Сказания сонного леса. Легенда о варге

Он не питает надежды, что уцелеет. Да и времени на всякие глупости, вроде надежд, у него не осталось. Вот он, конец, совсем близко. Но и это не главное, каждый, кто выбрал военное ремесло, кто вооружился мечом и с ним шагнул за порог – знает, что может и не вернуться. Славная смерть и чертоги Вальхаллы – или вечность среди туманов Хель, бок о бок с такими же неудачниками? Смешно даже сравнивать. Но, похоже, напрасно смеялся. Ни меча, ни ножа, ни какого иного оружия нет. Да и будь они рядом – он уже чует затылком дыхание смерти. Знает, что рядом она. Все, что ему остается, это принять ее достойно. Любую. Какой бы она ни пришла.

По какой-то странной нелепости, он вдруг задается вопросом, куда отправились те, кто погиб до него, в этих краях, заповедных и гибельных для чужаков. Кто встречает на той стороне? Хель? Дочь Локи, двуликая дева, не живая и не мертвая одновременно, хозяйка посмертного мира… Или Марена? О ней он почти ничего припомнить не может. Просто другая. Чужая… Вечные сумерки и туман – не на двоих ли с Хель они разделили? Или то уже в голове у него все смешалось… Мара, Мара, будто шепчет лес кронами над головой. Ну, значит, Мара, улыбается криво Ингвар. И во рту опять ощущает вкус крови. С удивлением даже, ведь почти ничего не болит, так, отголоском каким-то, издалека и будто не с ним это все.

– Этот, – и следом пинок чем-то твердым, вроде носка сапога. Приходится на плечо, но тело так затекло, что слышно едва-едва.

– Куда его?

– Идите, оставьте меня, – распоряжается кто-то невидимый, и голос Ингвару смутно чем-то знаком. Напоминает кого-то.

– А как же… – с явной робостью переспрашивают этого, первого.

– Приду, – роняет коротко первый, и, так надо думать, другие ушли.

Ингвару, все еще в путах, рывком помогают перевернуться и сесть, прислонивши к дереву кое-как. И его поначалу здорово повело, непослушное тело упорно пыталось улечься обратно на землю. Но кто-то, по-прежнему неразличимый, цепко держал. Не позволил. И хотя отпустил почти сразу, ключица долго ныла еще потом, как после пропущенного удара. И вся пятерня, будто впечатавшись, крепко держала его. А второю волной нахлынуло прочее, что прежде не смело, но словно только того и ждало, чтоб накинуться зверем голодным и яростным. Сильнее всего затылок, конечно. Ран, вроде как, нет. И еще в горле неимоверная сушь. Выпил бы, кажется, море. Море. Соленое, горькое… оно волнами бросает его о берег и уносит обратно, чтоб снова швырнуть на камни. Наваждение длится недолго, показалось – только успел, что моргнуть, очутиться там, среди серых тяжелых приливных волн, и мигом вернуться. Но потом понимает, что ошибался: вместо сумерек тьма и глухая, бездонная ночь.

Огонь среди этой густой темноты кажется странным, нарочито-ярким, до крайности неуместным. Где-то поодаль есть и другие, но этот рядом совсем… жар, что идет от костра, Ингвар ощущает всем телом. Пламя, меж тем, разгорается нехотя, искрит и потрескивает сердито, будто бы спорит спросонья с незримым кем-то еще. Смотреть на огонь неожиданно больно, и он опять прикрывает глаза. Впрочем, на дикий тот берег вернуться, похоже, ему не светит.

– Что ж не послушал добрых советов, Ингвар?

Голос доносится издалека, как сквозь пелену, сквозь туман, что снова застит глаза Ингвару. Но голос он узнает. Мара, Марушка. Издалека – и так близко, что руку протянешь – дотянешься. Если б не путы… Так это и есть она, смерть в лесах чужих, заколдованных? Дева с серпом в руке, в светлой рубахе небеленой без обережников? Сперва видит ее такой, не открывая глаз, и не по памяти, нет, запомнил другой, иначе. Видение – бледное, полупрозрачное, неуловимо похожее на нее, скользнуло по краю сознания и растаяло. И только потом проморгался и рассмотрел, через блики огня, напротив.

– Послушал… еще б остальные послушали… – говорить удается ему с трудом, через силу, как если бы он успел позабыть человеческие слова и как вообще разговаривать. И жажда такая, что все пересохло во рту, так палит огнем.

– А сейчас, чужак, что б ты выбрал, если б вернуться мог?

Ингвар не переспрашивает ее. Помнит прекрасно, и хотел бы забыть, так не выйдет, пробовал. Как он, покинувши ведьмино логово, добрался до перепутья дорог. Как удивился, что не заметил ее заранее, хоть тропа прямая, без поворотов была. Как взбрыкнул испуганно конь и отпрянул, тоже, видать, обманутый мороком, что закрывал Марушку до поры. Как улыбалась ведьма, как протягивала в руке ему оберег, кольцо в мешочке-кармане из волчьей кожи… Не ты ль обронил, гость любезный? Нашла вот добро твое на подворье… Как обмер на эти слова изумленно, потянулся невольно к шее рукой, к груди, не веря еще до конца, в надежде, что глаза его обманули… что отыщется – там, где положено быть, у сердца. Как колотилось то сердце – гулко и через раз, и страшное «это могло случиться» сбилось в холодный узел, а над ним потешалось глумливое «ну, и где же обещанная беда?»

Я потерял, признает. Неужто вот так и вернет, без обмена? А ведьма кривит губы, будто смеется, только на смех не похоже, горечью отдает. Чужого не надо ей, говорит. И не сходит с губ ее ни усмешка, ни горечь, пока Ингвар, спешившись, чуть ли не до земли бьет челом и разливается в благодарностях.

– Видишь, дороги перед тобой? Свою выбирай, северянин.

– Знать бы еще, какая куда приведет?

– А ты сердцем их выбирай, не умом. Умом – заплутаешь… А знать тебе надо только одно: лучше вернись, откуда приехал. И сюда более не приходи. Если не хочешь себе да другим смерти бесславной.

И Ингвар понимает внезапно, что вот она, дорога, ведущая вправо, она ведет к городам да весям, куда он путь свой держал, когда заблудился. Как понимает и то, что ждут его там, не с добром, а с мечом да кнутом, что уже постаралась для этого ведьма, как-то ей удалось этой ночью весточку передать.

Дорога прямая – в топь заведет, в глухомань да огни обманные, путнику на погибель. А кто выживет, сдюжит – сам не ведает, что будет далее, чем обернется спасение, пленником быть ли ему в заповедном лесу, или силу ведовскую обрести, то не человеку решать, человеку угадать не подвластно.

Третья дорога, по левую руку, скатертью ляжет, к дому родному вернет, отведет погибель да навьих тварей неведомых, а враждебные города да непролазные топи останутся в стороне.

Его ли слова, мысли? Как песня, как заклинание колдовское, неужто и в голову влезла проклятая ведьма?

– До встречи, Ингвар, хоть нам с тобой лучше бы попрощаться. Не ходи больше в наши края. Да не задерживайся на перепутье. Эти дороги я проложила, и вместе их долго не удержу. Чего ждешь? Выбрал – иди.

– Мне надо… – он запнулся, подбирая слова. Чужие слова на чужом языке – чтобы правильно поняла, чтоб не обидеть еще сильнее. Что-то подсказывало, неспроста сюда привела… Да, привела, а как же иначе! Сама и сказала, дороги они проложила. Если, конечно, не шутит. И не обманывает… – Мне надо знать, чем загладить обиду.

– Обиду? – перебивает она Ингвара, вся воплощенное негодование. – Какую из них? Спросил бы еще, сколько дать за кольцо серебром! За ночлег, баню и ужин, и за голову на плечах, – добавляет она уже тише, отчего «голова на плечах» становится определенно не шуткой, – будем считать, уже расплатился. Если сюда не вернешься с другими – ни лесом, ни обходными путями.

И ведь точно, думал про деньги, нечем крыть ему, хоть провались. Чего-то иного придумать просто не смог, только вслух не посмел напрямую. Но долги… а особенно перед племенем ведовским – хуже некуда, и намного важнее, чем прочее, сказанное сейчас. Про возвращение. Про других. И вдруг это ее «не вернешься» – ударило резко с размаху под дых, будто только сейчас и понял: больше нет ничего. Никогда.

– Никогда, – кивает Марушка. – Ничего. Дорог ведь четыре, не три. Ты по этой четвертой, пришел. Но не почуял ее. И не выбрал меж прочих. Так что ступай. По своей. А я по своей пойду.

На что он надеялся? Что ответит: бери меня да сади на коня, вези туда, где не найдут ни твои, ни мои, где ни рода, ни племени наших не знают, ни самих нас в лицо, где клятвами не попрекнут, какие нарушим для этого… Так? А если б сказала – смог бы? Смог бы нарушить то, дедово, «обходи стороною, дитя, подале держись от ведьмовского племени, а чужого – особо, врагами извечными враждовать нашему роду с плетущими смерть да наводящими чары»? Да свой зарок, что не брать ему ни в дом женой, ни на ложе ни единой из тех, кто чары творит? Смог бы? Прочла ведьма, то ль по воде, то ль в узлах серебряных на кольце, или в рунах, а может и в сердце его прочла. Не почуял четвертой дороги он. И не выбрал. Что теперь сожалеть?

Марушка не обернулась. Шла, будто плыла, шагом легким и ровным, разве что спину слишком уж прямо держала. Но Ингвар не стал бы ручаться. «Не медли, иди!» – шелестели вокруг деревья, казалось. Много чего казалось ему, даже путь, по которому шла она, взял да истаял. И вот уже нет четвертой дороги, к дому ее, к ведьмину логову. И Марушки нет, как и не было. Только мешочек с кольцом, зажатый в ладони, один как свидетельство…

Глава 5

Я помню, все помню. Что выбрал бы? За тобой бы пошел, пусть бы и путь твой растаял. За тобой. Пусть бы в лесу заплутал, но и лес заповедный не глух, не нем, упросил бы его, уговорил. Или нет? Не от страха же перед смертью близкой он хочет уверить ее, отсрочить на день или два…

Столько всего успел передумать с тех пор, так и эдак, по-всякому. Сильно терзался сперва, и такая тоска нападала, хоть вой на луну по-звериному, еле смог себя удержать. Но притерпеться, привыкнуть – можно. И жить тоже можно. Даже сносно вполне, если делом себя занять, загрузить по самое горло, не оставляя ни сил, ни времени на тоску. Только какая-то выщербленность, трещина в нем появилась, будто сам он теперь не свой – и знает об этом изъяне. Не хватило, не дотянул, не смог.

Ведьма молчит да смотрит, то в огонь поглядит, то Ингвара взглядом окинет… К костру возвращаются те, чьи голоса он уже раньше слышал.

– Ты уж нас рассуди, Марушка, – решается заговорить самый старший из них. Остальные на шаг позади остались, притихли и слушают. И что старший, что его сотоварищи – вида самого обыкновенного, нечета тем созданиям потусторонним, какими казались сразу.

– И в чем же вы не сошлись? – подымает глаза ведьма на них. Неожиданно – сталь в ее голосе, вся она переменилась. Видел в гневе ее Ингвар, и все ж не такой. И не гнев это вовсе, другая, чужая личина. Как решит – так будет, и никто не посмеет ей поперек, кого хочешь согнет и сломает. А не шутки шутить да загадками изводить, точно кошке с добычей играя.

– Дары богам приносить до восхода надобно, так ведь? Вот, кому да какие, спор у нас вышел такой.

– А кто вывел вас на врагов? Кто марью закрыл от дозорных? Кто сном одолел воинов так, что из наших – нет ни раненых, ни убитых? Чья битва – того и дары.

– Марене – то нет разговору. Но как-то… неуважением будет, коль Перуна со Сварогом благодарностью обойдем[4].

– Хорош будет дар Перуну, пленник, связанный, без оружия, схваченный сонным… – усмехается Марушка. – Ты передай тем, кому невтерпеж, пусть выберут самого крепкого среди пленных, чтоб не ранен он был, вооружат его. И чтоб не все на него, а в честному бою, один на один. А оружие победителя, если он победит, конечно, Сварогу подарком будет.

Все пятеро недовольны, но у старшего, кто от всех обращался, лицо прояснилось.

– Не знаю, многим ли это по нраву придется, – говорит он одно, а на лице другое написано. Самому та затея казалась неправильной. Где это видано-то… Вот и ведьмино слово его правоту подтвердило, уже гора с плеч.

– Им лучше бы думать, по нраву придется ли дар. А мне без разницы, по нраву слова или нет. И вмешиваться не стану.

– Я передам, – обещает ей старший. – А там пусть сами решают, вояки…

– Передай, – соглашается Марушка. – Только сперва всех сюда позови. Время к полуночи приближается. У меня свои обещания и дары. Пора отдавать.

Вот как? В жертву Марене? Ингвар откровенно завидует тем, которого ждет поединок. А ему, похоже, осталось лишь участь свою принять.

– Это быстро, не думай, – поясняет она, когда их оставляют наедине. – Боль причинять, больше, чем неизбежно, не стану.

В руках ее серп, совсем небольшой, не такой, которым жнут колосья на ниве. Он тонок и невелик, все лезвие – не длиннее ладони. Ясный месяц в руке, острый, сияющий отблесками огня, не для колосьев он, для жатвы иной. Но к чему эта речь, Ингвар не очень-то понимает. Что он, ребенок какой совсем несмышленый? Конечно, не думал он никогда, что на этом месте окажется. Но уж, конечно, не серп его испугал. Как-то даже нелепо помыслить.

– Это честь, – продолжает она, – честь быть даром для Мары.

Он готов. Почти готов, просто сразу трудно принять. Принять, что ты не воин уже, не разведчик, не чей-то сын или брат, и что не войти в небесный чертог тебе. Но с последним он примириться пытался, пока приходил в себя. У него даже начало получаться. Только вот Марушка… точь-в-точь, как в их прошлую встречу, появилась да взбаламутила, выбила все до единой прежние мысли из головы. Дорогу не ту, не свою ты выбрал, Ингвар. Плохо видит сердце твое, главного не замечает.

То, что далее происходит, ему кажется сном наяву, настолько мало похоже оно на явь. Ингвар так и остался под деревом, никто не изволил ни путы его расплести, ни поднять. О нем будто совсем позабыли. Никто и ничто, вроде куста придорожного, даже не пленник.

Кругом становятся воины возле костра. Все безоружны, и пленники, и победители. Только одеждой разнятся, иначе и не понять, кто просто руки сцепил или спрятал за спину, а у кого они связаны. В этом кругу, у огня, должна быть и Марушка. Но видит Ингвар только размытый и зыбкий, самый контур ее фигуры, и если бы не серп, что сияет в руках, еще усомнился б, она ли.

Все вместе, единое-целое, ему кажется вдруг… очень правильным. Так и должно быть, именно так. Перед Марой – мужчинам с оружием не престало. Здесь только серп, пожинающий жизни, отрезающий нити… чьи нити? Норны[5] не пряхи, откуда вдруг образ? Ладно бы образ, но в какой-то момент Ингвар и воочию видит те самые тонкие нити. Струящиеся, живые, они переливаются серебром, сплетаются в кокон, у каждого свой, у всех, кто стоит в кругу. Нити жизни. Сама жизнь, дыхание жизни, биение сердца. И лунный серп в руках ведьмы.

