Дом, в котором горит свет

– Не только от артиста. Хорошо бы всем людям следовать этой установке. А то нас, ну, как в песне, бывает, уносит вслед за толпой, которая вечно недовольна…

– …и у которой под рукой всегда керосин. Не знаешь, сожгут тебя или зальют его в твой аэроплан, следующий за мечтой.

– Ох!

– Ани, знаешь, с чем ассоциируются у меня песни Пиаф? Попробуй угадать.

– С Парижем?

– О, Эдит – это, конечно, музыка этого города, но не то.

– С чувством, когда каждый раз влюбляешься словно на всю жизнь?

– А ты поэтесса! Эдит, безусловно, женщина, которая любила всем сердцем, без оглядки, почти на грани… Все равно не то!

– Сдаюсь, Нелли. Выкладывай.

– Когда слушаю Эдит, я вспоминаю вяленые сливы. Это из детства. В сентябре мама обычно покупала ведро «венгерок» и вялила. Сначала в печи, потом в саду, если было солнечно. У нас на кухне пело радио, маленькое, черненькое, побитое годами, но живучее (то кот сбросит приемник с подоконника, то сквозняк столкнет в мешок с мукой, то перебои электричества подожгут схемы). Почему-то именно когда мы вялили сливы, по радио передавали песни Эдит. Помню, мама разрезает пополам сливы, вынимает косточку и складывает одним слоем на противень, а фоном звучит «Mon Dieu»[24].

– Не могу спокойно слушать эту песню, ком стоит в горле. «Мой Бог! Дай время обожать, любимой быть и в памяти все это сохранить».

– Через три часа мама солит уже подвяленные сливы, перчит, а я на каждую выкладываю тонкий ломтик чеснока и слегка посыпаю смесью тимьяна, розмарина и орегано. Мама сбрызгивает сливы оливковым маслом и возвращает еще на час в печь. И все это под звуки «Padam, padam» выглядит торжественно.

– «Падам, падам, падам… Вновь я слышу признанья в любви»[25]. Ох! Нелли, держи руль крепко! А то сейчас у нас точно будет «падам».

– Не бойся, довезу нас в целости и сохранности!

– И как только мы вернемся домой, обещай приготовить вяленую сливу.

– Договорились! Эта пища божественна, Ани. В банку вяленые сливы уложила, маслом залила и ешь понемногу. Удовольствие надо уметь растягивать.

27. Найти счастье в себе – вот в чем задача

Флора,

в городе С. нет моря. Это первое, что я почувствовала, открыв окна комнаты в пансионе. Воздух тут пахнет старой чугунной плитой, пыльными коврами и разрезанным гранатом. Проспала часа три. Когда проснулась, на столике меня ждали угощения от Нелли: теплый кофе, два розовых граната и бумажный пакет с гужерами. Ох, я предвкушала этот нежный сырный вкус! А хруст золотистой корочки! Объедение! Тут готовят вкуснейшие гужеры (с щепоткой мускатного ореха в тесто). К ним хорошо бокал шоте латур, а не кофе, как сейчас у меня.

Наша комната на втором этаже (ты бы слышала, какая тут скрипучая лестница), рядом с нами – еще одна комната, вроде поменьше. Оба супруга, владельцы пансиона, заботливы и болтливы: они немедленно доложили, что по соседству с нами живет грустный мужчина по имени Ганс, приехал на поиски дочери. «У него с собой всегда печенье с малиновым джемом. Угостил нас. Милый человек, но ужасно грустный».

Перекусила, приняла душ, заправила постель. Нелли оставила записку, что вернется к обеду. Успею погулять.

Когда спускалась по деревянной лестнице, вдруг вспомнила нашу с Франком поездку в Баку. Город-уют на берегу Каспийского моря. Мы тогда только поженились – легкие, свободные, бесшабашные. О Баку Франку еще в детстве поведал его дед Севи, двадцать лет проработавший на нефтяных промыслах. Севи рассказывал, что Баку был городом, где евреи чувствовали себя в безопасности. И мы поехали – пройтись по местам молодости дедушки.

В Баку жили в уютной квартирке с кирпичными стенами и деревянными полами (тоже скрипучими) в Старом городе, как сейчас помню, недалеко от Зеленой аптеки. Утром ходили на местный базар, был сезон инжира. Мелкого, бледно-желтого, медового. По пути домой я съедала полведерка. На соседней улице продавали хлеб, который выпекали в глиняной печи. Отрываешь кусочек горячей лепешки, на нее – белый мягкий сыр или масло с медом, вкусно! После завтрака через Губернаторский садик спускались на набережную. Там нас ждали море, мелкие брызги в воздухе, беспокойные чайки.

В памяти отчетливо вижу лицо Франка тех дней. Обгоревшие на бакинском солнце щеки, взъерошенные волосы, взгляд озорного юнца, опьяненного первым свиданием. Я смотрела в его глаза, и чувство, что знаю его давным-давно, заставляло сердце биться сильнее. И его мысли, и признания в ветреных переулках – будто уже когда-то проживала именно с ним, быть может, в прошлой жизни. Счастье, что в этой мы встретились снова. Letum non omnia finit[26].

Мы все время ищем любви вовне: мол, придет тот единственный и откроется дверь счастья. Это ложный ориентир, девочка моя. Найти счастье в себе – вот в чем задача. Как только она будет выполнена, ты встретишь того, с кем не будет никаких задач. Вы просто пойдете вместе. И никто не знает, как долго продлится ваш путь. Еще напишу.

Люблю,

Ани

28. Все, от чего мы страдаем, исчезает в объятиях любящих людей

Флора,

мне повсюду тут мерещится прошлое. Город С. выворачивает карманы, из которых выпадают маленькие послания, так и не переданные тем, кому адресованы.

Вижу себя и Бориса в нашей квартире. Субботнее утро, за окном снег. Накрываю на стол – будем завтракать – подогрела хлеб, достала сливочное масло, открываю банку брусничного джема. Борис сидит за столом, делает первый глоток чая. Листает книгу. Мандельштам. Читает полушепотом: «Я наравне с другими хочу тебе служить… От ревности сухими губами ворожить… Не утоляет слово мне пересохших уст, и без тебя мне снова дремучий воздух пуст».

Он поднимает на меня глаза и накрывает своей рукой мои измазанные джемом пальцы. Помню то острое ощущение всепоглощающего счастья, погребающего под собой камни, лежащие на сердце.

Мне не хватает завтраков с ним. Мне не хватает Бориса. Девочка моя, мы не переставали держаться за руки.

В одной старой французской песне есть такие слова: «Все то, от чего мы страдаем, растворяется, исчезает в объятиях любящих людей». Я пела эту песню маленькой Саре, когда посреди ночи, напуганная страшным сном, она прибегала в нашу с Франком спальню. Маленькая, в пижаме с розовыми дельфинами и взмокшей шеей. (Как она вкусно пахла – Франк утверждал, что барбарисовыми леденцами, а по-моему, цветами, весенними и непременно голубыми.)

Мы с Сарой залезали под мое одеяло, крепко-крепко обнимались, я напевала ей песенку, и она засыпала. Потом Франк брал ее на руки, возвращал в кроватку.

Флора, всего лишь одно объятие может не только исцелить от дурного сна, но и спасти жизнь. Объятие понятно без слов.

Жду завтра. Встречаемся с Мари, бывшим директором приюта, где вырос Галим. Она уже на пенсии, навестим ее дома. Хочу узнать историю моего мальчика и помочь ему создать новую. Счастливую, полную любви, понимания. Пусть у нас получится.

Флора, не нужно бояться прошлого (без него не было бы того, что есть и что будет), оно не может испортить жизнь, если им не злоупотреблять. Прошлое, в конце концов, можно использовать во благо, если принять случившееся как бесценный опыт. Еще напишу.

Люблю,

Ани

29. Тебе не холодно?

Флора,

за окном, у которого мы сидим, нет моря. Бесконечная на первый взгляд степь, сейчас серая с желтоватым оттенком, на горизонте сливается с таким же небом. Льет дождь, мелкий, монотонный. Тут нет перепадов, контрастов, все подолгу и стабильно. Не моя земля. «Я скучаю по морю, даже когда нахожусь рядом с ним. Это странно, Нелли?» Нам не спится.

Обычно Нелли объясняет такие беспокойные дни полнолунием или тем, что та или иная планета начала двигаться в сторону, обратную Зодиаку. Ну, выкладывай, подруга, что на этот раз: Сатурн опять в оппозиции к Луне? Рука небес снова не так раскидала звезды? Легче всего все свалить на звезды и планеты. «Нет, почему же! Человеку свойственно скучать по тому, что вот-вот станет прошлым. Ты наблюдаешь тот или иной момент, впитываешь в себя сколько можешь, зная, что он вот-вот закончится. И начинаешь по нему скучать, будто заранее… Прошлое выглядит красивее настоящего. Тебе не холодно? Дать плед?»

Отвожу глаза от мрачного неба, смотрю на Нелли. В желтом свете уличного фонаря она выглядит моложе лет на десять, тени сгладили ее морщины. «Нет, спасибо. Мне хорошо… Нелли, а что тебе помогает пережить моменты хандры?» Она встает, поднимает окно (в пансионе они в английском стиле).

В теплую комнату втекает холодный воздух, приносит запах розмаринового куста в саду, проржавевших труб и подошедшего теста. «Понимание того, что и это пройдет… Ложись спать, Ани. Завтра, точнее, сегодня, подъем в восемь». Тревога перед встречей с Мари не отпускает.

Неужели в своих письмах я выгляжу расклеившейся занудливой бабкой? Упаси Господи! Я люблю жизнь, пусть она порой и тяжела. Надеюсь, этот свет виден между строк.

Пишу и будто вижу по ту сторону письма твои дружеские плечи, то, как киваешь, как хмуришься, не понимая меня, или смеешься вместе со мной и с героями моих историй. Спасибо тебе, дорогая.

Пойду спать (написала тебе, и сразу отпускает), но перед этим хочу поделиться рецептом осеннего печенья от Нелли. Оно с кардамоном и белым шоколадом.

Возьми горстку кардамона, отдели стручки от семян. Их нужно растолочь – приготовься вдохнуть магический аромат! Взбей масло, сахар, жирные сливки и кардамон, после чего просей в эту массу муку и добавь немного мелко нарубленных фисташек. Замеси тесто. Сделай из него лепешку, заверни в пленку, пусть отдохнет полчасика в холодильнике.

Потом раскатай, вырежи стаканом кружки и выпекай их минут пятнадцать-двадцать до подрумянивания. Пусть остынут. Остался еще один штрих. Растопи белый шоколад, обмакни в него половинку каждого печенья и положи на сетку, пусть застывает. Осеннее печенье готово.

Тебе приятного аппетита, а мне… добрых снов. Еще напишу.

Люблю,

Ани

30. Надо жить у моря

Флора,

в ее комнате нечем дышать. Сигаретный дым, пыль от разбросанных повсюду книг, линяющие кошки – одна черно-рыжая, другая цвета пудры. Мари предлагает кофе. Отказываемся. «А я, пожалуй, выпью. В горле пересохло». Она проходит на кухню, через пару минут возвращается с кружкой горячего кофе. Судя по запаху, растворимого. Садится в кресло, накрытое красным пледом, достает из кармана фляжку с бренди, подливает в кофе.

Ей около семидесяти, длинные седые волосы, усталые зеленые глаза. Белоснежное лицо в морщинках, безукоризненный маникюр. Красный лак добавляет унылой картине жизнерадостности.

Показываю Мари фотографию Галима – он сидит у окна, улыбается, прищурив один глаз, в руках бутерброд с брусничным джемом. «Хорошо помню этого малыша! Такой смугленыш с мудрым взглядом, фантазер! Помню, он общался с вымышленными героями, джиннами какими-то… Когда наш приют расформировали, если не ошибаюсь, Галима отправили в какой-то город у моря. Помню, даже подумала: пареньку с такой фантазией надо обязательно жить у воды, там из него получится хороший писатель».

Слушаю Мари, на глаза наворачиваются слезы, понимаю, как соскучилась по мальчику.

Нелли спрашивает о семье Галима. «Город С. маленький, тут все знают друг друга. Неужели нет информации о родителях?» Все, что я дальше услышала от Мари, кажется сном.

Отец Галима был кондитером, красавцем с арабскими корнями по имени Хан. Мать – Азиза – была портнихой, обшивала детей. О ней мало что известно, кроме того, что она безумно любила мужа. Галиму было три месяца, когда Хан ушел из семьи к другой.

«Он влюбился в приезжую певицу. Для Азизы измена мужа стала окончательным крахом плюс послеродовая депрессия. Она повесилась в день, когда Хан ушел из дома. Так Галим попал в наш приют. Никто из родни судьбой мальчика не поинтересовался. Отец уехал из города с певицей… Мужчины – подлецы».

* * *

Флора, ты не освободишься от того, от чего бежишь. Не повторяй моих ошибок – не позволяй, чтобы прошлое поселилось в доме незваным гостем. Пока будешь винить себя за совершенные поступки, они будут проявляться в твоем настоящем и терзать.

История Галима так похожа на историю, которую не могу себе простить. Еще напишу.

Люблю,

Ани

31. Сил тебе, терпения и горячего сердца

Флора,

«Сил тебе, терпения и горячего сердца. Галиму привет». Мари протянула мне сухую белую ладонь, я пожала ее и поспешила на улицу. Выбежавшая вслед за мной Нелли что-то прокричала, но я не обернулась, хотела быстрее от всех уйти. Дошла до сквера, села на скамейку, расплакалась.

Девочка моя, я вдруг остро ощутила груз прошлого – все эти годы жила с ним и сейчас он вырвался наружу отчаянием и горечью. Значит, Галим, сам того не зная, пришел в мою жизнь, чтобы освободить от того, что мучило меня так много лет?!

– Ани, ты приехала сюда из другой страны?

– Да, малыш.

– Какая она?

– Разная. Там чаще холодно, чем тепло. Люди чаще в пальто, реже – в шортах. Нет моря.

– Я тоже приехал сюда из другого города, Ани.

– Знаю.

– Но я его не помню. Когда сильно-сильно хочу вспомнить, то в голове вижу не улицы и мосты, а кухню, где много кастрюль, сковородок. Там высокий месье в фартуке что-то готовит. Интересно, кто он… А город может стать человеком?

– Конечно. Когда кого-то сильно-сильно любишь, так и бывает. Думаешь о городе, а на самом деле – о любимых людях, которых там встретил. Так город превращается в человека.

– Ты же не уедешь, Ани? Мы с Каримом будем скучать, загрустим и заболеем. Я – ангиной, а Карим – краснухой. Как Жан-Батист и Луи, мои друзья из приюта.

– Галим, мне много лет, я тоже однажды могу заболеть. Жизнь, как страны, бывает разной. Но пока мое сердце бьется и ноги ходят, я буду с тобой.

– У тебя сильное сердце, Ани, и ноги, и руки. Вон сколько ты джемов наварила. Айва, слива, груша, брусника.

– Да, этим летом твоя бабушка превзошла себя. А какие баночки самые любимые у вас с Каримом?

– Я обожаю брусничный, а Карим – грушевый. Вчера, пока мы с тобой гуляли у моря, он слопал тайком еще одну банку. Обжора! Я его отругал.

– На здоровье! Малыш, джемы – для того, чтобы их ели, а не чтобы они скисали в погребе.

– Тсс! А то Карим услышит и съест остальные банки. Ему нельзя. Растолстеет и не сможет бегать со мной за чайками.

Так хочу, чтобы вы познакомились с Галимом. Еще напишу.

Люблю,

Ани