Помоги проекту - поделись книгой:
Подошел обеденный перерыв. Наскоро перекусив, Аноха снова рванулся к верстаку. Опоки одна за другой строились во вторую шеренгу.
Федос прищурился, опытным глазом насчитал восемь пар и недоуменно присвистнул:
— Анох, чтой-то ты, брат, сегодня белены об'елся?
Аноха дрожал от утомления и радости, разглядывая результаты своих усилий. Напялив кепку на растопыренные свои уши, он зашагал, пошатываясь, словно пьяный, к выходу.
Федос поглядел ему вдогонку и убежденно определил:
— Ей-бо, очумел парень…
А в это время по цеху издалека неслось глухое:
— А-но-о-ох!.. О-ха-а!
Это кричал Рябов, но никто не отзывался ему на этот раз.
Проходя через базарную площадь, Аноха ощутил непреодолимую потребность втиснуться в густое месиво толпы и поведать кому-нибудь о своей радости.
Он остановился у воза с пахнущими свежим деревом кадками, любуясь белизной липовых поделок. Приценился к огромному ушату и долго вертел его в своих руках, оставляя черные пятна на его крутых белых боках.
— Эх, брат, да тут же синиза… не годится это… — хозяйственно заметил Аноха, пощелкал пальцем по дереву и отошел к другому возу.
Он шатался долго по базару, приглядываясь к разным вещам, и, наконец, совсем неожиданно для себя купил гипсовую собачку с черными ушами и красным носом. Улыбаясь, нес эту собачку Аноха по улице, бережно прижимая к своей груди, словно живое существо.
Взбаламутился цех. Раздробился на части: толпами, группами, кучками — и везде об одном.
Старый формовщик Горячкин яро наседает на комсомольца, юркого, неугомонного Борьку.
— Да што ты могишь понимать в этом деле? Молоко на губах оботри, малый, сперва, а потом учи… Да разви сравниться тебе со мной? — он долго подбирает обидное сравнение, но слова разбегаются, и Горячкин, сплюнув презрительно на борькин верстак, оборачивается к нему задом.
— Пропащее ваше, дедушка, дело… — язвит Борька, распаляя Горячкина. — Волосья на макушке повылезли, а ума не нажили. Гляди, вон Аноха — и тот опережает вашего брата. А все бахвалитесь: «мы — клифицировые мастера», — и Борька сплюнул на верстак Горячкина.
— Да ты што, учить? Ну, нечистая сила! Портки подтяни, чай монастырь виден… Аноха доиграется, подожди. На пасхе так-то поспорили мы с Гришкой Пузанком, кто боле выпьет… Ну он и потянись со мной, три бутылки выдержал, а на четвертую в больницу свезли, а мне хушь што… А ты мне про Аноху…
Дунька Масякина беспричинно весела. Она хохочет от каждого пустяка, ее звонкий голос подгоняет Аноху, убыстряет движения его рук. Рядом с Дунькой — Киреев, здоровый широкоплечий парень, сонно и нехотя трамбует землю.
— Ты, Санька, не выспался, што ль, на свадьбе гулял? — задевает его Масякина. — Здоровый ты парень, а глядеть-то на тебя тошно.
— А што я дурак, вроде Анохи? — огрызается Санька и, закурив, присаживается на край кадушки, разглядывая Дуньку бесстыдными глазами.
Около Рябова сгрудились любопытные. Парфеныч поучающим тоном, растягивая слова, говорит:
— Где ж это видно, штоб люди сравнялись? К примеру, есть кони черные и кони рыжие, разве их под одну масть подгонишь?
— Правильно, Парфеныч!.. Где рыжему мерину с орловским рысаком тягаться, — подвернулся с ковшом Степка, и дружный смех покатился по цеху.
— А все это от за-а-висти… Заберет себе в дурную башку: дай, мол, лучше Рябова сработаю. А Рябов двадцать пять лет над горшками возится, не чета сопливым анохам… — Помолчав, он осуждающе продолжал: — А всему корень — зависть. Да если б я захотел… Да што мне трудно, што ль, взогнать на двадцать пять горшков? А на какого чорта я стараться буду! Штоб расценки сбавили?
Рябов закричал озлобленно и громко, и на его выкрики стекались люди, бросая работу.
Слышит Аноха обрывки разговоров, и какая-то горячая волна небывалого чувства окатывает его сердце.
Нравится ему, что по цеху пошел разговор об Анохе, о человеке неприметном, потерявшемся в громадине завода, и в то же время чувство страха перед новым, неизвестным ему завтра заставило его беспокойно, исподлобья оглядываться кругом. Анохе припомнился однажды пережитый им день, — день, когда его призывали на военную службу.
Аноху раздели донага, поставили на высокий помост и долго вертели во все стороны, спрашивали, щупали. Было стыдно Анохе за свое несуразное тело, и от этого становилось ему еще холоднее, он ежился и дрожал.
Аноха с уважением разглядывал черную трубку, оставлявшую белые круги на посиневшей коже, и замирал, когда врач, не доверяя трубке, прижимался теплым щекочущим ухом к груди, вслушиваясь в частое трепыхание сердца. Аноху укладывали, подымали, усаживали, заставляли по-лягушачьи прыгать, и опять теплое ухо щекотало озябшую кожу. Анохе было приятно сознавать, что столько людей возятся с ним, долго и подробно расспрашивают. Седенький врач щелкнул языком и убежденно сказал:
— Вициум кордис…
Аноха облегченно улыбнулся, вслушиваясь в эти чужие, но многозначительные слова. Он уже держался смелей, словно обрел в себе некую скрытую силу.
Вот и сейчас щупают Аноху со всех сторон любопытные глаза. И жутко и приятно Анохе. О, он еще покажет, какая скрытая в нем сила, о котором никто не знал и не знает! Аноха до сих пор просто дурака валял, не хотел показать своих талантов.
…Талант? Есть у него! Врешь, Парфеныч!
Руки Анохи мечутся над опокой, брызжет из сита черный песок, и облако угольной пыли скрывает Аноху от окружающего мира. Опоку за опокой, как гигантские шашки, расставляет Аноха на земле, словно ведет с кем-то азартную игру:
— Там семнадцать.
— Здесь восемнадцать!
— Там двадцать!
— Здесь двадцать один!
— Очко! — кричит Аноха.
И когда залитые чугуном опоки мечут пламя и дым, кажется Анохе, что это иллюминация в честь его торжества и победы.
Подошел толстый и остроглазый начальник цеха Тихон Тихонович, постоял, выкурил папироску и сказал только одно слово:
— Ж-жарко!
— Очень даже, Тих Тихч, — обрадовался простому и безыскусственному замечанию уставший от напряжения Аноха. Ему никогда не нравился замкнутый человек, который, казалось, думает всегда о чем-то непостижимо мудром. А сейчас таким близким и понятным показался ему Тих Тихч, таким теплом повеяло от его фигуры, что Аноха не выдержал:
— Двадцать первую кончу, а больше не потяну, Тих Тихч, силов нехватит…
Признался Аноха, что начинает уставать, и устыдился:
«Заслабило, подумают, нечего было браться… Сопля ты, Аноха».
Остроглазый начцеха словно ожидал, что заговорит именно об этом Аноха.
— Это оттого, что хитрости мало, вот и нажимаешь зря на мускулы… — Тих Тихч бросил папироску в черную пыль. — Изловчиться надо, чтобы и работалось легче и горшков больше выходило. Понял?
Анохе невдомек, о какой хитрости ведет речь Тих Тихч, но, зная его, как многодумного человека, доверился ему:
— Видишь, — Тих Тихч повел короткой, толстой рукой по цеху, — сколько людей ворошится, и каждый только свое дело знает. Только за себя думает да в одиночку пыжится, животом работает, а не мозгами. Ты вот что: заходи-ка в контору после гудка, потолкуем… Есть у меня к тебе дельце одно…
— Приду, Тих Тихч, обязательно приду, — окончательно зачарованный вниманием к нему, бормотал Аноха.
Литейщик Степка сверкает смехом, улыбкой, прибаутками, словно свежий осенний лед искрится на солнце.
— Чтой-то наш Аноха мудрит, — отпускает замечание Степка, сливая чугун в заформованные Анохой опоки. — Жили деды — не видали беды, стали жить внуки — натерпелись муки… Да куды ж, холера, ковш гнетешь?! — вдруг заорал Степка на подручного, и «мать-перемать» полетела по цеху.
— Насажают тут анох разных вислоухих на нашу погибель… Другой сопель откинуть не умеет, а тож других учить берется, об себе воображать начинает… К начальству улизивается… — косит черный глаз Степка в сторону Анохи.
От ковша и от степкина тяжелого взгляда пахнуло на Аноху одуряющим жаром, пот хлынул обильными ручьями по лицу, парализованные внезапно руки бессильно повисли вдоль тела, и разом Аноха почувствовал, как страшно он устал, как уходят последние силы.
— Что язык высунул?! Кишка тонка за такое дело браться?
Да, слаб Аноха, не суждено ему подняться над своим горьким уделом. Видит Аноха торжествующие напряженные мускулы степкиных рук и в неповторимой игре их читает свой приговор.
В этот день Аноха уходил с завода надломленной, разбитой походкой.
Он зашел в моссельпромку. Жадно вытянул, стакан за стаканом, бутылку теплого пива без закуски, чтобы больше захмелеть. Выпил вторую, спросил третью…
Пивная опустела. Разглядывая знакомую обстановку, Аноха подметил, что все предметы ожили и сдвинулись с своих мест: краснолицая девица на плакате летела в черную пропасть, но почему-то смеялась; шаткие бутылки беспричинно падали; от накренившегося стакана растекались желтые пивные ручьи, изломанные мутным зеркалом столы и стулья валились на-бок. Груды пробок и склизких окурков шевелились от массы насевших мух. Отовсюду Аноху обступили черные полчища пивных бутылок и, казалось, двигались на него в грозном наступлении.
Анохе вдруг стало жутко. Схватив стул, он размахнулся. Бутылки, с отчаянным звоном разлетаясь в куски, расступились перед Анохой, и он, шатаясь, шагнул к двери.
Проснувшись, Аноха вспомнил, что вечером ругался с матерью, колобродил ночь, избил кота и потом гладил и ласкал его, целуя смешную и облезлую мордочку и холодный и черный кончик носа.
В ухо назойливо трубил комар, а Анохе казалось, что это заводской гудок настойчиво зовет его на работу. Он торопливо оделся и зашагал по улицам, напоенным запахом цветущих яблонь.
В завод Аноха пришел задолго до гудка. Цех еще спал, и только вагранка сотрясала тишину могучим своим дыханием. Аноха впервые видел свой цех таким пустым, лишенным человеческого гомона, впервые разглядел Аноха железные перекрытия крыши, обычно тонувшие в синей дымной мгле, — сейчас воздух был чист, и Аноха поразился, как фермы, склепанные из отдельных кусков, сшитых бесчисленными заклепками, могли держать вот такую огромную тяжесть, нависшую над головами двух тысяч рабочих. Поразился и преисполнился чувством уважения и доверия к этим малюсеньким заклепочкам и хитрому сплетению металла…
…Вот и тут хитрость… Ведь надо же было заставить бессильные куски металла сцепиться и создать нерушимую опору для непомерной тяжести крыши, чтобы легко и свободно могла переметнуться из края в край гигантская рука электрокрана.
Аноха опустил глаза, и такими жалкими ему теперь показались верстаки формовщиков, заваленные черными грудами земли, сдавленные пирамидами опок, кадками с водой и разным хламом. Верстаки, загороженные переборками, казались Анохе тесными закутами, и не верилось ему, что и он сам в таком ящике, наполненном непроглядной пылью, формует горшки. А, ну, раздвинуть бы к чортовой матери эти конурки, чтобы свободней стало да чтоб сито под руками не путалось — вот бы попробовать!
— О чем задумался, парень?
Аноха вздрогнул: перед ним стоял Тих Тихч.
— Да вот гляжу так… Уранил сегодня на работу…
— Пойдем! — сказал Тих Тихч, и Аноха, подчиняясь его властному голосу, зашагал рядом. Они подошли к верстакам. Там уже работал Федос. Смущенный внезапным приходом инженера, Федос хотел снять кепку, чтобы поздороваться, но руки только скользнули по волосам — кепки не было:
— Думал… загоню лишнюю пару, Тих Тихч, — оправдывался Федос.
Инженер скинул пиджак и остался в нижней рубахе, расшитой синими васильками.
— Ты, Федос, песок готовь… Я чашечку формовать буду… Ты — венчик… — командовал он, и работа закипела.
Аноха сколотил бригаду из четырех формовщиков и перешел на раздельную формовку.
И от верстака к верстаку покатилось такое чудное и тревожное слово:
— Ди-фе-рен-ци-а-ция…
Прислушался к этому слову Горячкин и вздохнул:
— Расценки снизят!
— В морду б Анохе… — зло отозвался Киреев.
Он ходил по цеху, бездельничал и бубнил.
— Только дай волю, в хомут затянут… — хрипит рябовский голос.
— Ди-фе-рен-… эта самая, чтоб ей сдохнуть…
— Отцы-деды век проработали без всяких выдумок, а уж на что мастера были! А теперь молокососы верх забирают, смутьяны… — бурчит Горячкин в сторону борькиного верстака.
— Теперь, стало быть, и в сортир не сбегай, — доработались!!!
— Тебе-то што? Отработал восемь часов да и на боковую, а мне киселя хлебать пешком за семь верст, да с бороной до ночи таскаться, овес, чай, не сеян, а таких больше полцеха наберется…
— Ребят!.. А што, ежли б… самделе… попробовать? — робко вспыхнул и стушевался борькин голос.
— Попробуй на свою голову, дура полосатая! — словно холодной водой окатывает Борьку степкин окрик.
Сердито гудит вагранка, отфыркиваясь золотыми брызгами. Над головами людей клубится синяя мгла, и где-то там, в этом синеватом облаке, словно отдаленный гром, рокочет кран.
И человеческий разноголосый гомон, и воркотня вагранки, и напряженный рокот электрокрана — все это вьется и кружится над Анохой, сплетаясь в симфонию нарастающего протеста, которому Аноха не в силах противостоять.
Звенит и клокочет цех. Громко дышат люди. Дурманно чадят опоки. Кричит металл. И кажется Анохе, что цех — это гигантская опока, дрожащая от бурления расплавленного металла, бунтующего в ее тесных, нерасторжимых об'ятиях. Скованный гигантской опокой, бушует металл, беснуется, пытаясь разметать, взорвать, раскидать на куски свою оболочку. И, глухо ворча, смиряется, красные воспаленные глаза литников бледнеют и тихо гаснут, подергиваясь белесой усталостью.
Тогда снова Аноха становится уверенным в себе, сильным и крепким. Тогда сильней напрягаются мускулы, и шутка срывается с беспокойного языка:
— Федос, что уронил нос?
Федос своим сектантским задушевным голосом проникал в самое нутро Анохи.
— Анох, люди мы ма-а-ахонькие… Много ль нам надоть? Чего выше людей переть? Заработали — и ладно… Ано-ох!
Поделиться книгой: