Сказания сонного леса. Легенда о варге

Птица Симург

Сказания сонного леса. Легенда о варге

Глава 1

Ожгло по спине, опалило чужим взглядом, окинуло пламенем с головы до ног. Кто таков? Что делает в этой глуши? Она идет, не оборачиваясь, на слух угадывать пробует, и забава начинает ее увлекать. А взгляд тот никак не отстанет, да травой приглушенный звук от копыт позади слышится. Невидимый путник придерживает коня, чтобы не обогнать, и дальше уже неотвязно следует по пятам. Как привязанный. Не из простых, вон как позвякивает оружие, и смотреть не надобно, чтоб убедиться, не прост всадник, ой как не прост. С оружием, верхом на коне, среди ясного дня… чего ему опасаться, уж не ее ли? Но вот ведь, и не окликнул, и помощи не предложил. Чужак. И гордец, получается. Не по нему такое занятие, всяким встречным да поперечным в житейских простых делах помогать. Не подвиг какой, ясное дело, и не мечом ведь рубиться с врагами… За водой к особому роднику и обратно, почитай, через день приходится бегать, привычна она, да только едва подумалось ей о помощи, так и заныло плечо, так и впилось коромысло, будто кто к ее ноше добавил еще пару ведер воды. Нелегко придется любезной твоей, с таким-то догадливым да работящим… Что ж до самой, то это и к лучшему, что молчит, споганил бы воду ей ключевую, молчаную, второй раз к роднику пришлось бы идти.

Дойдя до ворот, она ставит ведра с водой на землю, берет плат с пояса, накрывает. И уж только тогда оборачивается к нему. Мельком оглядывает, отмечает, что угадала. Знаки на сбруе и на рукояти меча, не то чтоб в подробностях, но что другие, чужие, не здешние, это сразу понятно. И в одежде – не явно, но ощутимо отличие. Вот так, целиком, не вглядываясь.

– Ты кто такой, северянин? Что забыл в наших краях? – и даже на миг не задумалась, сможет ли он понять, знает ли речь, разберет ли слова.

Всадник проводит рукой по лицу, будто бы наваждение отгоняя, размыкая заклятие, что сковало его. Спешивается, берет коня под уздцы, а подойдя поближе, склоняет в приветствии голову:

– Ты права, хозяйка, северянин я. Сбился с дороги, плутаю который день, только тебя и встретил. Так что прими благодарность, что вывела.

Отвечает довольно бегло, и выговор чистый, хоть и другой. Такой говор у тех, кто родился и вырос за Радынем[1], рекой межевой на запад от их краев. Вот от кого нахватался… Волосы русые вьются до плеч, борода с рыжиной, глаза светлые, отмечает она про себя. Издали старше казался, грубей. А вот лицо ей не нравится и вблизи, жесткое, резко очерчено, словно высечено резцом. И хищник так и зыркает сквозь личину.

– Так что северянин искал в наших лесах? Не на охоту собрался ведь? – сама спрашивает, а тем временем зверя услышать пытается да выманивает… зовет, произнося слова, как Ратмир научил, одними губами, неслышно, от сердца зов посылает, не для уха людского, для зверя. Только зверь его и услышит. И самый простой, что в шкуре звериной рожден, и тот, что сокрыт в человеке. Любой, сколь бы ни был он осторожен, не сможет унять любопытства, не устоит перед зовом, хоть на короткий миг – да проявится… Да покажись же ты, дай поглядеть!

– Вестник, с письмом, к правителю, князю вашему направляюсь.

Нет, не выманить этого зверя, как прочих. Замкнулся, закрылся в убежище своем наглухо. И сам северянин подобрался весь, насторожился, словно опасность какую почуял звериным своим нутром.

– Значит, плутать еще долго тебе, северянин. Это не хутор, как видишь. А не выведу к людям – так и останешься тут…

И не понять, то ли шутит она, то ли грозит. Рот смеется, а в глазах марь беспросветная разлилась. И озлилась как будто, хоть ничего плохого не сказал ей, не сделал. Да и когда бы успел?

А дева, усмехнувшись недобро, смотрит через плечо ему, будто кому другому слова ее предназначены:

– Места такие у нас. Заповедные.

– Не любят ваши места чужаков, заметил, – соглашается северянин. И вдруг совсем становится на простого похож. Осторожен зверь, чует, что надо скрываться. Прячет огонь, полыхающий во взгляде. Прячет звериный рык и хищный оскал.

