождаемого пролетариатом от буржуазных цепей метафизического идеализма и идеалистической метафизики.
Глава ⅩⅩⅡ. О социологии мышления: а) о труде и мышлении, как общественно-исторических категориях
Материалистическая диалектика требует рассмотрения мышления в историческом процессе его возникновения и развития, в его связи с жизнедеятельностью общественно-исторического человека, т. е. прежде всего в связи с практикой, с трудом. Само мышление, как и язык — мы касались этого вопроса отчасти и мимоходом в другой связи — есть социальный продукт. Ещё в трудах Макса Мюллера, Лаз. Гейра и Л. Нуаре имелся достаточный фонд аргументов, которыми доказывалось происхождение языка и мышления из трудовой практики людей, и процесс образования понятий брался именно в этой связи. Новейшие исследования по истории языка и мышления — в частности и в особенности труды покойного академика Н. Я. Марра — дают огромный материал, подтверждающий эти положения. Нужно до конца, до последних глубин понять тот основной факт, что понятия, это клеточка мыслительного процесса, суть социально-историческая категория, продукт общественной истории, грандиозного человеческого опыта; любое понятие есть конденсатор этого опыта, сотрудничества — вольного или невольного, прямого или косвенного, обычно проходящего в формах борьбы — целого ряда поколений, преемственно громоздившихся одно на плечах другого. Когда налицо есть понятие и сросшееся с ним слово, то за ним стоит вся история, и из любого понятия и слова можно разматывать назад всю кинематографическую ленту исторического многосложного процесса. Это понимал, например, и В. Вундт, когда писал («Проблемы психологии народов»):
«…языковед должен трактовать язык не как изолированное от человеческого общества проявление жизни; наоборот, предположения о развитии форм речи должны… согласоваться с нашими воззрениями о происхождении и развитии самого человека, о происхождении форм общественной жизни, о зачатках обычаев и права»[278].
Нуаре прямо писал («Urspung der Sprache»[279]):
«Язык и жизнь разума вытекли из совместной деятельности из первобытного труда».
Исторически первоначально данное, исходное отношение между человеком и миром, это есть практически — трудовое отношение общественного человека к природе. Это доказывается не абстрактными соображениями, а горами фактического материала. В общении, в обобществлении опыта, развивались мышление и язык. Мы уже видели, как сбрасывание субъективного шло через сравнение индивидуальных опытов. Повторение индивидуальных опытов и повторение этих бесчисленных сравнений, первобытный «обмен опытом», и приводили к обобщениям, т. е. к переходу от «единичного» ко «всеобщему», от единичного соотношения с единичным, конкретного чувственного соотношения между человеком и предметом труда и «среды» вообще,— к схватыванию в понятии многих «опытов» многих людей. Это обобществление опыта и отражалось в образовании понятий. То же и с речью, нераздельно слитой с мышлением. «Всякое слово уже обобщает»[280] — замечает Ленин в связи с ссылкой на Л. Фейербаха («Философские тетради»). Практический корень образования понятий, как мы уже видели, отложился исторически даже в самом названии, ибо «begreifen», «concipere» — значит «схватить» слово; «понятие» происходит от «яти», то есть «взять»; videre, видеть, ведать, wissen — значит видеть (глазом) и отсюда знать. И т. д. Не будем множить примеров, тем более, что раз мы об этом уже говорили. Теперь существует целая литература, разрабатывающая эти вопросы, причём особенно выясняется роль руки и глаза (у Гегеля тоже есть на этот предмет довольно тонкие замечания). Естественные орудия (рука, глаз; рука, как более «практический» орган, глаз, как более «теоретический»); искусственные орудия (техника); орудия мысли (и в то же время мыслительные отображения объективного мира) — понятия, выступают в их взаимной связи. Координация понятий точно так же есть социально-исторический процесс; когда исторически образовался известный запас понятий и слов, то дальнейшее расширение опыта уже влечёт за собою его мыслительную обработку в понятиях, в их связи, в их координации, опять-таки на основе непрерывного соотношения с внешним миром через процесс практического