Изогнутый месяц врезается в серебряный кокон, рассекает его поперек, а тот, от одного только касания, расползается в стороны, меркнет и тает, оставляя тело хозяина голым и беззащитным. Мертвым. Ингвар видит тело, лишенное света жизни, оно оседает на землю как срезанный стебель. Одно. И второе. Видит блекнущий свет и последние искры, и погасшие мятые коконы нитей. Словно кто-то снял и бросил на землю рубаху. И не видит крови, хлынувшей из рассеченных шей, последних судорожных движений, стекленеющих глаз… Не замечает склоненных долу голов победителей и воцарившейся тишины, которую даже костер не смеет нарушить, пожирая поленья в молчании. Не слышит он и ведьминых слов, обращений к Марене и просьбы принять как дар жизни врагов, сокрушенных силой ее.

Он видит лишь смерть, такой, какой прежде ее не знал. Серебряные одежды, лунное серебро, гаснущее, уходящее в землю. Так уходит вода в сухой бесплодный песок, так тени становятся ночью, когда солнце скрывается на закате. Быстрая, легкая смерть. Шаг за порог – в тишину, в полное небытие.

Странное чувство, будто это не он и не с ним. Будто тронул что-то запретное, приобщился к тому, чего видеть ему, чужаку, северянину, не положено. Иной, незнакомый лик смерти. Тот, который он знает, – звенит столкнувшимися мечами, хрипит яростным рыком, он в крови и желчи, он скалится окровавленным ртом, зияет пустыми глазницами, корчится в петле, тычет в лицо обрубками ног, рук, шей… Ингвар не понимает, как ему дальше быть, с этим иным. Как не может найти в облике жрицы, несущей смерть, ни малейшего сходства с ведьмою из заповедного леса. Бела, словно снег, холодна и спокойна, и, может, ему только кажется, но сейчас она выше любого из тех, кто в кругу. Исполнена силы – только чужой, нечеловеческой. Марьей. И свет внутри круга тоже уже не огонь, не отблески пламени, а что-то иное. Кто-то иной. Марена. Марена, на миг или два проглянувшая сквозь лицо ее и глаза. Марена, ответившая на зов. Марена, принявшая дары.

Пораженный открывшимся, он с опозданием удивляется, что не он это там, в кругу, что не его нить обрезана. Что не свершилось того, неотвратимого, в чем сомнений не было никаких. И следом за этим – жизнь окончательно возвращается. Зрением, четким и без искажений, обжигающей болью от пут, сучком, впившимся в спину, ноющим боком и жаждой, сжигающей изнутри. Марена ушла, время и жизнь возобновили свой бег.

– Погребального костра не будет? – спрашивает один из воинов в круге. Наверное, опять тот, Старший, как про себя называет его Ингвар.

Марушка качает головой, не будет костра. Волки да вóроны – законный удел для тех, кто приходит сюда с мечом[6]. Старший принимает ответ и шикает на несогласных.

– Не о чем спорить, это жатва Марены, – добавляет она, и споры сей же момент утихают. – И другим неповадно. Пусть знают, чем встречают у нас идущих с мечом. Что-то решили с дарами богам своим покровителям?

– Это будет оружие, – отвечает ей Старший. Испытать судьбу оказался никто не готов, тем паче, раз ведьма сама говорит, что бой этот – вовсе не бой, а Марьина жатва.

– Пусть будет так. Идите уже, – и мужчины, чуть не бегом возвращаются в лагерь, это и дальше от мертвых, оставленных на земле, и тем более – попросили. Так-то ведьмам и без того не особо перечат, если те в своем праве, а эта, к тому же, и дело важное, трудное им помогла одолеть. Чай, не цветочек, сама разберется, и с духами навьими, и вот с этим своим, еще живым пленником. А им ни к чему – ни видеть, ни знать, что будет дальше. И сердить ее ни к чему.

Глава 6

– Ну, что скажешь, хищник, пойманный в сеть? Снять твои путы, ты не укусишь?

Снова Марушка прежняя, как была. Бровью играет, усмехается краем губ, игры опять свои затевает.

– Ты же волк, дружочек, не так ли? – ведьма подходит к нему со спины, наклоняется, и шепот ее касается уха, щекочет. – Что, жажда охоты тебя обуяла? Нет? Может, проверим?

В руке у Марушки плошка с водой, голову повернув, Ингвар наблюдает, как пригубляет она глоток, словно бы издеваясь – видишь? нет никакой отравы! – и предлагает потом и ему испить. Это и правда вода. Холодная, даже, кажется, ключевая, откуда только взяла – ну, да ей среди леса родного виднее. Он осушает жадно, до дна, до последней капли. Просит еще. Но все тщетно, горло саднит, как и прежде, и ноет нутро, требуя, требуя, требуя…

– Как же ты жажду свою утоляешь, хм? – мурлыкает ведьма, склоняясь к Ингвару уже с другой стороны. – Никак? Или в бою, теряя себя, забывая, что ты человек? Или в лесу, на охоте, настигаешь добычу и рвешь? Не знаешь? А хочешь узнать?

– Нет, – отрезает Ингвар. – Не хочу.

И, пересилив порыв, он про себя повторяет заклятие, которое усыпляет, баюкает зверя внутри. Зверь голоден и недоволен, но вынужден покориться.

– Дедовы сказки… – ведьма расстроена, кажется. Вздохнула, нахмурилась. Но вот рукой провела по лицу, стряхнула – и снова лучится лукавой своей улыбкой: – Забудь.

И вдруг оказывается уже перед ним, впивается взглядом, глаза в глаза, будто ищет чего, известное только ей. А он – он впервые открыто, вблизи, не таясь разглядывает ее. Чем зацепила? Юность сама по себе цветок, много таких. И брови вразлет не редкость. Глаза цвета туч громовых, темнеющие чуть только что не по ней? Губы, что яркая, спелая вишня… нет, не лицом взяла, хоть такое и не забудешь, если видел однажды. Он даже сказать не смог бы, красива она или нет. Прямая линия плеч, и походка – как поют, белой лебедью по волнам. Порой казалась тонкой былинкой, гибкой лозой. Кошкой, играющей солнечным зайчиком. Такой встретил впервые, в лесу, когда увязался за ней… А порой – до животного ужаса каменел, такая сила в ней появлялась. Не раз задавался вопросом, точно ли ведьма так молода, какой кажется? И ответа не находил. Про таких, как она, говорят: кем захочет – такою и будет. Радуйся, что не каргой перед тобою предстала, хоть налюбуешься.

Так чем же взяла? Не походкой же, не косой, не голосом, не загадками… Колдовство?

Марушка тихо смеется:

– Нет, северянин, что-что, а любовная ворожба – не моё. Не ищи колдовства в том, что сердце свое потерял.

– Возьми его. Раз нашла, – так просто, оказывается, сказать, бери мое сердце. Что ты сотворила со мною, пока я смотрел на тебя? Или смерть, проскользнувшая мимо, зацепившая рукавом, забрала не только дары… Словно камень упал с души, словно снял Ингвар с себя бремя навязанное…

– Взять? А зачем? Ради чего его брать, хранить и беречь? Страхи в нем вижу, да вероломство. Ядом, горечью полнится сердце твое… зачем мне такое?

– Потому не сгодился Марене?

– Может, и потому. А, может, еще не настало время. Или – считай, что Марена жизнь твою отдарила, вернула обратно. Я не спрашивала ее. Размысли, может, поймешь.

Волосы русые, как у северян, тем временем думает он, отмечает… И глаза… Не здешних кровей ведьма, не местного роду-племени. Как и Ратмир. Может, и не муж он ей? Подозрение алчно требует доказательств, и Ингвар их, конечно, находит. Друг друга по имени называют, и не иначе. Ни ласковых слов, ни жестов, что без слов говорят… Сам назвал их супругами, так получается? А отпираться не стали. И на свой манер, но похожи. Да и будь он на месте Ратмира, если Ратмир все же муж, а не кто-то еще – разве стерпел бы? Жену, заглядевшуюся на чужестранца. Чужака, к жене прикипевшего. Точно выставил бы за дверь, еще и вслед наподдал хорошенько, и если бы только это… Злился Ратмир и кипел, было заметно. Но на него одного. И уж точно без ревности, какая в самом Ингваре ключом вскипала от мысли, что вот он, счастливец, успевший вперед… Марушке – той и вовсе, запросто с рук сошло. А что едва не сцепились, так это Ратмир вперед нее догадался, с каким-таким поручением гость шатается по лесам.

– Зачем? – и слово это упреком меж ними, она прочтет и поймет, он уверен.

– Что? – удивляется ведьма, а ведь только мысли читала, несказанные, и не в первый же раз. Или опять он решил за нее, не спросив, и снова ошибся?

– Ратмир ведь не муж тебе.

– Не муж. И я ему не жена, – соглашается. – Он мой брат.

– Брат… так зачем? – повторяет Ингвар, понимая, что тогда – вот тогда, на развилке, знать бы ему – все было бы по-другому. Ведь было бы? Да?

– Хотела узнать тебя. Ты б не хотел?

– Узнать, смогу ли…

– Да, сможешь ли. Ты не смог.

Столько всего – но Ингвар по-прежнему не понимает смысла. Больше всего на свете, даже больше, чем избавиться от веревок, ему хочется знать, зачем? Но, видать, это слово само по себе заклинание: сколько его ни повторяй, тайны останутся тайнами. Ну, или он беспросветно туп.

– Я развяжу тебя, скоро, – обещает Марушка. Таким ласковым голосом, что хоть беги чем быстрее и прячься.

Нет, это прекрасно, он рад, но не понимает опять… Пленник может сбежать, а может и подстеречь момент, украсть оружие и…

– Можешь прямо сейчас, – соглашается он, нарушая ее игру.

– Не спросишь даже зачем? – насмехается ведьма.

– И зачем же меня развязать собралась?

– Может, хочу узнать, на что ты еще способен. Гостем – видела. Унылым ревнивцем – тоже. А вот пленником не рассмотрела, как следует.

– Гость был невежлив, ревнивец труслив, с меня станется и сейчас показаться тебе в лучшем виде… – и шутка совсем не похожа на шутку. Все это правда. Ингвар понимает, но, похоже, иначе уже нельзя.

– Какой поворот! Или Мара глаза открыла? – на лице у нее смесь бесконечного изумления и испуга, она даже всплеснула руками для пущего впечатления.

– Или заколдовали меня, как думаешь? – нет, правда, какое-то колдовство. Сам себе удивляется. Дважды простился с жизнью. Видел Марену и как отдают ей людей. Есть еще уцелевшие в этой жатве – но сколько их? Остальные уже далече. Невесть что впереди. Пленник он, и ведьме, считай, что сдался. И сама она – слух не подвел, разгромила его в пух и прах, ошметки одни остались. Все ноги и спину себе отсидел-отдавил, места живого нет. И о чем, позвольте, он думает? Норны, верно, были пьяны, когда судьбу для него творили.

– Ну что, пленник, чужак, северянин, Ингвар, средний сын Хельги, ярл безземельный, внук конунга, давший зарок не путаться с чародеями, сердце свое ведьме отдавший, – перечисляет Марушка, все так же глядя глаза в глаза ему, – снимаю путы с тебя, иди куда пожелаешь.

Глава 7

Пут как не было, исчезли веревки, хоть Марушка не приблизилась ни на пядь, даже пальцем не шевельнула. Почудились путы? Но ведь было все наяву, настоящим. Он знает, как это, каково, что ощущается, когда связан. И как правильно сделать – так, чтоб и пленник не мог распутаться сам, и увечий не причинить ему, если нужен еще зачем-то.