Помоги проекту - поделись книгой:
— Медсестра. На жемчужных ваннах. Простыни подает.
— Ее нет.
— А что случилось?
— Не знаю. Не видеть ее сегодня.
Тогда Садовникова отправилась на первый этаж к главврачу, доктору Гораковой. Дождалась, хоть и сгорала от нетерпения, когда выйдет предыдущий пациент. Немедленно спросила — не в бровь, а в глаз:
— Как идет расследование убийства Николая Кузнецова?
— Убийства? — поразилась докторица, и вроде бы даже искренне. — Насколько я могу понимать, произошел несчастный случай.
— И полиция ваша не подключалась?
— Нет, они, конечно, соучаствуют, и они работают в контакте со службой безопасности нашего отеля…
— А почему сегодня (как и вчера) на работу не вышла медсестра, она на минеральных ваннах, русская по происхождению? Зовут Наташа.
— Наташа? Не знаю. Возможно, болеет. Или отпуск.
— Скажите, а какая может быть связь между нею и… — девушка обрисовала человека, и главврач ответила, и этим только усугубила Танины подозрения, превратила их почти в уверенность. Поэтому она продолжала настаивать: — Как фамилия Натальи? И где она живет? И почему действительно не появилась на службе?
— Мы не можем передавать подобную информацию нашим гостям.
— Пани Горакова! О чем вы говорите? Да вы знаете, что такое русская мафия? Должны знать. Или хотя бы слышать. Так вот, погибший, господин Николай Кузнецов, я вам сто процентов даю, принадлежал к ней. И сейчас сюда, в отель, прибыли его подручные, чтобы расследовать, что с ним случилось. И уж они наверняка постараются добраться до русской Наташи, которая на тех самых ваннах работала, где гражданин Кузнецов концы отдал. Зачем вам продолжение скандала? И зачем новые смерти, связанные с вашим замечательным «Колизеумом»?
— Вы-то какое имеете дело? Что от Наталии хотите?
— Поговорить. Узнать. Предупредить.
— Почему вас заинтересовывает она?
— Я имею для этого определенную информацию.
Татьяна умела убеждать.
Иначе бы она ни единого рекламного тендера никогда не выиграла. Вот и сейчас, после долгих переговоров, что вела главврач по телефону (по-чешски), она дала фамилию Натальи и домашний адрес в Королевских Варах, где та проживает. Микрорайон Рыбарж, улица Соколовска.
— Она болеет, сказала. Звонила вчера утром и потом сегодня начальнику департамента.
— Ничего, я ее сильно не обременю. Возможно даже, после моего визита ей станет лучше.
Постояльцам «Колизеума» предоставлялось право бесплатного проезда на двух видах местного общественного транспорта. Во‐первых, можно было спуститься в город на «лановой драге» — фуникулере с двумя вагончиками. Также от отеля отходила пара автобусных маршрутов — номер два и двенадцать.
Водитель двенадцатого номера совершенно не говорил по-русски, и это было даже странно после гостиницы, в которой все с разной степенью успешности по-нашему чирикали. Пришлось перейти на английский. Шофер пояснил: доехать надо сначала до автовокзала Тржнице, а там пересесть на автобус, опять-таки бесплатный, который запустил для своих клиентов гипермаркет «Теско», и на такой-то остановке выйти.
Таня села у окна. Никого больше в салоне не оказалось. Отдыхающий народ завтракает, принимает процедуры. И только ей не сидится на месте. Поистине правильно говорит мама Юлия Николаевна: шило у тебя, Татьяна, в заднице! Что ей и впрямь неймется?
Автобус отъехал от конечной. Серая громада «Колизеума» уплыла назад и вверх. Потянулись чистенькие и богатенькие двух- и трехэтажные виллы. Слева по ходу движения иногда распахивался в долине, во всю высь и ширь, красивый разноцветный город.
Какие, действительно, у нее догадки? Абсолютный мизер. А в суде их как доказательства и вовсе никто не примет.
Да и опасно. Ведь если она во всем права, то выходит что?
Вполне можно нарваться на удар молотком или нож.
Или, может, убийца предпочитает электричество?
Но Татьяна все равно лезла — потому что ей казалось, что там, куда она направляется, она сейчас нужна.
А виной всему — пара реплик, которые она некогда услышала в ресторанчике «Пльзень», ставшем ей любимым.
Вспомнилось, как однажды, когда она наслаждалась бокалом резаного, до нее донесся диалог по-русски.