на него воздействия в первую очередь. Великая ошибка А. Богданова, создавшего своё учение о социально-организованном опыте, состояла не в описании обобществления опыта, а в идеалистическом его понимании, т. е. таком понимании, когда исчез объективный внешний мир, а «общезначимые» связи и отношения (например, научные законы) превратились в такой социальный продукт, которому ничто не соответствует в реальном объективном мире. Они сами были объявлены объективным миром: научная картина мира превратилась из отражения мира в самый мир. Если у Фихте творцом мира оказывалась «Я», то у Богданова творцом мира оказывались «Мы». Если у Канта законы мира (категории, упорядочивающие формы) творил трансцендентальный субъект, то у Богданова эти законы творило общество. Но и то, и другое, и третье — было чистейшим мифотворчеством, идеалистическим мифотворчеством. Кстати, тут нужно отметить терминологическую игру и спекуляцию на тройном значении слова «объективный»: 1) объективный, как общественный (в противоположность субъективно-индивидуальному); 2) объективный, как соответствующий действительности (в противоположность какому угодно субъективизму, как несоответствующему действительности); 3) объективный, как вне объекта находящийся, от субъекта независимый. Материалистическая диалектика считает, что процесс познания есть общественный процесс; что он означает познание действительного, вне субъекта и субъектов находящегося мира (что не исключает того, что и сам субъект может рассматриваться, как объект); что понятия, их системы, картина мира, научная картина мира суть продукты социальной деятельности людей, но отражающие действительный объективный (в третьем смысле) мир. Познание предполагает предмет познания, а не вертится на холостом ходу. Объективный мир есть объект овладевания в его двуединой форме: практического теоретического. И процесс образования понятий, и процесс их координации включает практику, как свою основу. Маркс в «Немецкой идеологии» замечает, что сознание не может быть ничем иным, как сознанным бытием. Следовательно теория не может, в конечном счёте, быть ничем иным, как теорией практики.
Историческое рассмотрение вопроса приводит и выводу, что теоретическое мышления, как более или менее самостоятельная функция, выделилась из практики лишь на определённой ступени развития. Ещё Аристотель замечал, что теоретическое мышление появилось тогда, когда были удовлетворены элементарные материальные нужды и освободилось время для «самостоятельного» мышления. Мышление сопутствовало и раньше трудовому акту (в своих зародышевых формах). Ибо сопутствовало и раньше трудовому акту (в своих зародышевых формах). Ибо субъект труда не есть механическая вещь. Правда, как замечает Гегель в «Философии Природы», «механическое овладевание внешним объектом есть начало»[281]; но и в процессе этого овладевания субъект овладевания есть живой и мыслящий (хотя бы и в зародышевой форме) субъект. Но лишь образование прибавочного продукта (и, соответственно, «досуга») выделяет мыслительные функции, как более или менее самостоятельное начало. Этот процесс (исторический процесс) блестяще выяснен в работах Маркса и Энгельса, лапидарно сформулирован в гениальных фрагментах «Немецкой Идеологии». Образование, на основе роста производительных сип, прибавочного труда; возникновение социально-классовой дифференциации на основе разделения труда с обособлением умственного труда; появление того, что Мерке называет 2ideologische Stande» («идеологические сословия»); направление мышления на определённые объекты под влиянием практических потребностей; возникновение на этой основе зародившихся форм науки — все эти процессы довольно ясны, и можно было бы привести бесчисленное множество фактов, доказывающих эти положения на истории любой науки; астрономии и ботаники, геометрии и механики, языкознания и теоретической физики и т. д. Это сознавалось и Гегелем, и постольку он иногда прямо подходил к историко-материалистическим постановкам вопроса. В «Лекциях по философии истории» он говорит: «Человек со своими потребностями относится к внешней природе практически»[282] и тут же даёт определение орудия труда, которое по существу перешло в Марксов «Капитал».