Распахивается калитка, еле заметно скрипнув. И со двора к ним выходит хозяин. Взором цепким, внимательным окидывает людей у ворот, ведра, накрытые платом, коня, еще раз на деву смотрит внимательно, а потом уж и гостю незваному достается. Достается с лихвой, до мороза по шкуре. Северянин только дивится, с чего его вдруг пробрало… мужик как мужик, среднего роста, жилистый, крепкий, может и мечом неплохо орудует, но не военной стези человек, заметно. А что волком глядит – дело понятное, глушь, мало ли кто приблудился? Но внутри что-то ёкает, больно и зло. Как будто отняли что-то, что уже посчитал своим.

– Как видишь, я не одна, Ратмир, – улыбается дева, меняясь в лице. – Смотри, кто за мной увязался.

Тот усмехается криво, глядя все так же, на гостя. Так и стоят, северянин с хозяином дома, друг друга рассматривают, а дева то на одного, то на другого поглядывает, что будет дальше, ждет. Все любопытно ей… и как Ратмир вскинулся, чуть не вцепится в горло приезжего, так он ему поперек… и как северянин заметно опешил, не ожидал чего-то такого… а чего, скажите на милость, он ожидал? Что примут его как разлюбезного гостя? Скажут, ждали тебя, не досыпали ночей, переживали, как ты там, что с тобой, хорошо ли доехал? Хлеб-соль поднесут, жарко обнимут, повиснут на шее… Или что тут, посреди заповедного леса, она одна-одинешенька, а не с таким вот, сердитым и хмурым Ратмиром в придачу?

И северянин спохватывается запоздало, что ж это такое нашло на него, в самом деле, ни себя не назвал, ни хозяев не поприветствовал как положено. Вся ведь надежда на них, что отнесутся к нему по закону, а сам-то – первый, кто те правила, предками заповеданные, нарушает.

– Мир дому вашему, хозяева. Мое имя Ингвар, отец звался Хельги. Отряжен с посланием к вашему князю, – представляется он по всей форме, как принято, кто он, зачем, куда направляется. Даже с гонором, называя имя отца и суть своего поручения. Но поскольку с ответом хозяева не спешат, только мельком переглянулись, продолжает уже совсем другим тоном: – Приютите как гостя? А если откажете в крове, то хотя бы дорогу прошу показать, в какую сторону ехать.

– Предки велели путников привечать, – наконец размыкает уста Ратмир. Говорит он тихо, вполголоса, так что невольно прислушиваться приходится, навострив уши и стараясь поменьше шуметь. Даже дышать через раз получается. – Но и ты, северянин, помни о старых заветах, когда перешагнешь мой порог.

– Дом, приютивший путника, священен, подтверждаю перед богами и предками, что не нарушу закона, – клянется Ингвар. И с облегчением думает, что хотя бы сегодня его ожидает спокойный ночлег. Как бы там ни было, он ведь почти оставил надежду, что выберется отсюда. Что когда-то опять увидит людей. Что этот проклятый лес однажды оставит его в покое. И ночь передышки – для него небывалый подарок судьбы.

– Да будет так, – кивает хозяин. – Марушка, гостя тебе поручаю, сам с водой твоей разберусь… и с конем нашего гостя.

Войдя по подворье, Ингвар отмечает, что и дом явно новый, только-только сложен, и пристройки, разве что сараю явно не первое лето идет, все небольшое, ладное, даже кровля везде – и та, из свежей соломы, когда только успели ее перекрыть? Молодая семья? В лесу? Что за блажь?

Марушка поглядывает мельком, искоса, отмечая и короткие быстрые взгляды пришельца по сторонам, и его манеру по-звериному принюхиваться. И как прячет свое любопытство, если глянуть не исподтишка, а в лицо… И досаду, которой Ингвар утаить от нее не в силах. И что-то такое в ней голову подымает, игривое, легкое, чего прежде не замечала в себе. Или случая подходящего не подворачивалось, чтобы заметить. Кошкино настроение, кошкины игры с добычей…

Тягучи, ленивы ее движения, куда ей спешить? Да и чужак нисколечки не смущает, будто и думать забыла, с чего началось, да и было ли это, может, приснилось? Не он за ней шел, как привязанный, слова сказать не решался, хотя бы окликнуть, только глазами ел… Куда б пожелала – туда бы и привела, хоть в топи болотные, хоть в саму Белую Вежу[2], хоть на расправу… А тот молчит, да хмурится, да губы кусает с досады. И пока без особой поспешности она собирает на стол, в горницу входит хозяин, Ратмир.

– Конь твой в стойле, накормлен, напоен, – обращается он к Ингвару, – и тебе подыскал, где отдохнуть. Перед дорогой, – и понятно, что утром его прогонят. Чин по чину, вежливо выставят вон. – На сеновале ночуешь, уж не взыщи.