Говорившие сидели за спиной, поэтому рассмотреть их Татьяна не могла.
Рассказывал женский голос — далеко не юный, в возрасте. Лет сорока плюс. Рассудительный и раздумчивый. И по интонации чувствовалось: женщина расстроена. Огорчена. Даже убита.
— …И ты представляешь, Пашенька, он ведь даже не узнал меня! Даже! — не! — узнал! Неужели я так изменилась?! Или настолько плохо выгляжу?!
Ей возразил другой голос — мужской, достаточно молодой, даже юный. Но если женщина говорила по-русски совершенно правильно и без малейшего акцента, то мужлан, чувствовалось, вырос и постоянно проживал за рубежом. По стилю, интонации, речи выходило, что он, скорее всего, эмигрант во втором колене, родился и вырос на Западе.
— Но, может, ты обозналась? Столько времени прошло! Может, тебе показалось, что это он?
— Нет, Пашенька, нет! Да и потом, я ведь в карте фамилию его посмотрела! Пусть она в России очень распространенная, но это та же фамилия, Паша!.. Это он, Павлуша!.. И он даже не узнал меня! Даже не узнал!!!
Тут к говорившим подошел официант, о чем-то спросил — что характерно, не по-русски, не по-английски, а по-чешски. И они ему совершенно свободно на том же наречии ответили.
Татьяна нарочно уронила сумку, чтобы парочку, которая ее заинтересовала, рассмотреть, однако не очень преуспела. Ничего не видать, высокие барьеры загораживают лица. А через минуту они прошли к выходу мимо ее столика, и она успела определить почти наверняка: женщина — это та самая Наталья, медсестра с «жемчужных ванн». А с ней — молодой человек, парнишка лет двадцати плюс, которого Садовникова раньше никогда не видела.
Ну, разговор и разговор. Довольно интересный, даже интригующий, однако Таня его благополучно забыла — вплоть до того момента, когда в минеральной ванне убили туриста из России.
И как раз в тот день, когда не вышла на работу медсестра Наташа. Подозрения усугубились, когда она не появилась и сегодня.
А молодой парнишка! В ресторанчике Татьяна видела его лишь мельком. И не могла идентифицировать. И утверждать, кто он и что.
Но вот теперь… Ей почему-то показалось… Только показалось… Она не была ни в чем уверена…
Тот человек в серо-черном, что вышел из комнаты Кузнецова.
И еще одно: дня три назад, еще до всех событий, еще когда отдых в «Колизеуме» проходил мирно и благолепно и Таня как-то шествовала вечером по подвальному, цокольному этажу — возвращалась из сауны и бассейна, довольная, распаренная, в махровом халате, — он, именно этот молодой человек — кажется, он, возможно, он —
В рабочем комбинезоне.
С пучком проводов в одной руке.
И с пластиковым сундучком, с которым обычно
Поэтому Татьяна спросила сегодня у доктора Яны Гораковой, какая может быть между этим молодым электриком и медсестрой Наталией связь.
На станции Тржнице, где, несмотря на утро, наблюдалась некоторая суета, благородная, впрочем, суета, европейская — автобусы отсюда отправлялись в разные отдаленные районы Кенигсбада и близлежащие города, — Тане пришлось изрядно подождать бесплатного транспорта, которым баловал клиентов гипермаркет «Теско». Даже подумалось: может, такси лучше взять — однако не хотелось привлекать к себе внимания. Наконец автобус подошел, и она (по-английски) попросила водителя подсказать по ходу дела, где ей лучше выйти, чтобы найти искомый адрес. «Sure!» — радушно откликнулся тот.
«Микрорайон Рыбарж, — думалось ей по пути. — Практически Рыбацкое, питерское Рыбацкое. Не самый веселенький райончик». И еще вспомнилась телеграмма из «Хищных вещей века» Стругацких: «Грин умер у рыбарей».
«Как бы и мне не откинуться у рыбарей», — зябко подумалось Тане.
У нее не было никакого плана. Она не знала, что сделает и что скажет.
Только почему-то казалось, что несчастная русская женщина Наташа не причинит ей вреда.
Шофер объявил в микрофон по-английски, специально для нее, что на улицу Соколовска лучше всего выходить здесь. Она улыбнулась ему, помахала в зеркало заднего вида, а когда вышла из автобуса — послала воздушный поцелуй.
Все-таки запасы вежливости и благодушия на Западе намного больше, чем у нас.
И, возможно, во многом благодаря им кажется, что ничего плохого с тобой тут случиться не может.
