Сад Поммера

Да, но что будет переводить Ильвес?

Сход выборных спорит, хотя языки мужей будто завязаны узлом, глаза красные. Наиболее спокойный среди них — господин Змий, он все убывает в штофе. Трактирщик подносит новый штоф, ему ничего не жалко, когда на карту поставлено будущее трактира. Он самый яростный противник Поммера, но пока что остается в тени.

У Ильвеса в руке ручка, сейчас он всесилен, во всяком случае сильнее, чем когда-то с оружием, в Турции или где бы то ни было. Трактирщик отодвигает посуду, на важных бумагах не должно быть ни одного пятна.

Якоб Патсманн украдкой уходит. Делает вид, что идет по нужде, и не возвращается. Что мешает ему уехать, дорога свободна, бешеный пес пропал, и вечер пока что светлый.

«Школьный наставник Яагусилла Яан Поммер не печется о делах веры», — читает Ильвес текст на мятом листе бумаги, проводит языком по губам и думает, как бы переложить это на русский язык поглаже. Ведь многое зависит от стиля — дадут ход прошению или не дадут.

Все рады стараться.

«…и не учит детей на уроках пения церковным песням, которые воспитывали бы их верными христианами, а учит только песням «Птица кроткая, ворона» и «Когда еще я молод был», которые песни несурьезны».

Весьма внушительные обвинения.

Однако Хендрику приходится туго. Он не знает, как звучит на государственном языке «кроткая». Человек и так, и этак склоняет свою старую, повидавшую белый свет голову, высовывает кончик языка и пучит глаза на штоф с водкой. Но на тусклом боку бутылки ничего не написано, или, если и написано, то ни о какой кротости там речи нет.

Юхан Кууритс первый замечает предродовые муки отставного лейб-гвардейца и пододвигает к нему стопку с водкой. Если водка помогает от всяких прочих бед, то уж при переводе — тем паче.

Но Хендрик не дает себя смутить огненным зельем, пыхтит еще долгое время, прежде чем выводит на бумаге: «варона, благоротная птица».

Так он благополучно минует это трудное место. На мгновенье в его голове мелькает мыслишка: что если заменить «ворону» на «орла»! Это оправдало бы в глазах начальства позицию Поммера. У Хендрика нет ничего личного против учителя, к тому ж у Поммера он с сегодняшнего дня на постое.

Далее следует самое веское в письме место.

«Поелику он, Поммер, очень скудно знает государственный язык и у него нет свидетельства об образовании, где было бы четко подтверждено, что Поммер изучал русский язык, посему изучение государственного языка находится в волостной школе в жалком состоянии и школьный наставник, который не умеет должным образом выговаривать шипящие русские звуки, смешивает в одно много слов, порождая среди детей сумятицу, посему многие слова и понятия, как например, «жук жужжит», звучат в ушах эстонца даже как непристойные, невежливые выражения, что вовсе не идет на пользу распространения государственного языка…»

И так далее и так далее.

Что касается государственного языка, то хоть в этом отношении Поммеру теперь не поздоровится.

В самом конце еще вставляют, что учитель часто наказывает детей безвинно и сечет их до посинения. Естественно, волостной старшина имеет в виду своего Юку, других примеров у него нет. Но кто знает, может, ему вспоминаются и те порки, какие он сам изведал дома и в школе, когда не мог выучить пяти глав из катехизиса.

Ученик подставляет ногу учителю.

Мужики подписываются. Как родители, а не как волостные выборные.

И трактирщик среди первых, хотя у него и нет детей.

Пусть господин инспектор все проверит и подумает, что делать с таким школьным учителем, как Поммер.

Волостные мужи до капли выпивают свои стопки, встают из-за стола, подбрасывают Краавмейстера в воздух и кричат: «Гип-гип, ура-а!». Это нелегко — подкинуть такую тушу, но волостной старшина чувствует себя на седьмом небе.

Хендрик Ильвес приходит в школу в темноте, держа свой ящик. Поммер еще не вернулся от врача. Кристина затопила баню, согрела воду и первым делом посылает в баню старого лейб-гвардейца. Долго плещется он теплой водой, основательно скребет себя и затем появляется в школьном доме, чистый и помолодевший, в старой посконной рубашке, которую дала ему Кристина. Ощущая блаженство и уют, сидит он на скамейке в школьной комнате, пока Кристина не приносит с чердака мешок с соломой и устраивает ему постель перед печью.

И вскоре усталый старик засыпает на своей новой квартире и спит сном праведника.

Каков он и есть. Или, может, что-то не так?

VI

Как только деревья оделись в листву, учителева собака по кличке Паука стала бегать на станцию встречать поезда. Она давно уже взяла себе такую манеру и чуяла поезда, никогда не смешивая пыльный товарный с пассажирским, на котором мог приехать из города домой кто-нибудь из детей Поммера, чьи запахи у нее застряли в носу еще с тех пор, когда она была щенком. На перроне она усаживается на одном и том же месте, под зеленой таволгой, лапы вместе, значительно и с достоинством, сверкая гладкой черной шерстью, даром что породы она самой простой. Сидя там, она все видит и все схватывает, запоминает. Когда никто не сходит с поезда, она, едва поезд уйдет, семенит по пыльной дороге домой, волоча хвост. Ее прогулки на станцию чаще всего заканчиваются впустую, потому что у детей Поммера в городе много дел.

Но однажды вечером Паука замечает, как из вагона выходит молодой человек с редкими усами. Собака сходит со своего обычного места, радостно скулит и несется к приезжему. Это свой человек, от него пахнет Поммером.

Таким образом дом для Карла Поммера, ученика Тартуской семинарии, начинается еще на станции, где поезд останавливается лишь на минутку. Затем следует вечерняя дорога домой между нивами и рощами, с длинными тенями и заходящим солнцем, с собакой, весело бегущей впереди, важно задрав хвост.

И утром на троицу, когда роса еще сверкает на траве и листьях, сквозь открытое окно веет в кухню запахами сирени и нагретой солнцем деревянной стены, Карл усердно уминает блины с медом и молоком. Собака сидит на задних лапах под столом, положив морду на колени молодому человеку, слушает и ждет, что и ей перепадет кусочек.

— Карл, скажи, ты наелся? — заботливо спрашивает Кристина. Ей кажется, что сын в городе ужасно похудел.

Карл бурчит недовольно: да, конечно, он же навернул сейчас целую стопу блинов!

Поммер бросает на жену осуждающий взгляд: разве Карл все еще младенец, скоро сам станет учителем, сам знает, сколько ему есть!

Кристина начинает прибирать со стола.

Мужчины выходят из дому, прихватив картузы, хотя могли бы в такой теплый день обойтись и без них.

— Мама, пойдем с нами! — говорит Карл.

— Мне незачем, у меня дел много, — отказывается Кристина, а самой приятно, что сын ее позвал.

— Ну, пойдем, мы ненадолго, — не отстает сын.

Кристина все еще отнекивается, но когда ее зовет и муж, а сын говорит: «Опять все вместе побудем, как бывало», — она соглашается, ставит посуду на край плиты, в ряд, и скрывается в задней горнице. Когда Кристина возвращается с подаренным дочерью цветастым шелковым платком на голове, она вновь молода, проворна и по-своему привлекательна.

Карл зовет Пауку. Собаке не надо говорить дважды, и в ее старых костях весна пробудила тревожные, беспокойные импульсы.

Миновав погреб и баню, они поворачивают на поле. Паука бежит впереди, устремив расширенные ноздри на юго-восток. За нею уверенным шагом идет Поммер, затем сын, и последнею ступает Кристина. Порой, когда кто-нибудь сходит с узкой тропы на поле, эта цепочка перемещается, а то и вовсе распадается.

Они счастливы, что идут по знакомым местам, идут все вместе. С каждым годом такие прогулки все реже. И все-то спешат дети, будто их огонь подгоняет. У старших дочерей свои семьи, Анна сердится на отца, да и Карл не так уж часто наезжает в отчий дом. Только в каникулы или по государственным праздникам. Поммеру было бы по душе, если бы сын после семинарии приехал на учительское место в Яагусилла. Здесь и родной дом, и народ знакомый, сорок два школьника, сам Поммер ушел бы с должности, заботился бы о лошади и корове. Сыну было бы легче. Карл по своему образованию мог бы, конечно, рассчитывать и на приходскую школу, да кто знает, в наше время нелегко найти такое место.

Школьный участок в Яагусилла маленький, да и земля не так уж хороша: песчаная и глинистая, местами надо бы прорыть канавы. Здесь встречаются всякие почвы. Земля не восполняет вложенного труда сколько-нибудь обильно, скорее напротив, но она завоевана тяжким трудом, освоена, и другого такого клочка земли нет больше у Яана Поммера под солнцем. А в прочие светила он не верит.

Есть на белом свете одно солнце и одна жизнь.

Но Поммеров — двое, молодой и старый, остальные — дочери.

Дорогóй молодой Поммер поглядывает на отца.

Есть мужчины и с более широкими плечами, чем у его отца, есть такие, что и волосы у них погуще и голова продолговатее, но что из этого. Яан Поммер — его отец, пронизанный строгостью и таблицей умножения, — таким помнит его сын еще с люльки. Звезд с неба он не хватал, но хлеб у него всегда на столе. Даже мед и ветчина бывают, понемногу, однако ж есть все.

Карл чувствует, что спина отца защищает его и сейчас, когда он вылетел из родного гнезда. Хотя никто ему не угрожает и прямой опасности вроде бы тоже нет. Но чем образованнее человек, тем больше опасностей его подстерегает, опасности лезут в двери и окна, образование само — опасность.

Даже опаснее опасности.

Карл задумчиво смотрит на отцову спину и на большие березки на выгоне, чей шелест он слышит порой даже во сне в городе, будто они выросли там, на каменистом дворе шириной в ладонь, а не в далеком Яагусилла. В городе шорох берез заменяет ему широкую, как щит, спину отца.

До чего же здесь красиво.

— Один учитель говорил нам, что через пятьдесят лет все эстонцы будут носить рубахи навыпуск, танцевать в поле на русский лад и петь «Дубинушку», — вдруг говорит Карл.

— Так уж и «Дубинушку», — удивляется Поммер и усмехается. Он хотел бы посмотреть, как этот упрямый городской коллега станет здесь танцевать — на песке или на краю болота, где чрезмерная влажность губит хлеба. Песни и танцы — хороши для Тарту, на сцене «Ванемуйне», но на поле они ни к чему.

— И в лаптях? — спрашивает он, подкручивая усы.

— Да, так он сказал.

— Лапти? — удивляется Кристина. — А кто их теперь еще умеет плести?

— Прямо беда, не знаю, как объяснить детям, что такое лапоть. В учебнике сказано, что дядя Сидор пошел в лес надрать лыка для лаптей… Мой отец умел их плести, в то время крестьяне победнее еще ходили в лаптях…

— Учитель сказал, что эстонский язык не имеет никакого будущего, это наречие маленького лесного племени, которое за несколько десятков лет само собой угаснет, — объясняет Карл.

— Нам-то, деревенским, что прибудет от того, на каком языке эти бумаги, что пылятся в шкафу в городской канцелярии.

— Есть дело и нам. Кое-где учителя уже уволены за недостаточное знание государственного языка.

Поммер отшвыривает с дороги ком земли, он разбивается на куски.

— Я-то знаю русский язык, изучал его у Митрофанова на стройке…

— Знать-то знаешь, но… — Парень не заканчивает свою мысль.

— Не выучил крестьянин за много столетий под немцами немецкий язык, не выучит и русский. Да и куда ему с ним податься, — говорит Поммер.

— Почему же некуда? Мир широк… — вступает в разговор Кристина.

— Куда же податься — в этом широком мире? Где этот широкий для крестьянина мир? Разве что в Ригу или в Петербург — в суд…

Молчание.

— Карл, ты все съешь, что я тебе с собой в город дам? — заботливо спрашивает Кристина. — Еще разделишь между другими, а сам останешься на бобах…

— Парень за девками бегает, вот и худеет, — усмехается Поммер. — Вот получит место, окрепнет.

Кристина смотрит с недоверием.

— А ты окреп, когда получил место учителя?

— Я — нет, — признается Поммер. — У меня было слабое здоровье, поэтому меня отец определил учиться у кистера за три рубля.

Паука, лая, бежит на болото между берез.

Карл улыбается про себя и смотрит на мать. Кристина молчит, но сын замечает по ее лицу, о чем она думает.

Ему тогда было, наверное, года четыре. Был жаркий летний день, знойные облака белели на небе, молодая поросль тогда была реже и пропускала гораздо больше солнечных лучей. Мать послала его на луг отнести отцу обед, он держал в руке горшок с кашей. И еще щенок увязался за ним, близкий предок нынешней Пауки, рыжая дворняга по имени Поби.

Прошел обед, наступил послеобеденный час, солнце стало уже склоняться к вечеру, но Карл все не шел и не шел. Кристина сердилась, думала уже взять прут, когда придет сын. Куда это годится — бродяжничать! Но затем сердце ее заныло: где он так долго застрял, до сенокоса же недалеко. Вдруг что-то случилось? И она пыталась успокоить себя — ребенок не цыпленок, которого в разгар лета среди бела дня может сцапать ястреб. Но она не успокоилась, пока не пошла искать сына, сначала к ручью, потом дальше, на пастбище и в лес. Наконец она нашла его среди берез, сидящего на камне и всхлипывающего. «Ты что плачешь, малыш?» — «Ищу щенка, Поби потерялся, убежал в кусты и не вернулся!» — «Глупый мальчик, ишь, из-за чего слезы льешь, собаку потерял!» Кристина была так тронута, что вмиг проглотила все упреки. Она утерла исцарапанное лицо сына и за руку повела его домой. В доме они зашли в сарай; Поби спал на своем любимом месте на рогожке и пыхтел от жары. Кристине вспомнилось лишь теперь, что, посылая сына на сенокос, она сказала ему: мол, следи за щенком, он меньше тебя. Карлу это так запало в душу, что он не решился возвращаться домой без щенка. Мать погладила его мягкие волосы и ничего не сказала.

Это было воспоминание, принадлежащее им двоим. Отцу они об этом не сказали.

Неизбежно возникают пробелы, проплешины.

Пустоты.

Провалы в памяти.

Они поворачивают по краю болота назад. Поммер хочет взглянуть на рожь.

Не один, а с сыном, с женой, всей семьей, ведь рожь — это будущее, а на будущее надо смотреть всем родом.

Весна была не бог весть какая, оттепели перемежались с заморозками, это порвало корни ржи. И все проделки погоды видны на поле.

Карл останавливается, щурится от яркого чистого солнца. Да, рожь хилая, но дела отечества еще более жалкие. На будущий год рожь может вырасти очень хорошая, но весна отечества ниоткуда не светит и не греет. Не стоит говорить об этом с отцом, для него главное — рожь. Карл заранее знает его ответ. Это звучит примерно так, что до тех пор, пока рожь хороша, ничего с отечеством не случится, а если вода и холод погубят зеленя, то и отечеству не бывать, потому как заскулят кишки и от таких жутких рулад ничего другого не услышишь.

Узка сцена, где Яан Поммер должен сыграть драму своей жизни. На востоке школьный дом с соломенной крышей. За дощатым гребнем виднеется вехмреский трактир, к несчастью, самая высокая и значительная постройка в округе. Он и стоит на самом возвышенном месте, на перекрестке дорог, как сторожевая вышка самого дьявола. Поперек же, через дорогу, у проселка, ведущего на Соонурме, стоит насупленный волостной дом, а чуть подальше — лавка.

Три оставшиеся стороны света замыкает на горизонте пастбище и подковой облегающий местечко лес.

Тесен и скуден мир, который он передаст по наследству своему сыну. Столь же скудна и духовная нива, которая однажды перейдет к Карлу, — дети, в чьи головы придется до осточертения вдалбливать катехизис и русский язык. Если сказать, что они дети батраков, хуторян и ремесленников, то это еще не все. Они дети упрямого и упорного народа, его завтрашний день. Такими их родила и сделала земля и будет порождать вновь и вновь, ныне и во веки веков. Упорство и упрямство — то зерно, которое дает здесь наилучший урожай.

Отсюда не видать далеко, горизонт постоянно замкнут, и никакой топор не раздвинет его. И Поммер сеет здесь в скудную почву семена господни и духовный злак, большая часть которых хиреет.

В любой почве неизбежны огрехи и плешины.

Они поворачивают к дому. Сад цветет на солнце. Издалека это розовато-белое море цветов кажется чем-то необычным.

Кристина смотрит на сад и на дом и говорит:

— Сирень под окном до чего хороша.

Сирень, сирень, мысленно высмеивает жену Поммер. Все еще сирень да черемуха, будто она молодуха. И как же она, Кристина, краснела тогда и все щебетала о деревьях и цветах! Сирень и черемуха, черемуха и сирень — они ей нравились. Он держал тогда Кристину за длинные косы, как за вожжи; обещал ей сажать цветущие деревья во все закоулки возле дома и вдоль забора, как хотела девушка. И он посадил, кроме прочего, еще и рябину, хотя именно запах рябины Кристина не выносила. «Приторная», — сказала она, морща нос, и это очень обидело Поммера. Он считал, что рябина — дерево ценное, священное, оно предсказывает то и се, если только умеешь сам примечать.

Поммер смотрит издалека на свой сад напряженным, ушедшим в себя взглядом, наморщив лоб. Да, конечно, плодовые деревья цветут, сирень отливает лилово, черемуха щедро источает аромат, но это не радует его. Ну, не то, что не радует, где уж тут, кого это может не радовать, но не в такой мере, как бы он хотел. Цветенья много, но цветет не все. Одно дерево обойдено весною, оно погружено еще в зимнюю дремоту, потеряло свои силы и жажду жизни. Как отверженное в сером своем наряде, шершавое в своей горестной безнадежности чернеет оно в пене цветущего сада.

Это старое суйслепповое дерево, пробуждения которого Поммер ждал с трепетом сердечным.

Тайно, чтобы не увидела жена, он каждый вечер и утро ходил в сад, надеясь увидеть хоть какую-то примету.

Но ничего нет. Дерево не расцвело, а часть ветвей голая совсем. Никаких признаков цветения — и это печалит Поммера. Он все же суеверен, хотя твердит, что нет.

Дерево безжалостно. Дерево все замечает, это старый болезненный суйслепп, дитя его забот.

Земля требует свои дары обратно, это дано ему знать через дерево. Что-то давнее, непостижимое становится явным и внушительно влияет на его дальнейшую жизнь.

Ему мерещится плесенный гриб.