Гегель рассматривает практику как звено силлогизма, вещь, на первый взгляд чудовищная. Но Ленин отмечает: «Это не только игра», ибо здесь подход к истине через практику. И, в другом месте, по поводу «заключения действования»:
«И это — правда! Конечно, не в том смысле, что фигура логики инобытием своим имеет практику человека (=абсолютный идеализм), а vice versa[283] практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется сознании человека фигурами логики» («Философские тетрадки»).
У Гегеля мы находим весьма глубокие мысли в сфере трактуемой проблемы. Практика имеет дело с единичным, чувственно данным, непосредственно конкретным. Теория — с общим, всеобщим, не данным чувственно, мыслительным, абстрактным. Диалектическое познание (вспомним учение о втором конкретном) от абстрактного восходит к конкретному, объединяя анализ и синтез, теорию и практику, единичное и общее, и это общее схватывая в его связи с конкретными определениями.
Или — как замечательно сказано в «Философии Природы»:
«С постижением… наивнутреннейшей сущности природы, односторонности теоретического и практического отношения к ней снимается и вместе с тем удовлетворяются требования обоих отношений. Первое содержит всеобщность без определённости, второе — единичность без всеобщности. Постигающее в понятиях познания представляет собою средний член… Постигающее в понятиях познание есть таким образом единство теоретического и практического отношения к природе»[284].
Нетрудно видеть, насколько был прав Ленин, когда, «читая Гегеля», настаивал на моменте практики у него не как на искусственном, внешнем моменте, а как на моменте самого диалектического познания (единство теории и практики «именно в теории познания» — подчёркивал Ильич).
Разумеется, у Гегеля все это дано на идеалистической основе. Онтологически у него речь идёт об абсолютной идее. Именно «абсолютная идея есть… тождество теоретической и практической идей, из которых каждая для себя односторонняя» («Наука Логики» Ⅲ гл.)[285].
По этому поводу Маркс сжато отвечает Гегелю, вполне исчерпывая вопрос (Einleitung zu einer Kritik der politische ökonomie[286]):
«Гегель впал (geriet) в иллюзию, что реальное следует понимать, как результат восходящего к внутреннему единству, в себя углубляющегося и из себя развивающегося мышления, между тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь тот способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его духовно (geistig) как конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного»[287].
Практический корень мышления, трудовой его корень, отложился и в обозначениях методов познания: «анализ», т. е. буквально «развязывание», отображение материального процесса дробления, расчленения предмета; «синтез» — буквально «совместное полагание», «сборка частей». По сути дела вся трудовая практика в её миллиардном повторении и в пространстве, во многих местах и многими людьми, и во времени — сводится к комбинированию материальных элементов природного мира, к их разложению на различные элементы и к составлению целого — физического или более сложного (не механического) химического порядка. Поэтому и движение логических категорий, и «фигуры логики» отражает и выражает этот процесс. Но и такие методологические понятия и мыслительные процессы, им соответствующие, как индукция и дедукция отражают движение от конкретно-практического к абстрактно теоретическому и от абстрактно-теоретического к конкретному практическому. Кругооборот Практика — Теория — Практика (П-Т-П’) получает точно так же своё отображение в мышлении и в мышлении о мышлении.
Миллиарды раз повторяющийся опыт, сравнение его многими людьми, непосредственное овладевание предметами внешнего мира многими и сличение этих частичных овладеваний, обобщение трудовой практики через её обобществление и приводит к мышлению обобществлённого человека, с соответствующими категориями.
Но при разделении труда и образовании классов, при превращении общественной собственности в частную, при распадении целостного отношения к миру на отношения практические и теоретические, эти распавшиеся и обособившиеся противоположности застывают в противоположности образовавшихся социальных групп (в развитой форме — классов). В этой социально-классовой иерархии нижние ступени представляют физический труд, верхние — умственный. Таким образом движение от практики к теории, от конкретного ко всеобщему, от труда к мышлению имеет ещё общественно-материальный коррелат в общественно-исторической форме, как форме организации разделённого общественного труда во всей его совокупности и во всех его многосторонних определениях (от материального производства до самых «высших» областей идеологической активности).
