Сад Поммера

— Твой сын Яан всю зиму жил в волостной богадельне, у тебя, хотя ему никто не давал на это разрешения. Это нарушение всех правил и решений схода выборных, — зло поучает волостной старшина. — Поэтому мы решили выселить тебя из богадельни.

Солдат дергается на скамье, мускулы его лица делают странное, хватающее движение, как будто он хочет поймать ртом муху и тут же отказывается от своего намерения.

— Что же мне делать? — убито спрашивает Хендрик. — Куда же мне старому деваться?

— У тебя же сын извозчиком в Тарту, — напоминает Якоб Патсманн.

— В Юрьеве, — поправляет Кууритс.

Да, Тарту теперь и в дальнейшем зовется Юрьевом, как это стоит в высочайше данном распоряжении.

— У сына своя жизнь, — беспомощно бормочет Хендрик. — Как я поеду ему мешать? И что мне там, в городе, делать, чужие люди, чужой уклад. Нет, туда я не поеду…

— Как хочешь, но из богадельни ты должен перебраться. Чем раньше, тем лучше, — холодно произносит Краавмейстер.

— Почему же с этим такая спешка? — спрашивает Пеэп Кообакене.

— Пустим сразу же Притса Йоозика, — отвечает волостной старшина. — У него на прошлой неделе умерла дочь, старая дева. Жена у Притса умерла очень давно. Притс лежачий больной, ходит под себя; куда еще нам его девать? Надо договориться с каким-нибудь бодрым стариком из богадельни, пусть он ухаживает за Притсом, три рубля кладем, чтобы кормил и убирал. Иначе не выйдет.

— Злая штука эта жисть, — глубоко вздыхает Хендрик Ильвес. — Нет ничего хуже, чем садиться на шею другим. Пока сам руками шевелишь, еще живешь…

Действительно, теперь-то он вольная птица со своей медалью за храбрость и маленьким ящиком, где у него и дратва, и шило, и штык… Прошение, посланное в Тарту господину комиссару, совсем не помогло… Сын-извозчик — грубиян, другой сын, батрак на хуторе, сам без постоянного места, он то на этом, то на другом хуторе. Да и какой хозяин захочет взять батрака вместе с его старым отцом?

Краавмейстер роется в нагрудном кармане, там шелестит бумага — жалоба на Поммера.

— Возьми Хендрика Ильвеса в школу на квартиру, — говорит он. — Пока, а там будет видно. У тебя школьная комната летом пустует.

Пока, а там видно будет? Нет, Поммер не согласен.

— Законом запрещено, чтобы чужой человек летом жил в школьном доме. Как же я смогу отвечать за дом, если в нем живет чужой?

— Каким законом запрещено-то? Если и есть такой закон, то школа принадлежит все-таки волости и волость может временно принять другой закон.

— Поммер, будь христианином, куда этому Хендрику деваться, — вставляет скотник. — Дай моему сверстнику кров.

Хендрик тоже оживает, хотя он уже полностью препоручил свою судьбу на усмотрение милостивого бога и схода выборных. Вернее же — наоборот, выборных и бога.

— Я человек тихий, не кричу и не шебуршу, починю тебе не одну пару башмаков бесплатно или из обрезков сколочу загон для свиньи…

— Это я и сам умею делать, — бросает Поммер.

— Возьми, Поммер, выручи волость из беды! — просит и помощник волостного старшины Патсманн.

— Я покажу тебе на большой карте все места, где я воевал с супротивниками царя, — обещает Хендрик. — Я расскажу тебе о Турции, пока захочешь слушать… И о русских князьях.

Князья учителя не интересуют, но Турция — да. География — его слабость, география и географические карты.

— Я могу и дрова колоть, — продолжает старый лейб-гвардеец, заметив, что лицо учителя смягчилось.

— Если бы они были! — вздыхает Поммер.

— Как же так нет, — удивляется волостной старшина. — Волость привезла тебе весной три сажени дров.

— Надолго ли их хватит, если стены продувает ветер, не держат тепла.

И тут вернулись к тому, с чего начали.

— Дело решено, — твердо говорит Краавмейстер. — Ты, Хендрик, сегодня же переберешься в школу и останешься там, пока волость не найдет тебе другую квартиру.

Писарь делает пером лихой росчерк на волостной бумаге.

Вскоре волостные выборные, Поммер и Ильвес прикладывают руку к бумаге с решением. За Кообакене, как всегда, делает это Якоб Патсманн.

Люди собираются идти по домам. За окном ярко светит солнце. Только что распустились кусты смородины под окном, зеленеют побеги трав. Кообакене после волостного зала во всю распахивает кожух.

На дворе волостной старшина дружески берет под локоть старого Хендрика и говорит полушепотом, чтобы старик шел в трактир, ему надо поговорить со старым солдатом.

Старый лейб-гвардеец, польщенный, поворачивает к трактиру.

Поммер идет домой, размахивает руками, сердито кашляет и трогает рукой бороду. Новый квартирант совсем не по душе ему. От этого бродяги и пьяницы винная зараза проникнет и в школу. Ведь школа только чуть в стороне от трактира, через перекресток. Как часто доносится в класс пьяный гомон пьющих хуторян, и он бессилен против змия. Будь у него голос, схожий с иерихонской трубой, и то не осилил бы. Дети, молодые восприимчивые ростки, разве мало слышат они пьяный гвалт отца или братьев, чтобы даже здесь, на малом клочке нивы просвещения, в их уши снова и снова заползала бессмысленная пьяная дурь.

Кристина стоит во дворе, держа руки под чистым передником, и ждет мужа.

Крыжовник за домом выпускает листья. Поммер на мгновенье останавливается и смотрит. Хорошо стоять вечером в юрьев день возле кустов, подставив нежным лучам солнца свое восточно-балтийское лицо.

— Яан! — вдруг восклицает во дворе Кристина и в отчаянии машет руками.

Поммер не понимает, что хочет жена, что с нею такое, но в ту же минуту он инстинктивно оборачивается. По дороге в его сторону мчится пестрый пес, поджав хвост.

Неужели бешеный?… Кто его знает?

Школьный наставник быстро осматривается. Прихожая трактира пуста, только лошади волостных выборных тупо застыли у изгрызанной коновязи.

Убежать и скрыться он уже не успеет.

Поммер и собака, на большаке двое, око за око, зуб за зуб, как два враждебных мира.

В последнюю минуту учитель одним движеньем отрывает от своего забора жердь и смело выходит навстречу бродячему псу.

Увидев жердь, собака свирепеет, глаза ее зло блестят, сверкают зубы. Если пес и не был бешеным раньше, то сейчас он наверняка взбесился.

Поммер уже не молод, его движенья не столь быстры и легки, как в юности, когда он мог ловко вскочить на лошадь с самой высокой холкой или двумя-тремя меткими ударами повалить в трактире или на ярмарке какого-нибудь бахвала, так что тот не успевал сосчитать до трех.

Человеческими и лошадиными уловками сейчас не обойтись. Против собаки нужны собачьи уловки.

На мгновенье собака замирает на месте, глаза ее неподвижны — будто под желтым пеплом.

Школьный наставник уставился на своего врага. Пес был чужой, пестрая пастушечья собака, должно быть, дворняжка кого-нибудь из хуторян. А то разве она шлялась бы по большаку и ярилась на встречных?

Поммер должен уметь все, смело выступать против всякой тьмы и злобы. Должен он справиться и с бешеной собакой. И такое важное дело нельзя оставлять на усмотрение волостного полицейского, который восседает в трактире в господской комнате.

Дубинка свистит в воздухе.

Первый удар пролетает почти мимо. Шест лишь слегка касается песьей головы, сотрясает ее безумные мысли и убыстряет их ход.

Поммер снова вскидывает орясину, чтобы влепить удар собаке между глаз, но не успевает он это сделать, как животное рыча кусает его в руку. Собака ведь кусается без спросу.

Поммер пятится назад и замахивается, чтобы вновь ударить. На этот раз шест попадает на крестец собаки. Дворняга, скуля, хрипя и исходя слюной, валится на задние лапы. Скребя дорогу когтями, дрожа и передвигаясь вперед передними лапами, она приближается к учителю и снова с рычаньем нападает на него.

Зло упрямо и изворотливо.

Поммер борется с собакой как Калевипоэг с бесами. Руку жжет резь, от напряженья и страха на морщинистый лоб стекает пот, но победы еще не видать.

Новые удары сыплются на голову пса.

Со стуком, будто череп у него каменный.

Будто голыши падают в телегу.

Будто гудят своды подвала.

Лошади беспокойно фыркают у коновязи и мотают головой. Словно чуют волка. Гнедой Кууритса встает поперек другим, рвет узду и ломает оглоблю. Он, пожалуй, гораздо проворнее своего хозяина.

Поммер, отчаянно нанося удары, отступает к дому. Все звонче звучат удары дубинки. Лоб собаки гудит будто медный котел.

Кристина стоит на дворе и испуганно смотрит, как бьется ее муж.

Дверь трактира отворяется, и появляется тыквоподобная голова госпожи трактирщицы. Поммер видит все это как в тумане. Он отступил уже до самых ворот школы. Неподвижный, подернутый желтым пеплом взгляд бешеной собаки уставился в лицо деревенского просветителя.