Автобус укатил.
Микрорайон Рыбарж выглядел как настоящее Рыбацкое. Или, допустим, Отрадное, или Владыкино. Или даже Выхино с Перовом.
Всюду панельные многоэтажки. Очень похожи на наши, только чуть другого фасона. И немного иная система этажности. У нас новостройки хрущевского и брежневского периода обычно возводили в пять или девять этажей. Тут иначе: шести- и восьмиэтажки. Хоть чем-то, а братья по соцлагерю выделились. Вот только серые двенадцатиэтажные башни — точь-в‐точь как у нас где-нибудь на улице Шокальского.
Никого на улицах, ни души. Ни кошки, ни собаки, ни рекламного плаката.
Пытаясь определиться с адресом, Татьяна обошла кругом несколько домов, но так никого и не встретила.
Идеальное место для совершения преступления.
Впрочем, главврач пани Горакова знает, куда постоялица, паненка Садовникова, отправилась. Если что, сможет отыскать.
Возможно, хм, Танин хладный труп.
Вот и искомая точка. Таня подошла к подъезду. Шестиэтажка терракотового цвета. Выглядит крайне скучно. Если судить по нумерации, квартира Наташи — на первом этаже.
Таня нажала на кнопку домофона.
— До е тáды?[5] — откликнулся по-чешски бесконечно усталый, хриплый, немолодой женский голос.
— Это Татьяна, туристка из «Колизеума», — произнесла Садовникова заготовленный спич. — Нам надо поговорить.
— О чем? — перешла на русский женщина.
— Об убитом Николае Кузнецове.
— При чем тут я?
— Расследовать смерть прибыл начальник его охраны. Явно мафиозный тип. Я боюсь, он до вас доберется.
Через пару секунд — показавшихся Тане вечностью — щелкнула кнопка домофона.
— Заходите.
Наташа родилась и выросла в городе К., в Казахстане. Точнее, в Казахской Советской Социалистической Республике, являвшейся тогда частью Союза Советских Социалистических Республик.
При этом по национальности она была не русской и не казашкой, а немкой и фамилию носила Моргенштерн. Фамилия красивая, значит «утренняя звезда». Моргенштерн она была по отцу, а мама ее в девичестве значилась как Вагнер, так же как композитор, что переводилось — «колясочник, или колесных дел мастер».
То, что все они числились немцами, было не хорошо и не плохо. В классе у Наташки, к примеру, училось шестеро немцев. И на улице Володарского, где они проживали, стояло четыре «немецких» частных дома. И никто своей национальности не стеснялся и других по этому поводу не чмарил.
Хотя оттенок ущербности за их нацией числился. Недаром жили они раньше в благодатном Поволжье, но в войну их Сталин оттуда переселил — в холодный, безлесный и продуваемый всеми ветрами Казахстан.
Моргенштернам и Вагнерам в качестве конечного пункта переселения выпал городок К. Так же, как отправили туда (позже, ближе к концу войны) чеченов, ингушей и крымских татар. Но эти народы держались более сплоченно и обособленно.
Зато немцы — кто не помер во время переселения, в эшелонах, а также в лютую первую зиму, когда их бросили в чистом поле с малыми детьми, — обустраивались в целом лучше, чем другие обиженные судьбой нации. Потому что были ладные, спорые, в любой работе искусники.
Однако депортация сорок первого года их научила: от власти можно ждать чего угодно, нация у них подозрительная, поэтому выпячивать ее лучше не стоит. Разговаривать предпочтительнее по-русски, вести себя как русские. Наташа Моргенштерн и языка-то немецкого толком не знала. Азы только.
Дом, в котором они жили на улице Володарского, был добротный, крепкий. Однако ничем не выдающийся. И это потому, что запрещено было выше стольких-то метров, и комнаты чтобы площадью не больше дозволенной, и балкончики не положены, и жилые чердаки. Иначе родители размахнулись бы, Наташа не сомневалась.
Ее вера во всемогущество родителей вообще была безгранична. Они умели делать все. И денег у них был миллион. Ну, не в буквальном смысле, но много. У них даже стояла в гараже своя собственная машина, новая «Волга». Отец на ней особо ездить никуда не любил, но вот имелась.
Зарабатывали папа с мамой в основном летом. Они были «шабашники». Слово это звучало не слишком хорошо, не особо уважаемо и означало нечто не самое приятное и поощряемое. Не так, как «колхозник», «ударник» или «передовик». Но и не настолько оно все-таки было плохое, как, допустим, «ворюга», «мошенник» или «цеховик». Короче, говорить о том, что отец с матерью — «шабашники», особо не возбранялось, но и не поощрялось.
А в жизни означало оно, что где-то примерно с мая и по октябрь родители увольнялись из строительного треста и отправлялись на заработки — в Сибирь, на Урал, в Центральную Россию. Потом, когда Наташа повзрослела и стала разбираться в социалистической экономике и в том, что творилось в Союзе, она начала понимать, как все это работало.
Каждому советскому колхозу или совхозу, всякому предприятию на селе или в маленьком городе, все время требовались новые постройки и здания. Коровники, или силосные башни, или цеха, или дома для молодых специалистов, врачей или учителей. Денег на это никто и никогда не выделял. И большинство колхозов‐совхозов‐предприятий сидели и сосали лапу. Однако встречались даже среди социалистических руководителей по-настоящему деловые люди. Они правдами-неправдами (чаще, конечно, неправдами) раздобывали финансы. Плюс, главное, доставали где-то кирпич, цемент, оконные рамы и все прочее, что требовалось для стройки. Находили умелых рабочих — тех самых «шабашников», как мать и отец Моргенштерны.
За свою деловитость и предприимчивость директора эти и председатели по краю пропасти ходили, по волоску. В любой момент, по любой анонимке мог ОБХСС (отдел борьбы с хищениями соцсобственности), или райком, или народный контроль взять новоявленного советского бизнесмена за жабры. И отправить лет на семь-десять-двенадцать в места не столь отдаленные. Многие свою впечатляющую карьеру так и заканчивали. Зато до тех пор, покуда власть имущие смотрели на этих деятельных руководителей сквозь пальцы, у них и хозяйства процветали, и сами они в президиумах сидели, и работникам у них жилось хорошо и удобно.
И «шабашники» через них зарабатывали, потому что трудиться они умели. «Шабашниками» чаще всего в советской России были представители национальных меньшинств: азербайджанцы, чеченцы, ингуши, немцы. Иногда в той же роли столичные студенты-старшекурсники выступали или молодые ученые, которые тоже в СССР париями были, но другого рода — не в национальном, а в социальном смысле: ютились в своих общагах и аспирантурах, крохотную стипендию получали или сто двадцать рублей жалованья и науку за эти копейки двигали.
Однако у студентов‐аспирантов такого опыта и мастерства, как у немцев или чеченцев, не имелось, и с ними связывались в основном, когда качество совсем значения не имело — если свинарники строили, коровники. Но если вдруг дома жилые — вот тут как раз германцы были нарасхват. Русские ведь, особенно те, кто в колхозах-совхозах постоянно работал, разболтались за время большевизма донельзя. Русский человек слишком часто, даже если работать умеет, вдруг запьет, загуляет во время страды — чего нацмены никогда себе не позволяли.
Зато и получали пришлые работяги полной горстью. Отец Моргенштерн, каменщик, столяр и плотник от бога, в месяц поднимал полторы-две тысячи рублей. Мама штукатурила, красила и зарабатывала не меньше тысячи.
Про такие зарплаты в Советском Союзе и не слышал никто. У академиков ставка пятьсот рублей в месяц была. Только Юрий Антонов получал больше — за свои песни, которые из каждого кабака лились. Или Алла Пугачева и, может, Боярский. Родители всегда возвращались осенью в К. с чемоданчиками наличных, Наташа сама видела.
Зато уж как она по ним скучала теми летами, как скучала! Писем писать родители не любили. Места, где они обретались на шабашках, как правило, глухими были. До ближайшего телефонного узла — пятнадцать-двадцать-тридцать километров. Поэтому звонить тоже не звонили. Обменивались телеграммами, если случалось что-то непредвиденное, но телеграмм боялись, потому что они обычно означали что-то недоброе, нехорошее.
Привозили, конечно, родители, как возвращались, им с сестрой подарки. Обычно дорогие. Говорящую и гуляющую куклу. Самокат. Велосипед. Покупали (как тихонько рассказывали они бабушке, а Наташа подслушивала) не в магазинах, в магазинах ничего хорошего не найти, а у спекулянтов, с рук, втридорога. Платья импортные. Настоящие американские джинсы. Фломастеры. Калькуляторы. Электронные часы.
Подаркам Наташа радовалась, однако все равно с самых ранних пор заметила: старшая сестра, Луиза, дары получает лучшие, нежели она.
Поделиться книгой: