Избранная проза

Что за нелепая затея, скажете вы, написать книгу лишь затем, чтобы поведать об этом. Все равно что подставить щеку всем христианским палачам, называющим блаженными богачей, коих ненавидел и проклял Иисус. И все же, возможно, в этой огромной навозной куче остались еще живые сердца — именно для них я пишу свою книгу.

Вчера произошла сицилийская катастрофа — прелюдия или пролог ко многим другим, последнее уведомление перед исполнением грозных пророчеств, возвещенных в Ла–Салетте. Говорят, Мессина была дивным городом, расположенным неподалеку от Пентаполя. Земля содрогнулась, разом поглотив двести тысяч человек. Задумывались ли вы о том, что сто тысяч из них погибли сразу? А еще сто тысяч мучительно умирали в течение двух или трех недель.

Стремясь к справедливости, искренне надеюсь, что богатым и здесь повезло, как везет всегда и повсюду, и этот случай позволил им в преддверии ада усомниться в прелестях и прочности богатства. Рассказывают об одной женщине, уцелевшей под грудой обломков: её кошка, погребенная вместе с ней, обглодала ей руку. Неизвестно, была ли то «правая» или «левая» рука, созданная, подобно всякой руке, для того, чтобы давать. Некогда забывавшая о голодных, ныне она послужила пищей единственной живой твари, продолжавшей оказывать ей доверие.

Если угодно, эти уроки ужасны, и вместе с тем это лишь азы, но всё вотще! Понадобятся еще более грозные уроки, и они уже не за горами… Все было напрасно: и христианство, и Слово Божье. Вот уже занесена «тяжёлая Десница», предреченная пророками, зримая и несомненная!

Да и пора бы! Право на богатство — явственное отрицание Евангелия, людоедская насмешка над Искупителем — подтверждено всеми сводами законов. Это зло не искоренить, не разодрав все внутренности, и операцию нельзя откладывать. Бог позаботится обо всем. «Ты не вправе прожигать жизнь, когда твой брат страдает!» — с каждым днем все громче и громче вопиет бессчетное число отчаявшихся.

Моя книга будет отголоском этих воплей.

Париж, Монмартр

Праздник обручения Девы,

23 января 1909

I Карта будущего

Для меня нищета исполнена великого смысла и достойна великой славы.

Наполеон

Передо мной нечто ужасное — «гипотетическая» карта будущей Европы, быть может даже завтрашней Европы, напечатанная в одном журнале по случаю землетрясений, разрушивших Мессину и Реджо. С научной строгостью и неумолимостью сделан вывод или предположение, что Европе, возможно, в недалеком будущем предстоят геологические потрясения, неизбежные и небывалые.

«Первыми обрушатся наши южные берега, так что Ла–Манш сольется со Средиземным морем».

От всей Восточной Франции останутся лишь огрызки Альпийских или Юрских гор. Устье Роны окажется в департаменте Эн, а Рейн будет впадать в… Атлантический океан где–нибудь возле Кельна или Майнца. Сена, Луара и Гаронна исчезнут. Бездна морская отделит от Пиренеев то, что останется от Западной Франции. Наша непокорная Бретань превратится в остров, а надменное Британское королевство уйдет под воду, как Атлантида, — от него останется лишь Шотландия, а от Ирландии — несколько жалких скал.

Италия, лишившись Ломбардии, Сицилии и большей части побережья, будет напоминать громадный остов жуткой обглоданной рыбы. На севере уцелеет печальная Исландия посреди бесконечно разросшейся ледяной пустыни. Балтийское море увеличится в тридцать раз, затопив бескрайние русские степи, отныне судоходные; Скандинавский полуостров, окончательно оторвавшись от азиатского материка, сольется с Европой и уподобится чудовищному морскому коньку, приветствующему Северный полюс.

Вот карта Наполеона, не желавшего, чтобы во Франции были нищие, автора знаменитого кодекса, по которому нищие должны исчезнуть. Ни в одном христианском законодательстве нет ничего подобного. Там всегда находилось место бедным, иной раз — почетное, которого они и заслуживают. Вот почему никогда прежде не бывало столь недолговечной и столь могущественной империи. Наполеон, увы — самое прожорливое и восхитительное орудие Провидения, недаром его называли всемогущим человеком с невозмутимым сердцем; он шел неведомо куда, и сам признавался в этом. Император и король, полновластный властелин Запада, повергавший в трепет целые народы. Эту карту он, как ему думалось, знал наизусть!