Ингвар благодарит, нет и нет, он не в обиде, ночи теплые, и вестнику не привыкать. Был бы кров над головой и стены вокруг, чтоб не дергаться с каждым шорохом… а в пути – и на земле доводится спать, что зимою, что летом. Северянин душой не кривил, он и сам собирался проситься куда-то, пусть бы и на сеновал. Хоть сколько тверди себе, напоминай, что там предки гостям велели, но от самой только мысли, что где-то в хозяйском доме придется, поблизости, и тошно, и страшно ему становилось.

Ужинают при свече. Марушка напоказ, со значением, протягивает через стол круглый бугристый хлеб, и каждый ломает себе краюху. Еще теплую, с хрустящей подсушенной корочкой. Себе она тоже кусочек отламывает. Рассеянно щиплет его, витая мыслями где-то, и будто бы вспомнив о деле, уходит, оставляет мужчин одних за столом. Ратмир ест размеренно, не торопясь, и гостя разглядывает в открытую. А Ингвару в горло кусок не лезет. Ни вкуса еды не заметил, ни что за питье было в кружке. Тяжело смотрит Ратмир, на лице написано, мол, знаю все про тебя, и про дела твои знаю, и где ты соврал, догадался, и все нутро твое подлое чую… насквозь вижу тебя, северянин, только пока не придумал, что с тобой делать. И Ингвар не выдерживает, сил нет сидеть перед этим Ратмиром, глаза потупив, и принимать молчаливые обвинения! Пусть лучше начистоту, как есть, в лицо ему скажет. А он ответит, как сможет. Ну, или пусть уже как-то решится. Он даже думает, что неплохо бы встать и уйти, прямо сейчас. Если б не этот лес заколдованный, не дорога, которую потерял…

Он сдвигает в сторону миску с едой. Кулаками решать, кто из них прав, будет совсем не по чести, Ратмира потом собирать по кускам придется, он никак ему не противник. И кому же еще, как не Марушке, собирать… Последняя мысль теряется напрочь, ибо хозяин тоже на что-то решился. Точно так же, как и Ингвар, резко сдвинул на край столовую утварь, рывком выпрямился, вскочил со своего места, теперь они в полный рост… и, похоже, вот-вот вцепятся в глотки друг другу. Только Ратмир не кажется более слабым, заведомо проигравшим. И ростом никак не ниже Ингвара – вдруг. Хмурая марь, до черноты, такая, что не видно зрачка, совсем как у хозяйки, когда стояли они у ворот, а она не пойми почему на него разозлилась… Марь смотрит навылет, насквозь пронизывает Ингвара, перетекает из глаз чужих в самое его сердце. Хочется сникнуть, спрятаться, но северянин не в силах ни шевельнуться, ни глаз отвести.

– Баню вам натопила, – это хозяйка вернулась. Хмыкнула и без слов, но с прозрачным намеком отворила дверь настежь. Конечно, не розами пахнет путник, неделю плутавший в лесах. И как будто прошло наваждение темное. Или, может, слегка отпустило на время, но и этой радости с головой.

– А гость и сам справится, верно? – Ратмир вопросительно приподымает брови, намекая, мол, соглашайся! И северянин согласен, конечно. Поскорей бы убраться подальше только, чем дальше, тем лучше. Для начала – хотя бы в баню. А после на сеновал. И поутру – так и вовсе, дорогу пусть скажут, и только его и видали. Про обратный путь лучше пока не думать. Как-то устроится все, главное выбраться.

Гость на радостях убирается вон, и покуда смывает с себя грязь и запахи дальних странствий, хозяева держат семейный совет.

– Разведчик, – веско роняет Ратмир. Без малейших сомнений, утверждая, как данность.

– Ага, – легко соглашается Марушка. И наконец-то добирается до еды. – Думаешь, не поняла?

– А в дом зачем притащила? – зудом зудевший вопрос, как Ратмир дотерпел – непонятно. Не был бы гостем у них Ингвар, кого пригласили в дом, с кем хлеб разделили… мог бы Ратмир обойтись по своему разумению с ним. Разведчики северян в любом краю не к добру объявляются. Сперва они, а следом уже и отряд, который пройдет по дорогам разведанным, считай потом вдов да сирот… И пусть именно в этом лесу, именно им, Ратмиру и Марушке, навредить не сможет никто, разве что сами сдадутся на милость. И пусть не слишком-то он, Ратмир, остальных людей жалует, он вообще невысокого мнения о простых, да и с волхвами многими не в ладу. И не наемный он стражник этого леса. Но пропускать врага, еще и дорогу указывать…

– Я притащила, а ты согласился, – пожимает плечами Марушка. – Зачем соглашался?

А на это он сам не находит ответа, будто дернул кто за язык. Не Марушка, это точно. Ей пока с ним не тягаться. И не Ингвар, этот подавно не сумел бы голову задурить. Молчит Ратмир, сказать ему нечего.

