Дом, в котором горит свет

32. Быстрее бы домой, к «своим»

Флора,

мы возвращаемся домой. Соскучилась. После того как Бориса не стало, я, выходя утром из дома, оставляла свет в комнатах. Вечерами, возвращаясь с работы, смотрела на освещенные окна и улыбалась – мысль, что меня ждут, пусть и иллюзорная, помогала пережить потерю любимого.

Уезжая в С., я оставила в доме свет. Подъезжая (мы доберемся к ночи), я увижу огоньки своих окон и снова улыбнусь.

Но на этот раз свет не будет иллюзорным – дома ждут те, кто за эти годы стали моей второй семьей. Галим, Нелли, Неймет, Густав, продающий мою стряпню (ты бы слышала, какой у него роскошный баритон, как он поет «Magic moments»[27] голосом Перри Комо), его дочь Луиза-Мария (по профессии биолог, но с недавних пор – театральная актриса; никогда не бойся менять и меняться, дорогая), почтальон Ален (умудряется ездить на своем велосипеде даже в слякоть) и все, кто живет в моем сердце (их я привезла с собой). Я не чувствую себя одинокой, но мне не хватает Сары и тебя. Приезжайте скорее. Адрес на конверте. Правый берег, дом с большим окном, в котором горит свет.

Дорогу видно плохо. Дождя и ветра нет, но туман. За окнами машины бело, воздух застыл, густой, молочный. Нелли снизила скорость, сделала радио громче. Сквозь треск Бинг Кросби поет «Have yourself a Merry Little Christmas»[28]. Его голос, как и он сам – что-то за гранью мира. «На протяжении многих лет мы все будем вместе… Если позволит судьба…» Послушай!

Флора, ты веришь в судьбу? Я считаю, что многое зависит от нашего выбора, что надо уметь отвечать за поступки перед самим собой, а не сваливать ответственность на высшие силы. Но случается, что надо довериться жизни – она ведет нас лучшим путем, пусть мы не понимаем этого сразу. Сохранять спокойствие, отключить голос ожиданий и навязанных стереотипов, наблюдать и слушать мир…

Доверять жизни – особый вид мудрости.

Вспоминаю Густава, наши летние посиделки на заднем дворе его магазинчика. Он готовит кофе с ромом, выносит круглые плетеные табуреты, мы сидим под виноградной лозой, свисающей с крыши, и говорим, говорим, говорим, иногда отвлекаясь на звон дверного колокольчика, – это приходят клиенты.

«Ани, я перестал жить в постоянном напряжении поиска ответов. На самом деле куда важнее вопросы, которые мы задаем – себе, миру. Если спрашиваешь, значит, ищешь, значит, тебе интересна жизнь. А ответы… у них есть свойство меняться. Хватит пытаться создать единственную картину мира».

Ох, быстрее бы домой. К «своим». Еще напишу.

Люблю,

Ани

33. Живи сердцем

Флора,

у нас зима. Прости, что давно нет писем. Не хочется ни писать, ни говорить. Гуляем с Галимом по заснеженной набережной, кормим бездомных собак, которые с наступлением холодов чаще приходят к домам, где горит свет. Второй день у нашего порога сидит собака с кудрявой бежевой шерстью. Когда она закрывает глаза и поджимает под себя лапы, то сливается со снегом. Галиму собака напомнила облако, поэтому мы назвали ее Нуаж[29] и забрали домой. Купили бежевый коврик – теперь ее место у окна с видом на море.

Первые четыре дня Нуаж отсыпалась, будто вернулась с дальней дороги. Вставала только попить воды, поесть, раз в день на пару минут выбегала на улицу. Галим ложился рядом с Нуаж, напевал ей песни, услышанные нами в дыхании моря. Вчера была «Aline»[30] Кристофа. «Я нарисовал на песке ее нежное лицо, которое мне улыбалось… А потом на этом пляже прошел дождь»[31]. Нуаж, приоткрыв глаза, слушала малыша, облизывая его нос. Как хорошо, что Нуаж нашла свой дом рядом с нами. Дома спится лучше всего. Крепко, спокойно, как под материнским крылом.