Дубинка учителя вдруг ломается. Вот ведь и забор тоже стар и трухляв. Теперь Яан Поммер совсем без оружия, совершенно беззащитен перед страшным чудищем.

К счастью, он успевает протиснуться в ворота и закрыть их за собой. Он спасен. Собака с рычаньем скребет рейки ворот, затем оседает, скорчившись, на дорогу.

Учитель быстрым шагом, не сказав жене ни слова, проходит в комнату. Из руки капает кровь. В комнате он берет коробку с угловой полки, прижимает ее к груди, поддевает крышку и сыплет на кровоточащую рану порох. Затем проходит в кухню и просит Кристину поджечь порох на ране спичками.

Ну вот и все, что он может сделать дома.

Теперь поскорее запрячь лошадь и — к приходскому доктору, от него же — в Тарту или даже в Петербург, в Пастеровский институт! Где это видано, чтобы школьный учитель впадал в бешенство.

Бешеной собакой больше и не пахнет, за воротами пусто.

V

В то самое время, когда Поммер сражался на безлюдном большаке с бешеной собакой, как с воплощеньем неминуемого зла, на него точили зубы и в другом месте.

Этих противников нельзя было, правда, назвать псами, да еще бешеными, но они тоже собирались искусать его до боли.

В трактире Вехмре продолжается сход выборных. Солнце садится, небо розовеет, лошади беспокойно переступают с ноги на ногу, но волостные мужи никуда не спешат.

Они сидят тесно, плечо к плечу, за столом, как заговорщики, враги императора, о которых может рассказать Хендрик Ильвес, потому как он наслышался обо всяких супротивниках. Сам лейб-гвардеец сидит на аляповатом стуле, в стороне от других, стройный и прямой, как верстовой столб. Он под мухой и — блаженствует.

Самое время приступать к делу.

— Господа волостные выборные! — с разгоряченным лицом начинает Краавмейстер. Его взгляд мельком пробегает по лицу Ильвеса, и он прибавляет без особой охоты: — И прочие господа!

Сегодня в игру втянута политика, и единожды в жизни волостной старшина может повеличать господином и волостного нищего. Ведь Хендрик знает государственный язык, а писарь не идет в счет, он человек противного лагеря.

Гомонящее общество затихает. Кажется, старшина хочет что-то сказать. Каким бы ни был сход выборных, но власть он уважает. Тем более в трактире, когда старшина выставляет на стол штоф водки.

Поколе не съеден сыра круг, дотоле и друг. И Краавмейстер пока что на троне.

— Мужики! Мы последние дни проводим в любезном для нас месте. — На лбу старшины сверкают жемчужины пота, как будто и он сражался с бешеной собакой. Он делает многозначительную паузу, чтобы затем еще серьезнее прибавить: — Вехмреский трактир будет закрыт.

— А приказ уже есть? — спрашивает Якоб Патсманн.

— Еще нет, но к тому все идет.

— Почему бы не идти, ежели ты сам послал прошение губернатору!

— Разве я послал… — Волостной старшина сердится на то, что помощник сбивает его.

— Как же не ты, ежели твоя подпись первая, — возражает Патсманн.

— Подпись-то моя, потому как я волостной старшина, но разве я всполошил волость и разжег хозяев, что, мол, водочная чума разоряет наши хутора и губит силы народа… Я спрашиваю, кто тот человек, кто это сделал? Кто был тем, из-за которого закрывают наш любезный господский зал?

Мужики смотрят на него хмельными верноподданническими, услужливыми взглядами.

Входит в залу трактирщик и ставит на стол штоф водки.

— Это Поммер, — говорит он.

Разумеется, и на этот раз виноват Поммер.

Краавмейстер достает из-за пазухи долго шелестевшую там злополучную бумагу и оглядывает людей.

— Господин Ильвес, — говорит он и, качнув головой, делает знак отставному солдату.

Отставной лейб-гвардеец весь сияет. Он видел двух русских императоров, правда, одного за полверсты, и в Турции получил медаль на грудь, но «господином» его зовут все же лишь в трактире родной волости.

Знание государственного языка делает его господином.

Он вытягивается и с готовностью радостно смотрит на волостного старшину. Только дайте ему ручку с пером, он-то знает, как писать. Уж этот «господин» знает, в этом не может быть сомнений.

Волостные мужи ждут, чтобы потом подписаться.

Единственное, что может повредить этому Поммеру, — это бумага. Змеиный яд и порох на него не подействуют. Быть может, немного подействовали бы серная кислота или Бисмарк, но откуда их взять. Наша маленькая бедная волость — и так далее.

Так что — одна лишь бумага с подписями.