Нет больше ни Парижа, ни Берлина, ни Вены, быть может, даже Рима и Москвы. Лондон — единственная еще не завоеванная им столица — покоится на дне моря, которое, по мнению англичан, они покорили. Лишь Испания, целая и невредимая, будет выступать из воды, словно гигантская подводная скала, невыразимо печальная и зловещая; это кара Божья за её расправу над великим императорам! Больше нечего завоевывать, мой полководец, не желавший существования нищих! Неизвестно даже, остались ли еще бедные, а богатые ныне предстали в своем истинном бесовском обличье. Нет больше твоей старой гвардии и великой армии — даже сожаления о них канули в ту же бездну, что и поля сражений и непокоренные царства. Твоя слава и память о тебе развеялись. Все кончилось, кроме Бога, ибо Он — вечный Нищий!

Если несколько жалких одиночек еще вспоминают о тебе, то лишь потому, что ты на свой лад был величайшим бедняком. Ты, как нищий, вымаливал мировую империю, и тебе в ней отказали. В этом смысле к тебе, к тебе единому — несравненный неудачник — относятся священные слова вечного Судии:

— Я был голоден и желал поглотить всю землю, а вы не дали мне её съесть, я жаждал всей человеческой крови, и вы не дали мне её пить; был странником, как Бог, и вы не приняли меня; был наг невыразимой наготой первого человека, и вы не одели меня вечной славой; был болен от вашего непослушания и заточен в темницу всеми, кто не считал себя пленниками, и едва ли два или три сердца, раненных любовью, посетили меня… [32]

Дерзновенное и вместе с тем убедительное толкование самого грозного отрывка Священной Книги. Есть люди, невинные или преступные, в которых Господь словно бы вложил все, что мог, ибо они — Его руки; Наполеон — один из них.

Я неизменно вижу его таким, как сто лет назад, склоненным над тогдашней картой мира — картой, где все подготовлено для последнего Суда, и он над ней, как купец, производит подсчеты. Ведь единственное, что должно волновать всю тварь, созданную но образу и подобию Божьему, — как подготовиться к Страшному суду!

— Англия исчезнет с лица земли. Впрочем, Скандинавские страны останутся, чтобы слиться с материком, насколько это возможно. Всё лучше, чем ничего. Пруссия снова станет служанкой на постоялом дворе Европы, а от России, стесненной до крайности, не останется ничего, кроме убогого казака в пустой степи. Я же, как океан, буду простираться надо всем.

«Да будет так!» — говорит Господь.

— А Италия, что делать с ней? Я беру Неаполь, Рим, Венецию и Милан. Я обгладываю все, что можно, и оставляю остов константинопольским псам.

«Вот и отлично, — произносит громоподобный голос, не имеющий эха, — но ты не тронешь оборванку Испанию. Ее нищие принадлежат мне, и если ты приблизишься к ним, они пронзят твое сердце ножами острее пчелиных жал, украсивших твою мантию».

Нищенство возбраняется! Он поставил Бедняка вне закона, и в этом его бессрочное покушение на самого Бога. Господь был послушен его воле, даровав ему власть перекроить мир но своему образу. Так родилась карта будущего. Она чудовищна, и кажется, что её автор — Сатана.

И все же с этим трудно смириться. Как бы нам ни хотелось, чтобы Бедняк был отомщен, все же Европа без Франции — поистине нечто дьявольское. Сами солдаты Наполеона, которых все осуждают вот уже больше века, полагаю, возмутились бы.

— А мы, Господи, разве мы не бедняки того Нищего, который посылал нас на бойню, по чьей воле мы изнемогали от лишений, но он сделал нас такими гордыми, что мы обожали его, как отца, мать и младенца, которого баюкают на руках, кому всё позволяют и прощают? Он не хотел других бедных, кроме нас, кормившихся из его рук, а нас было шестьсот тысяч. Не довольно ли, милосердный Боже? Мы умирали с его именем на устах. Великий Наполеон олицетворял для нас истинную Францию, наши деревни, наших невест, наши далекие очаги и смиренные церквушки, полные ликов святых целителей и воинов на старинных витражах — прообразов императора. Всем этим он был для нас, и, вопреки всем тяготам, именно за это мы отдавали жизнь. И что нам Кадис и Москва? С ним мы всегда чувствовали себя во Франции, более прекрасной, чем всё, что могут сочинить поэты.