Ох, мама… Флора, если ты можешь спародировать хлопки голубиных крыльев, до сих пор мечтаешь заглянуть за линию, где небо и земля соединяются, если рис у тебя всегда переварен – не удивляйся, это от твоей прабабушки.

Моя мама всю жизнь работала швеей, ее задорный смех помнили соседи всех домов, в которых мы когда-либо жили; она не изменяла вишневой помаде и прекрасно танцевала танго. «Это не танец, Ани, а мироощущение». Мама не была замужем, и я ни разу не почувствовала, что она об этом жалеет. «На том свете меня вряд ли спросят, сколько мужчин было в моей жизни. Но наверняка спросят, каким я была человеком и как людям жилось со мной. Пусть я буду жалеть, что чего-то не сделала, чем сокрушаться, что что-то попробовала».

Мамы не стало, когда мне исполнился двадцать один. Она не проснулась утром. Рядом с ее кроватью, как всегда, лежал пакетик трюфелей с ликером в фисташковой обсыпке. Накануне ездили с ней на цветочную ферму за гортензиями (она и туда поехала на каблуках). С охапкой розовых и голубых цветов вскочили в трамвай.

На пересечении улиц Несгорающих Свечей и Пятой Параллельной мама сказала слова, которые я не забуду никогда. «Птичка моя, счастье – это момент совпадения с самим собой. Когда ничего не играешь, ничего не придумываешь, когда живешь сердцем. Особенный путь есть у каждого из нас. И каждый из нас особенный. Нет второй такой, как ты, Ани».

Спи спокойно, мама.

Люблю,

Ани

34. Твори, моя девочка, не бойся

Флора,

когда твой дедушка узнал, что я жду ребенка, он положил голову мне на живот и сказал: «Слышу, как кто-то там чавкает малиной». Я тогда объедалась ягодами – организм требовал. Франк так ждал нашего первенца, что каждую ночь, обнимая меня, он рассказывал, что это будет девочка и что мы назовем ее в честь актрисы Бернар. Так и случилось. Но вот на малину у Сары случилась аллергия.

Недавно в газете один драматург написал, что мы все изгнаны из рая – детства. Несусветная чушь! Как можно лишиться того, что навсегда живет в тебе? Девочка моя, взрослых на самом деле не существуют, мы все по-прежнему дети, просто ходим по миру в масках серьезных дяденек и тетенек, которые теперь и снять не можем – приросли. У меня ноги болят и лицо в морщинах, а я, признаюсь тебе, все еще мечтаю о волшебных приключениях: полетать на стрекозе, поболтать с муравьями и заморозить, как Снежная Королева, некоторые свои чувства.

Утром Галим спросил меня: «Ани, я обязательно должен верить в чудеса? Ну как все дети. У меня это получается не очень хорошо». За окном сыпал снег, как перья из подушки, настолько густой, что не было видно моря. На плите грелся суп «с историей». Мальчик плохо их ест, поэтому придумываю сопроводительные рассказы: например, если Галим съест шпинатный крем-суп, то в его организме станет больше белка, а это силы, значит, летом на море он сможет купаться дольше.

«Малыш, если ты веришь в чудеса, ты прав. Если ты не веришь в чудеса, ты снова прав. В любом случае – это твой выбор. Никогда не стесняйся его, но постарайся, чтобы в нем было больше добра».

Гулять сегодня не вышли, у Галима насморк, как бы не разболелся. В послеобеденное время перетащили из чердака на кухню баночки с джемом, которые вечером отвезу Густаву (и мы с ним непременно выпьем по чашечке кофе, обсудим проделки северного ветра, заледеневшие крыши города и предстоящий Праздник жареных каштанов; а еще споем что-нибудь из Генсбура, например, «La chanson de Prévert»[32]). Галим (вместе с Каримом, конечно же) помогает перевязывать крышки банок коричневой бумагой и бечевкой. «Галим, а во что ты веришь, если не в чудеса?» Сосредоточенно отрезая кусочек веревки, с почти невозможной для его возраста мудростью отвечает: «В усердие». Передаю малышу очередную баночку грушевого джема с мятой и изо всех сил пытаюсь продлить ускользающее ощущение радости.

Флора, люди мучаются поиском предназначения. Почему мучаются? А потому что думают, что рождены для огромного дела, которое никак не появится. На самом деле мы рождены для маленьких добрых дел, после которых приходим домой и сладко засыпаем (вот в чем причина бессонницы – недостаток добрых дел!). Улыбнуться встречному, сделать комплимент кассиру, уступить место в метро, накормить бездомную кошку… Твори, моя девочка, не бойся. Жизнь порой ветрена и морозна, но все равно очень тепла. Еще напишу.

Люблю,

Ани

35. Счастливые люди танцуют

Флора,

мне отказали в усыновлении Галима. Возраст, вдова, нет жилплощади и прочая бюрократическая чепуха. Директор разрешила и дальше навещать малыша, забирать к себе, но вечером приводить обратно. Я ей благодарна. Она и так позволяет непозволительное. Мне бы не нужно было никакое документальное подтверждение, если бы не страх, что Галима могут усыновить и увезти.

«Ребенок – гость в твоем доме. Накорми, воспитай и отпусти». Стараюсь чаще вспоминать эту мудрость. Но у меня не так много времени, Флора. Хочется больше быть с Галимом, заботиться о нем. Хочется на своем примере научить его (и еще раз себя) хорошему: уважать и принимать человеческие слабости, хвалить себя за смелые решения и сопереживать себе в моменты падений (а не добивать сравнениями с другими), перестать пытаться все контролировать (обычно контроль рождается из бессилия), но при этом отстаивать свои границы и наконец позволить жизни о себе позаботиться.

В расстроенных чувствах я прибиралась дома, когда в дверь постучали. Нелли, что-то напевая, снимает на пороге шапку, и я впадаю в шок: подруга срезала длинные волосы, теперь у нее короткая стрижка и новый цвет – пепельный. «Представляешь, я пятьдесят лет прожила с косой, а сегодня проснулась и решила: пора меняться. Сходила в парикмахерскую и – прощай, целомудрие. Оттуда сразу к тебе, Неймет пока не в курсе. Собирайся, будем праздновать».

Надела горчичное платье, туфли из коричневого нубука, нанесла помаду, заколола волосы гребнем, и мы поехали в греческую таверну у Полосатой пристани. Там подают божественные мидии, фаршированные рисом и кедровыми орешками. И рецину в забавных бутылочках.

«Стрижет меня, значит, мальчишка по имени Кемаль, турок, такой задорный, услужливый. Руки золотые, но молодой еще, опыта не хватает. Спрашивает, пока моет мне голову: “Нелли, во что вы верите?” Лет двадцать назад я бы ему ответила что-нибудь возвышенное. А сейчас сказала: “Кемаль, я верю, что килограммы, набранные после пятидесяти, скорее всего, останутся”. Чем больше давление жизни, тем ярче сатира, Ани».

Ох и вечерок выдался, Флора! Вернулись домой далеко за полночь. Счастливые, уставшие. Столько танцевали, что выпитое вино выветрилось. В какой-то момент даже пришлось снять туфли. Такое удивительное состояние: когда немолодое тело, одухотворенное звуками музыки, не напоминает о возрасте. Это был полет. Сложенные в покое крылья распахнулись, устремляя меня ввысь, к звездам. Я вернулась в свои двадцать, когда после занятий мы бежали на танцы. В нас было что-то неописуемо притягательное: свобода, чувство бесконечности, смелость в объятиях, открытое сердце… Много такого, что с годами, к сожалению, растеряли.

Счастливые люди танцуют. Еще напишу.

Люблю,

Ани

36. Хочу, чтобы мы всегда были вместе

Флора, доброе утро!

Перед нами банка моего яблочного джема. Янтарного оттенка, с запахом ранней осени и уютных мгновений. Вываливаю джем в пиалу, намазываю на подогретый хлеб. Протягиваю бутерброд Галиму, перед ним кружка чая и сваренное вкрутую яйцо. Он задумчиво смотрит в окно на море (снаружи по-прежнему сыплет снег). Сегодня на лице малыша вижу грусть. Ни о чем его не расспрашиваю, сажусь ближе.

– Моя мама была плохим человеком?

– С чего ты так решил?

– Она меня бросила.

– Галим, я не могу назвать твою маму плохим человеком. Ведь я с ней не знакома. Но у плохого человека вряд ли родился бы такой мальчик, как ты. Добрый, отважный, красивый.

– Она вернется за мной?

– Мне сложно ответить на этот вопрос. Жизнь непредсказуема, никто из нас не знает, что произойдет завтра, даже всезнайка Карим. Лучше не мучить себя вопросами, будет или не будет, придет или не придет, просто наслаждаться. Купаться в море, выгуливать Нуаж, есть печеную кукурузу, кататься на велике… Много всего разного и прекрасного есть в жизни.

– О, купаться в море! Ани, а мы летом будем нырять каждый день?

– Каждый день, обещаю.

– И Нуаж тоже с нами?

– Да!

– Ани, я хочу, чтобы мы всегда жили вместе. Ты, я, Карим, Нуаж.

– И я очень этого хочу. Пусть так и будет! Где-то там, над облаками, кто-то и тебя, и меня очень любит, раз помог нам встретиться. Если бы не ты, я бы не отважилась навести порядок на чердаке, меня он, признаюсь, пугал; я бы не завела собаку, не села бы на велосипед и не взобралась бы на абрикосовое дерево; я бы не научилась добавлять в яблочный джем карамелизованный сахар (помнишь, как ты повсюду искал вкус леденцов?). Если бы не ты, я бы не почувствовала себя бабушкой, ты же знаешь, как далеко от нас Сара с Флорой. Спасибо тебе, малыш.

– Это не мне, а Кариму. Это он обожает карамель, вчера даже искал ее в твоем курином супе.

– Значит, и ему спасибо за идею. Благодаря карамели яблочного джема у нас не осталось. В новом сезоне наварим больше. А на заработанные деньги поедем в путешествие на машине тети Нелли. К океану. Город называть пока не буду. Скажу только, что он на букву Б. И там есть волшебная статуя Богородицы, много лет защищающая рыбаков от шторма.

– Карим, ты слышал? Едем путешествовать!

– Ждем хорошей погоды! Соскучилась по океану, давно мы не виделись. Кстати, в город Б. ездил писатель Чехов, автор рассказа «Каштанка», который я недавно тебе читала, помнишь? Он писал, что в городе Б. самое интересное – океан. «Он шумит даже в очень тихую погоду». Ладно, все, дальше не буду рассказывать. Скоро сами все увидим.

Девочка моя, я так хочу, чтобы вы познакомились. Еще напишу.

Люблю,

Ани

37. Любить. И нет ничего лучше

Флора,

сегодня с самого утра меня одолевает стыд перед вами. Перечитала прошлые письма и заметила, как настоящее отдаляет меня от того, что было до моего приезда сюда. Понимаю, что река времени – бурлящая, спокойная, всегда разная – несется быстрее жизни, подхватывая людей со своих бесконечных берегов. Но я так боюсь растерять в потоке ценное…

Вдруг заскучала по городу своего прошлого. Позвонила Катрин, единственному человеку, с кем поддерживаю связь. Она жила на одной лестничной площадке со мной и Борисом. Ей почти восемьдесят, она до сих пор работает акушеркой в местной больнице. Давно зову Катрин в гости, но у нее роженицы, внуки и кулинарная школа, где она преподает. Женщина-сила.

Рассказала Катрин о своей тревоге. Она, как всегда, нашла нужные слова. «Ани, все движется, меняется, но внутри нас всегда есть неизменное. Все, кого ты любишь, с тобой навсегда».

Вроде бы буря утихла, ветра не слышно. Откладываю ручку, выхожу из кухни, иду к большому окну в комнате. Галим спит в кресле, закутавшись в плед, зажав в кулачке игрушечного солдатика в красном мундире. В ногах у него свернулась Нуаж – на звуки моих шагов навострила уши, но глаза не открыла. На улице все белым бело, моря снова не видно.

Задвигаю шторы и вспоминаю фрагмент из прошлой жизни. Стою перед окном нашей с Франком квартиры, жду мужа: вот-вот должен вернуться, принести к завтраку булочек с изюмом. Утро, мне двадцать шесть, я не надела тапочки, мерзнут ноги. На стене отрывной календарь – апрель. Под нашим окном – раскидистый куст сирени, уже весь в листьях, и появились темно-лиловые кисти. До полного цветения пять-шесть дней – предвкушаю. Сара только начала ходить в школу. Завтра, в воскресенье, у нас билеты на «Золушку» – дочь захотела надеть на спектакль свое голубое платье с белыми ласточками.

В переулке появляется Франк: коричневое пальто нараспашку, небритые щеки, идет быстрыми, широкими шагами. В руках – бумажный пакет. Замечает меня в окне, останавливается на секунду, улыбается, а потом забегает в подъезд. Иду наливать чай с мыслью, что всей душой люблю этого человека и все, что с ним связано. Такое божественное и одновременно земное чувство – любить. И нет ничего лучше.

Флора, не существует общей, подходящей для всех философии жизни. Никто не знает, как и что лучше для тебя. Только ты сама можешь знать – через собственные успехи и ошибки. А если дела совсем плохи, приготовь булочки с изюмом, пригласи к столу доброго человека – и пусть вам будет вкусно.

Плохое обязательно заканчивается. Часто при жизни.

Рисую улыбочку и обнимаю. Еще напишу.

Люблю,

Ани

38. Человек жив, пока он мечтает

Флора,

сегодня всю первую половину дня я провела на кухне Густава. Она у него крошечная, но за счет окна до пола в ней много воздуха. Люстра с льняным абажуром, низко свисающая с высокого потолка, развешанные по стенам плошки, сковородки, дуршлаги, маленький деревянный стол и запах запеканки, ее готовили тут накануне.

Передо мной – миска с перцами, острыми и сладкими, красными и желтыми. Очищаю их от семечек, нарезаю мелкими кусочками. Надев синий фартук, Густав мелко нарубает имбирь с чесноком. На верхней полке шкафа тихо поет радио. Дэн Мартин и его уносящая вдаль «Non dimenticar»[33].

«Знаешь, что нас с тобой объединяет, Ани? Мы – единоверцы. Это люди, которые задают себе схожие вопросы, прочли одни и те же книги, провалили одинаковые экзамены (многие из них потом пересдали) и обладают сходными предположениями. Мы с тобой, например, предполагаем, что все случайности предопределены волей мира; что мы еще раз обязательно встретимся, быть может, в других телах, под другими именами, но в любом случае узнаем друг друга. А два наших самых ярких различия – что я мужчина, а ты женщина и что ты умеешь готовить джем из перцев, а я нет. Ох, как же он звучит на бутерброде с вяленым мясом! Научи!»

Закидываю нарубленные ингредиенты в кастрюлю с толстым дном, засыпаю сахаром, поливаю лимонным соком, перемешиваю и начинаю варить на маленьком огне. «А чем, по-твоему, я занимаюсь, дорогой друг? Я просто делаю это, как дома – весело, напевая песни и пританцовывая! А ты чего ждал? Скучного урока? Это не про меня».

На кухню влетает Луиза-Мария. Она принесла стерилизованные банки, в которые разложим джем. «Пап, не будь занудой! Тетя Ани не профессиональный повар, она просто любит готовить – вкусно, красиво и необычно. Это ее магия. Так ведь?» Перемешиваю джем, соглашаюсь. Единственное мое заклинание на кухне Густава – «лишь бы не подгорело». Такое случается, когда готовлю не у себя.