Таким образом целостность раздвояется на параллельные и симметричные противоположности:
Практика — работники физического труда (низшие классы) — конкретное, единичное.
Теория — умственный труд (высшие классы, «ideologische Stande»[288]) — абстрактное, всеобщее.
В обособлении теории от практики, в образовании особых классовых функций (монополизация знаний на основе монополизации средств производства, командующие и идеологические функции князей, жрецов и т. д. ), в выделении общественного мышления и сосредоточения его в наиболее «высоких», отдифференцировавшихся формах у определённых социальных групп, и заключается основа «ответа» абстрактного от конкретного, отрыва «всеобщего» от «единичного», гипостазирования понятий, превращения их в самодвижущиеся независимые сущности, т. е. основа важнейшего и коренного идеологического извращения, когда весь мир начинает плясать на голове.
Теперь мы видим, как в идеалистической форме, шиворот навыворот, Гегель в кажущихся чудовищно-дикими положению о практике, как члене силлогизма, выразил в перевёрнутом, идеалистическом, виде, действительные отношения. И Ленин, материалистически «читая» Гегеля, т. е. выискивая в его построениях рациональное зерно, освобождая его от идеалистической мистико-идеалистической шелухи, переводя его на язык материализма, сразу заметил, что здесь есть глубокая мысль.
Таким образом мы видим, что обычные категории обычных буржуазных философий оперируют по сути дела с фантазмами, пустыми абстракциями, социально-генетически объяснимыми, но тем не менее пустыми. Процесса мышления нельзя понять в отрыве его от общественной предметной практики. Процесса мышления нельзя понять вне рассмотрения общественного бытия и общественного сознания. Процесса мышления нельзя, следовательно, понять из худосочных абстракций односторонне-взятой интеллектуальной функции, превращённой в верховное, философское «Я», которое иногда даже воображает, подобно сошедшему с ума пианино Дидро, что в нем разыгрываются все мелодии мира. Робинзонады, т. е. изолированные «Я», так же мало допустимы в качестве субъектов философии, как они недопустимы в области теоретической экономии. Марксизм изгоняет их и оттуда, и отсюда. А, следовательно, социология мышления является prolegomena[289] ко всякой действительной философии.
Глава ⅩⅩⅢ. О социологии мышления: б) «о способе производства» и «способе представления»
Но здесь мы переходим в область рассмотрения другой проблемы, а именно известного социоморфизма общественного сознания, т. е. к проблеме «способа представления» (Vorstellungsweise), который, по Марксу, соответствует «способу производства» (Produktionsweise).
Зависимость мышления от социальных позиций мыслящего, существование общественно-исторического «стиля мышления», «духа эпохи», «доминанты» и т. д. ощущались, как проблема, ещё в тех же тропах Пиррона, но не были выражены ясно. У Фр. Бэкона в его учении об «idola»[290] (idola tribus, idola theatre[291]) эта проблема уже была поставлена в довольно яркой форме, как учение о предвзятом общественном мнении или заблуждении, сквозь которое проходит всякое дальнейшее суждение. В новейшее время софистицированный марксизмом известный полукатолический философ Макс Шелер занимался специально проблемами социологии знания и в своей капитальной работе о социологически-определяемых формах знания и в своей капитальной работе о социологически-определяемых формах знания («Wissensformen») выработал даже целую таблицу господствующих идейных ориентаций, специфических, с одной стороны, для — как он выражается — «Oberklasse»[292] с другой — для «Unterklasse»[293].
Маркс, как известно, выставил положение о том, что «способ производства» определяет собою «способ представления». Под способом производства Маркс (Капитал, т. Ⅱ) понимает «тот особый характер и способ», каким соединяются «личные и вещественные» факторы производства.
Этот способ производства «различает отдельные экономические эпохи социальной структуры», отдельные «общественно-экономические формации». Под «способом представления» — ту идеологическую форму, в какую укладывается познавательный материал[294].
Эта зависимость не высосана из пальца и не представляет собой продукта априорного соображения. Эта зависимость есть реальный факт, и какое бы общество мы ни брали, мы видим в нём некоторые генеральные формирующие идеи, которые являются идеологическим рефлексом совершенно определённого способа производства, идеями-доминантами господствующего класса, носителя данного способа производства, а нередко и класса-антагониста, мыслящего в тех же общих формах.
С выделением частной собственности, раздвоением обществ на классовые противоположности и поляризацией классов, с раздвоением труда на умственный и физический труд, командующий и подчиняющийся дуализм материи и духа стал всеобщей формой мышления, всеобщим «способом представления», с его более конкретными вариантами, соответствующими различным типам классовых обществ, различным «способам производства».
Человек раздвоен на две сущности: душу и тело, дух и плоть. «Наше всё существо заключается в духе и теле; дух у нас вроде господина, в теле же мы имеем скорее раба» — читаем мы Саллюстия (De Calilinae coniuratione, Ⅰ[295]).
Душа — активное, командующее, целевое начало; тело — пассивное, инертное, страдательное начало. В период раннего родового строя, в эпоху первобытного анимизма, самая душа представлялась маленькой копией всего человека, в него вложенной, которая определяет его поведение. Потом она все более спиритуализировалась, превратилась в энтелехию, в невидимую и чувственно не воспринимаемую духовную субстанцию, противопоставленную материальному телу.
Мир точно так же раздвоен на два начала: мирового духа, бога, творца и зиждителя, или «первый толчок», или промысел, провидение, или все наполняющий собою неопределённый безличный дух. всеобщий принцип энтелехии, цель в себе,— во всяком случае активное, определяющее, командное начало; ему противостоит материя, нечто инертное, внешнее, пассивное, страдательное, повинующееся, грубое.
В этих формах вращалось по сути дела всё мышление. Они могли быть — и были — более антропоморфными, личными, или менее антропоморфными, безличными, но они существовали, как тип социоморфизма, как отражение основной черты раздвоенного общества, вся реальная жизнь которого была пронизана этим глубочайшим раздвоением. После того, что мы уже говорили, этот факт не кажется странным; если практика целиком проходит в этих формах, если они являются формой общественной бытия, то естественно, что они являются и формой общественного сознания, как сознанного бытия. Общественная структура для мышления оказывается чем-то похожим (при всей условности аналогии!) на структуру органов чувств — для ощущения. Ощущение есть и в индивидуально-биологическом, в чисто биологическом индивиде. Мышление — только в обобществлённом индивиде, в общественном человеке. Оно — «Abbreviatur», сокращённый слепок, обобщение общественной практики, проходящей в полярностях (речь идёт о классовых обществах — подчёркиваем это обстоятельство). Поэтому — в особенности с точки зрения господствующего класса и его «ideologische Stände» — человек раздвоен, мир раздвоен и даже понятие, как всеобщее, оказывается командующим принципом по отношению к единичному, в этом гипостазировании общего и его обожествлении — идеализм всех видов, а в образовании понятия в зародышевой форме, как определял Ленин, уж дана возможность идеализма. Она становится действительностью потому, что «фабриканты идеологии» мыслят в адекватных своей социальной позиции формах.
Рабовладельческие великие деспотии древности — Египет, Вавилон, Ассирия — были громадинами, внутренняя структура которых характеризовалась неимоверным пафосом дистанции между командующей теократической верхушкой и рабским основанием социальной пирамиды. И в соответствующих космогониях, как идеологии, отражался в своих основных чертах этот общественный строй, порядок. Можно даже проследить по эволюции богов эволюцию социальной экономической структуры. Представление Аристотеля о Космосе, на которое мы ссылались выше, разве не были слепком с государства Александра Македонского, с соответствующей «идеализацией» и «сублимацией категорий»?