Невозможно, чтобы она исчезла, чтобы Ты стер её с лица земли. Ты должен нам оставить нашу милую Францию, ведь мы, бедняки, заплатили за нее так дорого!..

О, эта карта будущего, и царство Марии, и Наполеон Великий, и вся история, и рыдания погибших! Где же скрывается он, тот всемогущий оборванец, что придет на смену Наполеону, в ком наконец воплотится непостижимый для смертных божественный образ этого Предтечи?

II Крест нищеты

…В страну тьмы и сечи смертной,

В страну мрака, какое есть мрак тени смертной, где нет устройства…

Книга Иова

Бедность объединяет людей, нищета — разъединяет, ибо бедность от Иисуса Христа, а нищета от Святого Духа.

Бедность относительна — лишение избыточного. Нищета абсолютна — лишение необходимого.

Бедность распята, нищета — сам Крест. Иисус, несущий крест, — это бедность, несущая нищету. Иисус на кресте — это бедность, истекающая кровью на нищете.

Те из богачей, кого, строго говоря, нельзя причислить к осужденным, еще способны понять, что такое бедность, ибо сами они в известном смысле бедны; но что такое нищета, им не понять вовек. Может, они и способны на милостыню, но последней рубашки ни за что не отдадут; они могут умилиться страстям Христовым под звуки прекрасной музыки, но Крест повергает их в ужас — крест без прикрас! Им нужен совсем другой — дорогой, раззолоченный, легкий крестик в ярком свете свечей, чтобы тешить их взор на прекрасной женской груди.

Изысканные священники, отодвиньте от них подальше ложе любви Христовой — убогий и бесконечно скорбный крест, стоящий меж казненных разбойников, среди зловонных отбросов, крест истинный, попросту омерзительный и прямо–таки позорный, отталкивающий и постыдный. Крест — отцеубийца и детоубийца; крест абсолютного отречения, оставленности и вечного отрицания всех тех, кем бы они ни были, кто его не принимает; крест изнурительного воздержания, умерщвления всех чувств, траура по всему, что дарует утешение; крест огня, кипящего масла и расплавленного свинца, крест, на котором забрасывают камнями, топят, сдирают кожу, четвертуют, отдают на растерзание диким зверям, крест пыток, измышленных дьявольскими отродьями…

Крест черный и низкий посреди пустыми страха, огромной, как мир; не светящийся, как на картинках в детских книжках, по поникший под сумрачным небом без проблеска молний; ужасающий крест покинутости Сына Божьего — крест нищеты!

Если бы эти проклятые ограничились тем, что они его просто не принимают! Но по их мнению, он не для них, и, кичась своими деньгами — драгоценнейшей кровью Христовой, они хотят вместо себя отправить на этот крест стадо бедняков, выпив из них всю кровь и ввергнув в отчаяние, — ведь им там самое место!

И они еще осмеливаются говорить о благотворительности, произносить слово Милость — истинное имя третьего лица Святой Троицы! Словоблудие, отталкивающее самого дьявола! Этой прекрасной даме не хватило честности даже на то, чтобы отдать свое тело несчастным, которых она распаляет, и сегодня вечером она будет выставлять свое белое мясо, усыпанное драгоценностями (этими подобиями червей могильных), на благотворительном балу, устроенном по случаю стихийного бедствия, и ублажать кретинов, чтобы еще немного откормить акул или мародеров. Богатство, именуемое христианским, извергаемое на нищету!

Бог терпит все это вплоть до сегодняшнего вечера, который мог бы стать «Великой вечерей», как говорят питомцы Анархии. Между тем на дворе еще день, всего лишь три часа — время заклания Бедняка [33]. Современные рабы — шахтеры и заводские рабочие — всё еще трудятся в поте лица. Миллионы рук по всей земле без устали работают для услаждения единиц, и миллионы душ, задыхаясь от этого труда, по–прежнему не ведают, что есть Бог и Он благословляет тех, кто из них вытягивает все жилы: Бог роскоши и изящества, «судья лицеприятный», чье «бремя так легко для угнетателей».

Конечно, есть средство забыться, спрятаться от такой жизни — пьянство, проституция, самоубийство или безумие. Почему бы этой свистопляске не продолжаться и дальше?

Но Ярости Божьей деться некуда. Перед этой растерянной и голодной особой захлопываются все двери — она истинная дочь пустыни, и её все сторонятся. Львы, среди которых она была зачата, мертвы, предательски убиты голодом и могильным холодом. И она склоняется у каждого порога, умоляя, чтобы её приютили, но еще не нашлось никого, кто бы сжалился над Яростью Божьей.

Она хороша собой, но неприступна и неутомима, и наводит такой страх, что земля содрогается у нее под ногами. Ярость Божья одета в рубище — ей нечем прикрыть наготу. Она босая, вся в крови и вот уже шестьдесят три года — о ужас! — не проронила ни слезинки! [34] Глаза её — мрачные бездны, а уста не исторгают более ни звука. Встречая священнослужителя, она бледнеет и умолкает, ибо священники проклинают её за то, что она плохо одета, чрезмерна и недостаточно милостива. Ведь она отлично знает, что отныне — все тщетно! Несколько раз она принимала в свои объятия младенцев, предлагая их миру, но мир выбросил этих невинных на свалку со словами:

— Ты чересчур вольнолюбива для меня! У меня законы, жандармы, судебные исполнители, домовладельцы! Ты станешь послушной девушкой и будешь исправно платить за квартиру.

— Скоро придет время платить, и я заплачу в срок, — отвечает Ярость Божья.

III Пиршество

Я — пшеница Христова. Меня должны перемолоть зубы этих животных.

Св. Игнатий Мученик

Лучшая пища на свете — это бедняк, а вовсе не язык, как утверждал Эзоп, если только это не язык бедняка, евхаристичный по своей сути. Кровь и плоть бедняка — единственная пища, способная напитать богатого, чья сущность — отрава и гниль. Поэтому богатый, пожирающий бедного, удовлетворяет потребности своего организма — эта пища ему по вкусу, и он просит добавки. Его дети укрепляются соками бедняка, а его кухня снабжена экстрактом бедняка.

Генерал Констан де ла Ритурнель–Медвежатник, присяжный филантроп, дает торжественный обед по случаю своего трехсотлетия. Соберутся сливки общества. Президент Республики приведет туда свое брюхо и придатки в виде Официальной Религии и Правосудия. Будет даже Флот вместе с Торговлей, Промышленностью и Общественным Призрением в пеньюаре из крокодиловой кожи, в сопровождении Армии на катафалке. Истинный Вавилон!

Под этим пышным столом, на огромной глубине, в потемках обретается престарелый шахтер, продубленный старый горемыка, — за всю свою жизнь он лакомился только углем. Дважды или трижды он был прокопчен метаном.

Ему случалось застревать в заваленной шахте и неделями грызть одну лишь корку хлеба, без воздуха, между подземным потоком и раскаленным углем. Даже странно, что он до сих пор выбирался оттуда целым и почти невредимым.

Это самое отрадное воспоминание его молодости. Вот вам презабавная история для гостиных. Это он поддерживает приятное тепло во дворце Валтасара. Когда он испустит последний вздох в огне, под обвалом или от удушья, без поминальных свечей и Святых Даров, его вытащат на свет Божий только затем, чтобы тут же закопать в еще более мрачную яму, а на его место придут еще двадцать таких же бедолаг. Быть может, среди деликатесов, поданных юным людоедам из Государственного совета, найдется одна из его дочек. Гражданин Дю Стыдоба — бывший министр иностранных дел и хваленый лизоблюд при всех дворах — на своем посту. Уж этот сановный лакей расстарается и поднесет дамам лакомую закуску из потрохов несчастного старика.

А есть еще молодые и сильные бедняки в море. Таких полно в Ла–Манше и Атлантике. Когда чревоугодники примутся за еду, эти рыбаки выйдут в море в любую погоду. Они бодрствуют и мерзнут, чтобы у вас была свежая рыбка, блаженные мира сего, и когда они будут дожидаться вас в мире ином после кораблекрушения, рыба, разъевшаяся их жалкими останками, станет еще вкуснее. Так что вы пожрете их дважды. Именно поэтому — заметим мимоходом — рыбу приберегают для дней поста и воздержания, когда люди светские и благонамеренные вкушают поистине божественную пищу, к примеру форель с трюфелями.

