Сад Поммера

Да нет, кто же этого хочет, никто не ратует за тьму, как-никак идет последний десяток девятнадцатого века. Их беспокоит только, что Поммер как будто ест эти стекла вместо хлеба. Откуда бедной маленькой волости брать на них деньги?

Целый рубль за стекло, нет, это много.

И снова посеяно сомнение.

Неужели этих стекол вообще так много было нужно, кто же их побил?

Поммер ничего не может показать или доказать.

Если он не может объяснить, доказать такие простые вещи, как же он вообще что-либо доказывает, особенно детям, которые во много раз моложе этих волостных мужей.

Далее если бы он положил сюда, на этот стол, осколки, никто ему не поверил бы. Что скажут осколки всем этим мужам, которых уполномочила судить да рядить маленькая бедная волость?

Парламент от шестидесяти семи хуторов.

Поммер еще пытается объяснить, но это напрасный труд, — кроме Пеэпа Кообакене, никто его не слушает. Но у Кообакене нет своего, унаследованного хутора, потому много ли стоят его слова?

Да и что может он сказать? Повторить опять старое, что он-де любит всей душой свет, потому как северная зима длинна и темна, а в хлеву всегда полумрак? Будь это в его силах, он накупил бы воз стекол, так что школьному наставнику хватило бы надолго. Да, взял бы он свою навозную телегу, очистил бы как полагается, настлал соломы, чтобы стекла не испачкались.

Пеэп усмехается.

Сход выборных минует вопрос о стеклах для ламп, оставив без внимания квитанцию Поммера, и приступает к стеклам для окон.

Сегодня день стекла, «стеклянный» юрьев день, если можно так выразиться.

Девять серьезных, богобоязненных глав семей, в том числе и тщедушный писарь, застревают в вопросе об оконных стеклах.

Уж не хотят ли они в апрельских сумерках тихонько постучаться в окно к какой-нибудь пригожей деревенской девушке?

Еще бы! От этого отказался бы, наверно, только старый Кообакене.

А что бы сделал Яан Поммер, суровый учитель?

Об этом следует подумать.

Что если бы весь сход выборных, во главе с ражим красномордым волостным старшиной, пошел на гулянье к девушкам? По росистому лугу, к первозданно пылающему закатному небу, в домотканых штанах, засученных выше колен, побритый, с волостным старшиной при его бляхе с цепью на шее. По велению бурлящей крови. Через пригорок, где, как земля обетованная, светится оконце Маали или Эллы. И в конце вереницы плелись бы вечно сонный Кууритс и писарь со своей трясучей головой… Ступайте тихо, чтобы не проснулись собаки! Волостной старшина предостерегающе помахивает перстом…

Еще два рубля сорок копеек. За оконные стекла Поммеру.

Рука писаря с квитанцией повисает над столом как вопль о помощи.

Один из выборных, Юхан Кууритс, сладко зевает. Пора национального пробуждения прошла, ничто не тревожит его сна. Разве что гомон выборных; как говорится, нашла коса на камень.

Что? Как так? Почему волостные деньги столь щедро сыплются в карман Поммеру?

Пусть школьный наставник приведет свидетелей, кто разбил названные окна. Зимой, когда Поммер очередной раз просил здесь вспомоществование, сход выборных позволил вставить только два новых стекла.

Поммер не согласен. А кладовка, спальные комнаты, нужник! Нельзя же там передвигаться ощупью. Дети, приехавшие издалека, целую неделю живут в школе, это их дом, нельзя их держать в темноте, и забивать окна досками нельзя.

Кообакене снова ерзает на скамье, ему жарко, надо бы снять полушубок.

Да, все свет, все тот же свет.

Были худые времена, когда дома стояли темные, все в дыму, ни окна, ни трубы. Теперь и то и другое давно уже есть, но служители тьмы хотят заделать окна. Старый скотник рассержен. Даже помещик без звука ставит в батрацких домах новые оконные стекла, даром что он враг света и эстонского народа.

Волостной старшина бьет кулаком по столу. Тихо!

Пусть сам Поммер расскажет по порядку, может ли он объяснить, как разбились эти стекла. Назовет ли он поименно — тех, кто это видел?

Школьный наставник удивлен. Дети видели, жена тоже.

Дети не в счет, они несовершеннолетние и не могут быть свидетелями, говорит волостной старшина.

Но это же не суд.

Нет, конечно, это сход выборных, не суд, но когда-то ведь необходимо дознаться правды, вывести ее на белый свет. В школьном доме есть и еще одно окно, потаенный глазок школьного наставника, пробуравленная дыра. Не туда ли вставлены остальные стекла, те, которые волостное правление не заказывало зимой? Пусть Поммер помнит, что этот глазок сделан самовольно, из волостного бюджета на него не определено ни копейки. Если Поммер не в силах воспитывать детей достойными людьми, не подглядывая за ними исподтишка, не должна же из-за этого страдать волость. Закон ясно говорит, что школьный наставник пусть нанимает себе помощников за свой счет.

Наша волость маленькая и бедная.

Так-то — сход выборных застрял в оконном стекле.