Феодальные религии, начиная с западно-европейского феодализма и кончая, например, так называемым «кочевым феодализмом» монголов, разве не соответствовали полностью феодальной общественной структуре? Стоит, например, взять «Summa theoligiae» Фомы Аквината[296], с её иерархией «форм», чтобы сразу увидеть, что это есть слепок с феодальной общественной организации. Почему в феодализме бог носил обычно черты личного бога? Потому что феодальные отношения были открытыми формами личных зависимостей. Почему с переходом к капитализму бог спиритуализировался? Потому, что выступила, как структурная особенность общества безличная власть денег, власть рынка, его «стихия». (Разумеется, нигде и никогда не было «чистых» общественных типов, и поэтому в способах представления не было тоже абсолютной чистоты). Почему в настоящее время в странах фашизма совершается переход от категорических императивов, ниспосылаемых богом, как неопределённым «принципом», «субстанцией» и т. д. к иерархически построенному Космосу со ступенчато расположенными ценностями и с личным богом в главе, вплоть до Вотана, подкреплённого склоняемой во всех падежах Судьбой? Потому что «феодализации» капиталистических производственных отношений соответствует «феодализация» «способа представления» на общем кризисном базисе. Почему философия буржуазии от метафизики неопределённых категорий переходит к теологической мистике? По той же причине. Нетрудно показать, что элементы каторжного «корпоративного» государственного капитализма и монополий, характерные для фашистского «общества», переориентировали всю идеологию господствующего класса: всю науку, философию, религию. Центральной идеей, идеей-доминантой стала идея иерархического целого, с иерархией ценностей, как чинов и «сословий» (т. е. классов), с порабощением низших, как неполноценных. Мы уже достаточно убедились в этом на предыдущих страницах. Почему в СССР религия, как форма сознания, отмерла? Потому что уничтожена её социальная база. Почему в СССР диалектический материализм становится мировоззрением всех, всеобщим мировоззрением? Потому что здесь угасает классовое общество. Потому что теория объединяется с практикой. Потому что заполняется пропасть между умственным и физическим трудом. Потому что уничтожается тысячелетний дуализм общественной жизни. Если бы не было этих основных факторов, то никакие декреты не достигли бы своей цели и никакие бы мероприятия не смогли истребить привычного «способа представления», и та же религия процветала бы ещё долгое время.
Подчёркиваем особо ещё раз: речь отнюдь не идёт о том, что мировоззрение в целом и наука набиты одними слепками с социальной жизни общества в узком смысле слова; речь не идёт о том, что, например, теоремы геометрии суть отражения общественных групп, или что ботаника отражает в учении о вегетационном периоде классовую борьбу, или что номенклатура лекарств есть зашифрованная запись общественных ячеек. Такой взгляд и глуп, и туп, и ограничен. Речь идёт о стилевых моментах мышления, о таких формах, в которых оно движется в своём общественном масштабе, о таком способе представлений, который отнюдь не уничтожает самих представлений, как способ производства отнюдь не ликвидирует производства. Многообразен и велик мир, как объект познания. Многообразны его отражения, отражения этих бесчисленных моментов мира в его многоразличных связях и опосредствованиях. Но весь этот гигантский материал стремится уложиться в некоторые общие мыслительные формы, в способы представления, «особые способы» координации этих различных моментов, при чем дуалистическая концепция (в её различных вариантах) и вносит момент идеологического извращения действительных вещей, процессов и связей.
Неизвестен ни один факт (кроме СССР), когда бы господствующий класс в целом мыслил материалистически, т. е. и атеистически. Известны периоды, когда классы, стремящиеся к власти, на определённых этапах были настроены материалистически в лице своих довольно крупных фракций (энциклопедисты, например) — и это легко объяснимо. Известны многочисленные случаи, когда угнетённые классы своё мировоззрение формулировали в общих с угнетательским классам формах (ср., например, религиозную оболочку крестьянских войн и соответствующую идеологию всех фракций крестьян, ремесленников и даже подмастерьев). Известен случай, когда стремящийся к власти класс, складывает свою идеологию в формах противоположных и принципиально враждебных господствующему «способу представления»: это пролетариат, пролетариат, как носитель нового способа производства, социалистического способа производства, принципиально враждебного отживающему свой век капитализму.