– Вот и я тебе не скажу, – вздыхает Марушка, и в глазах у нее мелькает сочувствие. Знать бы еще самой, «зачем», кошкино настроение… могла ведь глаза ему отвести, или просто отправить куда-то подальше, да хоть бы обратно, откуда пришел, отрядить. Нет же, домой, как на привязи, притащила. А привязь штука такая, кто за веревочку тянет, тот пока и главней, но только что дергала ты – а вот и тебя уже повело…

– Все одно к одному… Толку барахтаться понапрасну? Что сделано – вспять не вернуть. А дальше увидим, что будет.

Ратмир на эти слова отвечает резко, наотмашь:

– Ты деревенской дурочкой не прикидывайся. Заварила кашу сама – на твоей совести будет… И на моей, – добавляет он зло. – Что взялся тебя обучать. Была бы как все, прялка, веретено, сидела бы дома, пироги пекла да женихов – не из пришлых себе выбирала.

– Думаешь, просто понравился?

– Думаю, – кивает Ратмир.

– Он занятный, – опять пожимает плечами она. «Вы оба занятные» вертелось на языке, но удалось промолчать. – И оборотник еще, ты ведь понял?

– Оборотник он только по крови, не по уму. И не обучен. И со зверем своим не справляется, – качает Ратмир головой. – Странное дело, у северян в чести такие умения, а этот нарочно держит волка на привязи… Если б не военное ремесло, уже б заморил бедолагу. Ты не смотри, что другое зверье накоротке с тобою, этого не проймешь.

– Посмотрим… может, и будет какой-то толк… и Ратмир, – зовет его Марушка, он оборачивается на голос, и, пожалуй, впервые видит не младшую, не ребенка. Что-то неуловимо переменилось в ней, и довольно давно, просто не замечал… – А кроме того, что лазутчик Ингвар и необученный оборотник, вы с ним чего не поделили? Хоть беги за водой, разливай…

Ратмир как не слышит ее:

– Думаешь, назвал свое имя настоящее, не обманул?

– Обманул, не обманул… Свои средства найдутся, как выведать, – когда это было для них, для волхвов, препятствием? Проследить если хочешь за кем или направить нужной дорогой – отметину ставь, на коня, на сбрую, на самого человека… а если выведать тайное надобно – волос с одежды сними, сон особый нашли на него, чтоб сам без утайки все про себя рассказал.

– На коня метку поставила?

– И на сбрую, и на подковы… и до самого лазутчика доберусь. Так о чем вышел спор? – напоминает она.

Проскочить неудобный вопрос не вышло. Заметила, вот, теперь отвечай. Хотя почему «отвечай» непременно? Кто из них старший, в конце концов?

Марушка все понимает без слов. Не твоего – не женского – ума дело, если коротко и по сути. Иди, пеки пироги, вышивай и не лезь, куда не просили.

– Ну, вышли бы, врезали бы друг другу. Подрались – помирились… – мужские игры в ее понимании просты, даже не о чем говорить. Но тот же Ратмир неустанно твердит, что волхвы и думают, и живут по собственным правилам… Только и остается, что про него тоже выведать ворожбой, разузнать, что к чему. И схлопотать по ушам, как бывало уже за такое.

Ратмир будто подслушал, о чем она думает (хотя чушь, не умеет, иначе б уже научил!), грозно и многозначительно хмурится, и Марушка, чтоб избежать дальнейших нравоучений, спешно озадачивает его:

– Меду ему отнеси, только не в баню, угорит, если уснет там. Поставь где-то поблизости. Или отдай. И реши уже что-то…

– Решу, – перебивает ее Ратмир, и разговор на этом окончен, так следует понимать. Дверь за ним затворяется тихо, хотя Марушка уже приготовилась к грохоту, хотелось ему, ой как же хотелось пнуть со всей силы, так сказать, от души…

– Вот и славно, – мурлычет она и почти пританцовывает в предвкушении, пока прибирает остатки ужина. Не то чтоб совсем удалось отделаться от тревоги, но чутье надобно слушать, а не барахтаться в омуте переживаний. Так что тревожное и непонятное Марушка со всем тщанием прибрала и на место поставила, что ту столовую утварь.

Глава 2

Мед хозяин дома берет из припрятанного в подполе жбана, сонный мед, и решает оставить кринку перед порогом бани, у самой двери. Только дверь как раз отворяется, и Ингвар получает свой мед из рук прямо в руки. Разморенный, посоловевший, он принимает гостинец, благодарит и даже делает пару глотков. И, пожелав доброй ночи хозяевам, убирается на сеновал. Избегает мозолить глаза, не иначе.

«Хорош мед, да не тот» – усмехается про себя он, принюхавшись и распознав сонное зелье. И, как ни хотелось ему, в полный рост да руки раскинувши, растянуться в душистом, этого года, сене, забыться сном до самой зари, или пока не разбудят… нет, решает, не зря угощали, значит, лучше перетерпеть и дождаться. Отставляет в сторону мед, не притронувшись, и терпеливо ждет. Час или два – никак не понять, сколько минуло времени. Была бы луна… Но на небе лишь звезды, да и те, прыгают в облаках, играют друг с дружкой в прятки, не разобрать даже, где какие стороны света. Или же лес колобродит опять, теперь-то Ингвар понимает, что не чудилось, а взаправду такое бывает. И от нечего делать, не следить же за звездами, он принимается день этот странный заново вспоминать. Даже угадывать пробует, кто – или что такое эти странные люди, обитатели заповедных, гибельных для чужаков лесов. Что за диковины вытворяют, другой бы кто рассказал, он посмеялся бы. А себе самому приходится верить. И люди, Ратмир и Марушка, оба, тоже лесу под стать. Чтоб ни с того, ни с сего накатывал ужас, которого не испытывал никогда. Чтоб хотелось бежать без оглядки, только б подальше убраться. Чтоб вот так, щемящей тоской сжималось в груди – сердце, да? – от одного вида, от голоса, от касания вскользь, рукавом… вожделение не в диковину, но это другое, неиспытанное еще… И ревность, ядовитая, черная, змеиным клубком…

Вдруг доносится шорох и размыкает объятия тишины… совсем рядом, но из-за двери, приоткрытой едва, не видать. Да и без этого темень кромешная, хоть ножом ее режь, такая густая. Ингвар привстает, привычно на ощупь, находит свой меч, ох, не зря потащил с собой его, не ошибся. Но это всего лишь кот. Полыхнул зеленью глаз в темноте, мурлыкнул чего-то и потрусил по каким-то своим делам. Топот, шуршание, перебежки, и, наверное, это надолго, охота нешуточная началась. Отлегло у Ингвара, самому смешно, что кота принял за опасность. И подскакивает от неожиданности, когда прямо над ухом звонко чихает кто-то. Ну, что значит «кто-то»! Кот и чихает, кто же еще… Зеленоглазое чудище фыркает недовольно, отплевывается от сена, трет лапой морду – и гневно зыркает на чужака, что вторгся в его владения.

Но поскольку незваный – и не представленный – гость даже не думает убираться, кот решается сам подойти и выяснить, кто посмел. Неспешно обходит кругом, постепенно сближаясь, натыкается на оружие рядом с Ингваром, обнюхивает недоверчиво, осторожно переступает и застывает, примериваясь… прислушиваясь… От руки шарахается сперва, отпрыгивает – но любопытство сильнее, и игра начинается заново. Пока северянин не уясняет, что лучше не лезть с непрошеной лаской. И тогда пляски кругами сходят на нет сами собой, какое-то время спустя тот же кот без зазрения совести топчется по Ингвару, ныряет под руку, тычется носом в ладонь, словом, творит привычные безобразия, как и положено. И, как положено, вдруг удирает. В тот самый момент, когда никто уже не сомневался: кот окончательно очарован и готов дружить до скончания дней.

Вот так, не самым мудреным коварством, Марушке достается – нет, не письмо, и это прискорбно. Плоский кармашек-тайник на шнурке. Но и эта добыча тоже весьма неплоха. Да и к лучшему, что не письмо. Печать обратно поставить ни она, ни Ратмир, не сумеют. Только где ж прячет его… Если прячет, а не выдумал на ходу.

С этим мешочком она запирается в бане. Ночи еще не по-летнему холодны, жар уже выветрился. Свечей по углам не ставит, дверь закрывает наглухо, еще и оконце крошечное занавешивает, чтобы свет совсем никуда не пробился. Отрез полотна, плошка с молчаной водой на полу, две свечи по краям и добыча, собранная в узелок. Волос с одежды, его кошка стащила и принесла. А кусочек, отрезанный от шнуровки на сапоге, – это уже сама Марушка постаралась, не смогла удержаться, чтобы, прикрывшись тенью, не подобраться поближе и не отхватить, пока северянин звезды считал. На Ратмире и не проверишь, как у нее получается, хорошо или нет, вмиг просекает. И повод такой – ну, как устоять? Но ценнее всего тайный кармашек, медальон, внутри которого обнаруживается кольцо. Перстень свит из пяти тонких полос серебра, и на каждой из них искусная гравировка. Рисунок сильно от времени вытерт, но пока различим. Руны северные, не здешние, вот и пригодилась наука ей, как нельзя лучше. Разбирая полустертые письмена, Марушка все более удивляется. Кольцо знатного человека, хоть и не скажешь по виду: ни камней дорогих, ни печати, все не такое, как должно. А вот ведь, кто-то из знающих руны заплел в мудреную вязь, не прочтешь, если не знать, с какой стороны подступиться. Колдовство – чужое, сильное да скрытое хорошо, хоть бы прямо смотрел кто, а не заметит, мимо пройдет. Даже прятать не надо от глаз любопытных чужих. Диво дивное, что далось оно в руки.