— Утвердить! — вдруг рявкает в гуле голосов Якоб Патсманн. До сих пор он сидел смирно, но вот не выдержал; разговор о стекле осточертел ему до смерти.

Его слова подливают масла в огонь. Волостные представители кричат чуть не в голос.

— Ежели тебе деньги девать некуда, утверждай! — орет Краавмейстер.

И всегда-то деньги причиняют им головную боль. Два предыдущих волостных старшины ушли из-за больших растрат. Волость уже не первый год таскается с ними в суд, требуя возврата денег.

«Маленькая и бедная волость» судится со всеми — даже до самого Сената доходит. А суд тоже стоит денег.

Выборные что-то объясняют наперебой, но рука писаря снова поднята, и в ней — квитанция за стекла.

— Два стекла оплатить! — наконец машет рукой волостной старшина, и бумажка падает на ворох других.

Плата за керосин?

Поммеру еще в прошлом году было сказано, что керосин он должен оплачивать из своего жалованья. Это решение схода выборных, оно внесено в книгу протоколов.

Писарь Хырак с готовностью берет толстую, густо исписанную черными чернилами книгу. Вот, смотрите, здесь стоит 27 июня прошлого года.

Писарь читает и, потупившись, замирает. Решение есть, но о Поммере и керосине ни слова. Хырак потирает лоб, он у него высокий и сухой, излучает свет. Лоб будто у пророка, он светился бы даже в темноте, если бы натереть его, скажем, тонким слоем фосфора.

Человек среди бумаг, моли и забот непременно должен излучать свет. Это же местный мудрец и летописец, который знает три языка.

Волостной старшина становится все беспокойнее, вот он тянется через стол к книге протоколов.

— Разве не было сказано Поммеру, что этот год он должен покупать керосин из своего жалованья? — спрашивает писарь, крепко вцепившись обеими руками в книгу протоколов, будто в кусок хлеба.

Впрочем, так оно и есть.

— Деньги за керосин всегда начислялись сверх жалованья, — произносит Поммер.

— Это было тогда, когда волость была богаче, — сердито бросает волостной старшина.

— Когда она была богаче? — спрашивает учитель.

Этого никто не знает, всем только кажется, что такие времена когда-то были.

— Жалованья за этот год я еще и не видел, ни копейки, — сообщает Поммер и с достоинством закручивает усы. — Не знаю, на что мне покупать керосин. Будет видно, когда достопочтенное волостное правление выплатит мне полностью жалованье за прошлый год… Неужели мне жаловаться в суд?

Лицо Краавмейстера наливается кровью. Этого еще не хватало!

— В прошлую осень ты топил школьными дровами свою ригу, — говорит он, чтобы только замять разговор о жалованье.

— Топил ольхой, которую мне позволили рубить.

— Ольху можешь брать, это подлесок. А деревья побольше не трогай, они принадлежат волости.

Что это за власть такая, ежели она не решает даже очевидных дел? Выборные не для того поставлены, чтобы тупо взирать друг на друга, а чтобы действовать. Волостной старшина хотел бы услышать мнение собрания. Как считает, например, выборный Кууритс?

Кууритс моргает сонными глазами, вопрос слишком неожиданный для него, и он невольно робеет. Но не ответить нельзя, коль спрашивает сам волостной старшина.

Кууритс думает, его загорелое лицо напряжено, взгляд упирается в пол.

— Давайте лучше оставим это дело на другой раз, — наконец решает он. — Сейчас пока что день долог и школьники распущены по домам, все равно Поммеру керосин не нужен.

А не собирается ли сход выборных тянуть волынку? Так и осень наступит, ежели они будут долго волынить. Если нет ни керосину, ни денег, то пусть волостное собрание выделит двух дюжих мужиков с большими длинными ломами, которые удержали бы солнечный шар на горизонте, пока он, в школе, не закончит вечерний урок.

Даже Пеэп Кообакене не сторонник таких шуток, хотя он трезвенник и демократ. Он огорченно пожимает плечами, — разум да осенит всех и вся. Волостные выборные тоже люди, и зачем прохаживаться насчет света, это же божье светило, оно и кормит нас и одевает.

Сход выборных желает сделать перерыв, некоторые из мужчин уже нащупывают трубку в кармане.

Однако Поммер еще не закончил, в некотором смысле было бы вернее сказать, что он только начинает.

— Почтенный сход выборных, — говорит он. Волостные мужи удивленно прислушиваются: что ему еще надо? — Несколько лет назад в Яагусилла приехал человек со шпагой, из Тарту, начальник уездной полиции, он проверял состояние школьных помещений. Знают ли достопочтенные мужи, что тогда случилось? Начальник полиции тщательно осматривал школу и только качал головой. Выходя из классной комнаты, он вытащил шпагу из ножен и проткнул ею стену. «Вас ист дас, майн херр?» Такой истлевшей и трухлявой была стена школы тогда, но с тех пор прошло много лет. Полицейский начальник запретил заниматься в такой развалюхе и потребовал выстроить новое здание. Но потом наступила смена власти, произошла школьная реформа, и все забылось…

Лицо Краавмейстера заливается краской. Все это штучки школьного наставника, он разжигает их, выборных.