Что касается хлеба, мяса или овощей, то тут людоедство, увы, не столь откровенно. Меж тем какая отрада сказать себе, что эта дичь или баранья котлетка, которую мы через силу впихиваем в себя, когда уже объелись, могла достаться какому–нибудь нищему семейству, десяткам голодных ребятишек — единственным, кто вправе вкушать эти яства, но не получит ни крошки. По правде сказать, уже и есть не хочется, особенно светским львам, смолотившим нескольких неимущих, но какое утешение сознавать, что оскверняешь своими нечистыми устами хлеб несчастных, пожирая его, как дикарь, что ты — грабитель и палач, и пожалуй, даже негры или краснокожие индейцы испугались бы кары небесной, творя подобную гнусность!

Говорить о винах было бы, наверное, просто страшно. Сказано: «вино веселит сердце человека» [35], но только не ви́на, потому что множественное число, как правило, удручает сердце. Вино — безраздельный самодержец. Это кровь Сына Божьего, кровь бедных, подобно деньгам и еще более явным образом. Поэтому его нельзя употреблять во множественном числе. Стоит его перебрать, возносишься выше звезд и упираешься в Млечный Путь. «Истина в нем», а с нею — и те безудержные приступы гнева, бури негодования, когда тебе море по колено и ты готов бросить вызов небесам.

Вино «щедро», и с ним увидишь «Господа, когда оно чисто». Вина — нечисты, истощают силы, возбуждают губительный гнев. Александр, должно быть, отведал немало вин, прежде чем убил Клита [36], чтобы затем зачахнугь от тоски и потерять всю свою империю. Это мирской выбор, выбор светского общества, богачей, и естественный враг всякого единства, равно как и величия, красоты и добра. Взгляните только на этих изгоев, что предаются обильным возлияниям: то они пробуют вино блуда и прелюбодеяния, то вино убийцы и поджигателя, вино блудницы, вино Страха Божьего — кровь Иуды, смешанную с Кровью Христа!

Почему я вспомнил о Валтасаре? Ведь эти пирующие мало напоминают библейских героев. И как представить им Даниила, наверняка он был плохо одет. И обойдутся с ними не так, как с прихлебателями восточного царя. Для них не загорятся огненные слова на стенах дворца. Нищий пророк, которого они не желают знать, обнажит их единым взглядом, и их нагота будет столь отталкивающей, что они напрасно будут просить позволения прикрыться рубищем последних нищих, питаться испражнениями самых смрадных животных и пить пот зачумленных верблюдов.

Тот день станет началом омерзительного потопа.

IV Отплытие на остров Киферу[37]

Между мертвецами нет никакой разницы, разве что богачи, раздутые от излишеств, смердят хуже.

Св. Амвросий Медиоланский

Богатого человека встречают перед дверями ломбарда.

— Вы–то что тут делаете? Верно, пришли сюда не затем, чтоб что–нибудь заложить?

— Жду удобного случая. Иногда попадаются прехорошенькие крошки, совсем нищие — нужда заставляет их закладывать самое дорогое. Иные из них плачут, и оттого они еще милее. Становишься их спасителем, и в девяти случаях из десяти, если взяться умеючи, бываешь вознаграждён. Недорогое удовольствие и вместе с тем доброе дело.

Неизвестно, сколько их, этих благодетелей, которые не хотят огласки и страшатся молвы. Все говорит за то, что их немало. Известно, что хозяева или управляющие в торговле и промышленности, не говоря уж о самых почтенных чиновниках, зачастую оказываются спасителями какого рода. Англосаксы не единственные, кто практикует Евангелие подобным образом.

— Ты голодна, бедняжка; ты голодаешь сама, а быть может, и те, кто тебе дорог. Тебе повезло. Ты встретила щедрого человека! Вот тебе хлеб, он твой; но получить его можно, лишь окунувшись в мои помои.

Иисус распят на кресте нищеты и всё это видит. Он видит и то, чего нам видеть не дано. Он прозревает, как подобные дела уходят в Вечность, где перед ними разверзнется пропасть Его суда. Неужели ради этого Он страдал и даже испытал страх, как Он поведал в Своих страстях!

Не думаю, что в «Подражании Христу» говорится об этом страхе Иисуса, превысившем всякий человеческий страх; и все же ему можно подражать, как и всему остальному. Подражание страху, от коего выступает кровавый пот! Только следовало бы знать и верить, что на самом деле мы творения Божьи, бесконечно важные и неисчислимые, мы — «боги»! Ego dixi: Dii estis! (Я сказал: вы боги! [38]) А ведь мы не ведаем, что творим, и всякий раз отрекаемся, словно идолы.

XVIII век с его героической тягой к профанации высоких слов немало толковал о любви. «Познал и ты его — прелестный этот грех». Смрадный и разрушительный воздух, лишенный глубины и силы даже там, где начинается удушье, в точности передаст дух той эпохи. Есть еще фабриканты крахмала или говяжьего жира, бредящие утонченным Ватто и Фрагонаром. Разумеется, тлетворная похоть знаменитого романа Лакло уступает в доходчивости и откровенности вышеупомянутому образчику поэтического жеманства. Разница только в этом. Все мы жуткие свиньи, и об этой нищете, которой так подло пользуется искатель приключений, ждущий поживы у ломбарда, Фобласы и Элоизы галантных праздников предпочитают ничего не знать.

На пути к Кифере, немного не доходя до гильотины, где останавливается весь высший свет, была ферма Марии Антуанетты: здесь несчастная королева в белом перкалевом платье и газовой косынке доила коров — эта пастораль обошлась Франции в сто тысяч экю. Такова была их высшая жертва. Все французские пастушки на книжных гравюрах изображались с посохами и идиллически пасли овечек, украшенных лентами, или играли на свирели с пастушками в веночках из роз.

Сегодня, когда география изучена много лучше, в путь пускаются на других лодках. Достоверно известно, что бедняк существует и что состоит он из мяса. Этого довольно для стола и алькова. Нищие подобны приправе, они обладают ценностью трюфеля или возбуждающего средства. «Раздави–ка мне этого старика, — приказывает баронесса своему шоферу, и я продолжу свой путь».

В Ла–Салетте Плачущая превратилась в бронзу. Царица бедности, пречистая Матерь Отца всех бедняков, Она не желает знать тех, кто отрекается от них. А кто мог отречься от них полнее, чем эти мерзкие скоты мужского и женского пола, способные лишь извергать друг в друга гнойные истечения душ, растраченных ими впустую? Убийственнoe расточительство, тщетность денег, уже осквернённых всевозможной грязью, сама Кровь Божественного бедняка, для которого деньги — лишь знак всей этой скверны. И длани ангелов, простертые над клавишами ураганов!

Случалось ли вам видеть, как в детском приюте, в длинной и мрачной палате, на скамьях в два или четыре ряда — сидят, ожидая неведомо чего, маленькие подкидыши? Их десятки, чуть больше или меньше в зависимости от погоды и урожая. Им от трех до пяти лет и они плачут.

Это те, кого выбросило на остров Киферу.

Когда мимо них проходят чужие, бедняжки протягивают к ним ручки и всхлипывают. Некоторые говорят им «папа» и «мама» — им кажется, что они узнали кого–то из близких, и, пожалуй, нет более душераздирающего зрелища. Эти нежные создания уже попали в пасть Общественного Призрения, и вскоре они перестанут плакать. Эта Служба даст им свои скудные сосцы и займется тем, чтобы осушить их слезы, так же как осушили слезы скорбящей Девы. Их приглушенные всхлипы не выльются даже в потоки отчаяния. Если им не выпадет счастье умереть поскорее, они превратятся в иссохшие механизмы адского конвейера.

В первый же день, если удастся, у них будет отнято право на невинность, то есть суверенное право детства и его закон на двенадцати скрижалях. Их белых ангелов- хранителей заменят демоны. Когда они подрастут и смогут путешествовать, они в свой черед отплывут на свою Киферу, не осененную флердоранжем, что не снилась даже Ватто. Они дойдут до самого Содома, расположенного неподалеку, и, как уже не раз бывало, гильотина завершит сельское полотно.

Вот твой народ, Царица с глазами из бронзы, Царица молчания и одиночества, напрасно плакавшая на горе.

V Желание бедных

Устав нашего ордена запрещает нам подавать милостыню.

Отец–ассумпцианист

Я был знаком с одним тюремщиком — он называл себя Господин Желание.

Желание бедных однажды должно стать самым страшным обвинением против богатых.

Вот миллионер без всякого проку для себя хранит или в один миг тратит на пустую прихоть то, что полвека или того больше было безнадежной мечтой бедняка. Только во Франции таких сотни тысяч — для этого необязательно обладать миллионами. Всякий, кто владеет чем–либо сверх необходимого для его материальной и духовной жизни, уже миллионер, а значит должник тех, кто ничего не имеет.