Но оттого, что кольцо непростое – в ее деле оно не помощник. Что с ним ни делай, а не расскажет, кто таков северянин. Посланник? Лазутчик? Кто-то еще? Любой бы хранил и берег, если бы не доверял колдовству. Разведчик спрятал бы, чтоб не выдало. А гонец – чтоб не обронить по пути и передать, кому велено, в руки. Но и ярлу – ну, да не конунг же он, куда ему, не похож! – тоже разумно спрятать его подальше, знак своей власти, если не хочет быть узнанным раньше времени.

Как теперь быть? Попробовать, разве что… Чем боги не шутят? И кольцо отправляется в чашу с водой, а Марушка приступает к делу. Шепчет молчаной воде потаенное, касаясь дыханием, выводит разные знаки, и рябь от касания еще долго, много дольше, чем любая другая вода, отзывается, складываясь в узор. Все, что поначалу она смогла разобрать, было твердое «нет». Да и то, повезло, что не ударило, бывают с такими вещами всякие каверзы… А знал бы Ратмир – как пить дать отругал бы. Обидно, язвительно, как он умеет, наотмашь…

Как разговорить, отомкнуть колдовское кольцо, выяснилось по случайности. На силу ответило б силой. На любопытство – замкнулось бы пуще прежнего. Не спрашивай в лоб, напрямик, говорила ей мать, поясняя. Не ломись через дверь, если заперто. Со стороны обойди, найдется оконце. Для чего сотворили его – никакой не признается оберег, разве только слепленный кое-как. А вот показать, что умеет – вряд ли какой откажется. Вроде и разница невелика, а поди ж ты, имеет значение, как спросить да о чем. И свиток подаренный, с рунами северян, как нельзя вовремя вспомнился. Руны волшбы – Турисаз, Иса, Эваз[3] – пальцами по воде и шепотом на огонь, и каждая загорается, наливается светом, расплывается маревом зыбким… и кольцо размыкает молчание, показывает, картинками в отражениях, в зыбкой воде, делится щедро, даже спрашивать больше не надо, сиди да смотри. И Марушка смотрит. Смотрит, не веря вполне еще, что у нее получилось. Уже – получилось. И неведомо, сколько б глядела еще, кабы не свечи. Прогорели, истаяли – и погасли.

Впотьмах она собирает добытое, сворачивает полотно, воду выплескивает за порог. Прочее, чтоб не шуметь, оставляет как есть, только сверток с собой и берет. Тенью выскальзывает во двор, и сразу идет к своей тайной калитке.

В общем-то, вовсе она не тайна какая-то, просто прикормлено да приворожено для зверья, которое приручила. Чтоб на условный знак откликались и шли к заветному месту, а не ищи их свищи по ночным перекресткам. Но люди – когда они люди, а не в какой-то другой из личин – через эту калитку не ходят.

Из трех заготовленных весточек надо не ошибиться, выбрать одну, ту самую, верную, и посыльного снарядить. Впрочем, молодая куница – пугливая, гибкая, юркая – пришла поиграть и поесть, а не за тем, чтоб выполнять всякие поручения. Кормежка само собою, но этой ночью играть Марушка не настроена. Как-нибудь после, потом, когда все решится. Зверь не скрывает досады, вот ведь, и кошка, подруга по играм, к тому же запропастилась, совсем не везет. Но позволяет погладить себя, ныряет под руку, фыркает, пробует выманить поиграть. Но напрасно. Еще раз вздохнувши, гонец отправляет в путь. И только тогда Марушка замечает: у столпа на траве осталась какая-то крупная мышь, или кто-то похожий, не видно. Очевидно, подарок.

– Что за имя, Марушка? – раздается из-за спины. Да, подбираться бесшумно – едва ли не первое, чему учат воинов и охотников. Но любую обычную хитрость она бы учуяла издали. Само приближение. А уж там, где хозяйка она, где все подчиняется ее воле – так тем более… Не учуяла. И это не те, знакомые и привычные выходки, что-то иное. Зверь? Не удержался? Выманили? Что сонное зелье не пил – это кошка еще разведала, Марушка уже знает… Так, может быть, дело в кольце? Нет оберега на шее – и вольно зверю разгуливать, пусть пока и не меняя личину полностью, оставаясь в облике человеческом? Над этим ей надо размыслить…

– А что странного? – не оборачиваясь, спрашивает она. По спине холодком проходит ночной ветерок. Или совсем не ветер, а дыхание зверя? С оборотниками ей сталкиваться не приходилось, поэтому все в диковину. Так, указал ей Ратмир пару раз на прохожих, прошлой осенью, на большой городской ярмарке, у кого вторая личина имеется, да и все.