— Волость должна построить новую школу, — заканчивает Поммер при общем молчании.

— Ни я, ни кто-либо из выборных не возражает, школьный дом старый и дряхлый, — отвечает волостной старшина своему старому учителю. — Он и выстроен не под школу, это старая хуторская постройка… Но знаешь ли ты, что волость избрала для решения дела всех этих мужей… — Краавмейстер показывает рукой на горбящихся на скамье людей. — И меня тоже. Мы сами знаем, как и что решать.

— Если вы знаете, почему не решаете? — подзадоривает Поммер.

Старый Кообакене одолел жару, он поглаживает полу своей шубейки и выступает в защиту учителя, он один в волостном парламенте образует демократическую оппозицию.

— Денег нет, это да, так и этак, все это правда, — говорит он, и никто еще не знает, куда он гнет. — В моем роду мой сын первый выучился читать. Кто его учил? Поммер, этот самый Поммер, который сейчас сидит здесь и жалуется: стены школы прогнили, надо благодарить бога, что они еще не свалились ни на чью голову. Почему мы отталкиваем просящую руку учителя? Это наша собственная рука, а мы над этим гогочем как неразумные отроки. Школа нужна для всей волости, а не Поммеру, его дети уже все вышли из школьного возраста. Вы говорите, что нет денег. Денег на белом свете никогда нет… Вот, например, у тебя, Юхан Кууритс, есть деньги? — Скотник вдруг резко оборачивается к выборному.

Юхан не слышит, он дремлет.

— Сейчас, да? — просыпаясь, оторопело спрашивает он.

— Денег нет у меня, нет у Краавмейстера. Если бы они у него были, он бы выстроил себе новый крепкий дом, но нет… Денег нет и у помещика, это я точно знаю. Но пусть их нет! Будь у нас добрая воля выйти из тьмы на свет. Разве только деньги помогают человеку выйти на свет, помогает и усердие. А усердие у нас не должно оскудевать. Мы почти семьсот лет были под баронским гнетом и во тьме, совсем как картошка в подвале, и ни один луч света не будил ни один росток. Но свет приближается с каждым днем, и чем раньше мы построим себе новый школьный дом, тем скорее придем к цели. Вот мой сказ.

Люди слушают Пеэпа внимательно, только Юхан Кууритс снова впадает в дремоту.

Волостной старшина сердито молчит.

Плохо ли говорить какому-то Кообакене или Поммеру! Одного кормит мыза, другой на содержании у волости, хотя волость и сейчас будет еще в долгу у школьного наставника, если дела пойдут так же худо, как шли до сих пор.

Но кто знает, вдруг волость и перестанет быть в долгу перед Поммером и будет ему благодарна лишь за то, что он посадил и взрастил сад… Краавмейстер едва заметно посмеивается. В кармане у него одна совсем необычная бумага.

А разве это к добру, если у волостного старшины в нагрудном кармане такая бумага, какую он не покажет любому и о существовании которой любой и не должен знать?

Из богобоязни и верноподданничества, отчасти из-за ущемленного самолюбия ученик идет против учителя.

Впрочем, еще не время, надо подождать.

— Сейчас о строительстве новой школы не может быть и речи, — говорит он заносчиво. — Позовите Хендрика Ильвеса!

Поммеру пора уходить, но волостной старшина останавливает его движением руки.

— Не уходи, ты нам нужен.

Учитель резко останавливается. Странно, что он вдруг понадобился Краавмейстеру. Неслыханное дело! Обычно все было наоборот.

Входит старый солдат, он высокий, прямой, сухой как посох божий.

Волостные мужи морщат нос, от одежды старика удушливо тянет прелью. Удивляться тут нечему; старик одинок, кому о нем заботиться; но сходу выборных от этого не легче.

— Садись, — приказывает волостной старшина.

Солдат послушно опускается на скамью рядом с Кууритсом. Запах, идущий от соседа, перебивает сон волостного выборного.

— Мы со сходом выборных обсудили записки обследования крестьянским комиссаром и уездным доктором, — официально и громко вещает Краавмейстер: старый гвардеец туг на ухо, — и находим, что ты человек мастеровой, сапожничаешь, а летом даже помогал строить дом Ааду Парксеппу…

— Да, помогал, это верно, — радостно отзывается солдат. — За две недели заработал почти четыре рубля.

— Вот видишь, это выходит почти тридцать копеек в день… У тебя два вполне трудоспособных сына, один в батраках, а другой извозчиком в Тарту. Не так ли?

— Так точно, господин волостной старшина, — не моргая, отвечает старик браво, как когда-то его учили в армии.

— Сыновья зарабатывают достаточно, чтобы содержать тебя, старого отца, к тому же ты прирабатываешь и сам. — Краавмейстер делает паузу и продолжает сурово: — Мы решили не давать тебе никакого вспомоществования от волости. У нас есть старики, у которых не осталось никакого кормильца и которые сами уже не в силах пошевелить пальцем.

Веселый задор, готовность отвечать гаснет на лице Хендрика. Он не ожидал такого оборота. Но это еще не все.