– Потому что не из этих краев твое имя, – и северянин еще ближе оказывается, прямо над ухом звучит его голос.

– А ты разве раньше бывал в этих краях? – ну, рассказывай же, если сам завел такой разговор! Но зверь, видно, чует подвох, и уходит из приготовленной западни.

– Разве надо бывать самолично, чтоб знать? – вот, с другой стороны уже он, и все так же бесшумно, ни одной не задел травинки, ни единым звуком себя не выдал.

– Все просто, – она оборачивается и оказывается лицом к лицу с гостем. В темноте обычным зрением не рассмотреть, ни ее, ни его, даже контуров, не то чтобы лиц. Зверь, точно зверь, иначе никак! В подтверждение всех ее подозрений в тьме мелькает красный отблеск зрачков. – Марушка – это не имя, а прозвище. От Мара, Марена. Знаешь такую?

– Слыхал, – а вот теперь он отступает на шаг. Был бы в звериной личине – отпрыгнул бы, не иначе.

– Вот такая я Марушка. Сам додумаешь до конца, северянин, за что так прозвали? Или сказочку на ночь тебе рассказать?

Глава 3

Когда прозвучало имя Марены – Ингвар и впрямь еле сдержался, таким холодом обдало, пробрало до самых костей, так ему показалось. И ладно б озноб сам по себе, ну, ветер ночной, и сам он с теплого лежбища выбрался только, всему найти пояснение можно. Но вот богов имена, а тем паче навьих богов, никто походя не вспоминал. И лепить к своему имени не решался. Марена – что Хела, Хель. Иначе – смерть. И ладно бы имя еще, само себе… только стало оно самой последней каплей, недостающим звеном, после которого никакой нет возможности убедить себя, что ошибся: ведьмино логово, вот, куда привела дорога.

И сей же момент, только спала с глаз пелена, все, буквально все, в словах, обращенных к нему, в разговорах хозяев между собой, в том, какой гибельной силой гнуло его, как прорывалась она, сила эта – марью, в обоих хозяевах, до помутнения разума, до глубинного ужаса – как перед смертью… Не той, честной, в бою, после которой достойнейшим путь в Вальхаллу. А вообще. Небытием. В котором ни чести, ни славы, а только вечный туман и льды… Припомнилась темная марь в глазах у Марушки и Ратмира, да шорохи в бане, да шепот неясный прямо над ухом, перед тем как вышел во двор и встретил хозяйку. Да и серый кот, или кто он там, вертевшийся рядом, вынюхивавший… не иначе как ведьмин помощник… Ведьмино логово, и лес тоже ведьмин. И дороги не просто так заплелись… И неспроста так на ведьму эту он засмотрелся, что глаз отвести не мог… Чистая бездна… разверстая… гибельная…

– Что ж замолчал? – Марушка смеется, легко, весело, беззаботно. – Или в Навь засобирался, на ночь глядя, да задумался, не забыл ли чего прихватить? А я подскажу, что забыл, оружие ведь на сеновале оставил? Смерть встречать безоружным, о-хо-хо, небось, в чертоги небесные ваши потом и не пустят?

– Знаешь, что хуже всего? – внезапно меняется в тоне хозяйка, и вместо смеха в голосе вечная мерзлота. – Ты принял за правду. Потянулся рукой за мечом. Решил, что тебя немедленно жизни лишат, прямо здесь. И именно я. И даже прикинул, чем мог бы отбиться… и чем на меня напасть. Первым. Вот и клятва твоя. Вот и послание к князю. Вот и предки твои, их честь и заветы. И уважение к дому, в котором ты гость. И вот, что ты думаешь про волхвов, чего стоит их слово… Молчишь? А я так продолжу. Ты шел за мной, и не только голод и усталость тебя томили. Ты шел за мной и, пока не понял, что я несвободна, был готов добиваться. И ладно бы… можно понять, честь и прочая… только где же оно, когда ты решал, горло подставить свое – или жизнью моей расплатиться… Это любовь твоя, северянин? Это она и есть?… Эй, и не думай, что смерть прямо здесь и сейчас приключится. Ты встретишь ее, как любой, кто рождался на свет. Только не в этом доме. А разговор этот вспомнишь еще. Потом.

– Знаешь, – помолчав немного, добавила Марушка, – лучше б ты выпил тот мед. И не бродил в темноте, и не спрашивал ни о чем, раз не знаешь, что делать с ответами.

Ингвар приходит в себя, когда никого уже рядом, конечно же, нет. Слабо отсвечивает огонек в окне горницы, но и всего-то. Без единой мысли, с гулкой, звенящей тьмой в голове, он бредет к сеновалу, кое-как различая его очертания, на ощупь находит дверь, устало вваливается внутрь. Устраиваясь на сене, невольно тянется к оставленному оружию. И в тот же момент вспоминает слова хозяйки, ледяным потоком его окатившие, с макушки до пят… то презрение, с которым она швырнула слова в лицо ему. И одергивает руку. «Не в этом доме».

Сон пришел к нему беспокойный, все Ингвару чудились то шаги, то голоса, то полные марью глаза ведьмы, в упор глядящие сквозь непроглядную тьму. И марь из этих глаз перетекает в самое сердце, и полнится сердце марью, ноет и просит чего-то несбыточного, на неведомом языке. Пишет рунами вязь – а он прочитать не может, плывут руны перед глазами, пляшут танцы, сплетаются, что те гальдры на родовом кольце…

А ведьма тем временем в горнице у огня примостилась да куклу плетет. Колышки перевязывает, скрепляет нитками, туловище, руки, ноги, клубочком небольшим – голову обозначает, да дальше вокруг колышков мотает нить, вплетая русые волосы чужака. А после – из свертка достает мешочек с серебряным кольцом и долго-долго, закрыв глаза, водит по нему пальцами, будто что-то вплетая.

Рано утром, чуть свет, Ратмир будит гостя, сам зовет его в дом, где на столе собран завтрак. Марушки нет. На вопросы – лишь пожимает плечами, в лесу, наверное, собирает росу, или травы, да мало ли, по каким делам до зори поднялась…

– Время вышло, Ингвар. Пора.

Северянин не сразу решается на разговор, не хотелось ему посвящать хозяина дома, но если судить по недоброму взгляду, тот все равно уже знает.

– Ратмир, я в долгу перед тобой… перед вами обоими. Денег не стану за кров и ночлег предлагать. И прошу простить, что обидел вас подозрениями, да и не только этим обидел… Просто скажи мне, чем ответить могу, какой благодарностью? Чем исправить?

Удаляясь от дома, Ингвар будто бы здесь – и все еще там… и голос хозяина, размеренно, вторя шагу коня, вкрадчиво: «мне – ничего от тебя не надо». А ей? Ей надо? Что?

Глава 4

Странный выбор, пробираться вглубь чужой стороны пешими, да еще в темноте… но никто не решился оспорить. Шли которую ночь напролет, от заката до утренних сумерек, а с восходом разбивали стоянку, выставляли дозорных и устало падали с ног. И ни шагу, пока не догорали последние отсветы солнца и заря на закате не гасла. Только день ото дня силы все таяли, а лес никак не кончался. И не приносил желанного отдыха сон. Словно нежить какая невидимая подкрадывалась и выпивала все силы, пока они спали. Чем еще пояснить такое усталое отупение, почти безразличие ко всему, что вокруг. И поздний осенний поход, что давал поначалу столько поводов для перебранок, стал каким-то привычным, будто не первый год они пешими, по тропам звериным, через глухие места. Прикусили язык, примолкли и отъявленные смутьяны, и балагуры, любители поговорить. Осталось одно равнодушное «да когда же это закончится…» – да и то, про себя. Говорить не хотелось.

Нападение было внезапным. Многие и проснуться-то не успели, так и отправились в царство теней, без оружия, спящими, стыд и позор. А кто все же сумел – с трудом приходили в себя и едва понимали, что происходит, такой туман разлился вокруг. И ладно бы только вокруг, так ведь липнул к одежде, пробирался внутрь с каждым вдохом, мутью наваливался, путал мысли и сковывал тело, будто отрава какая. Уцелевшие, избежавшие гибели – но не бойцы.

Дозорные проглядели… Как такое могло случиться? Не вчерашние новобранцы, здесь каждый знал цену дозору. В жизнях. Но это случилось. Туман расступился и словно из ниоткуда появились они – словно призраки, нежить, порождения Хель. И как положено нежити, вырвавшейся на волю, бросились на людей.

Вот он, Ингвар, оглушенный ударом в затылок, упирается лбом в чужую, холодную землю. Слышит обрывки чужих голосов – и, как ни тяжко осознавать, но постепенно растет в нем уверенность: это все-таки люди, а не порождения тьмы. Узнает и говор чужой, и без труда разбирает слова языка, которому как-то давно, было дело, он научился. Подняться не получается, кто-то на совесть связал по рукам и ногам, даже на бок не перекатишься.