Помоги проекту - поделись книгой:
Аноху брала досада, и он, швыряя сито, раздраженно бросал:
— Ма-ахонькие… Весь век махонькими быть, што ль?
Но однажды даже тихий и мягкий Федос долго и зло ругался, исполненный ненависти и обиды: из двадцати пяти горшков, сделанных бригадой, приемщик забраковал половину.
— Спешите, гоните… оттого и брак… — нехорошо блеснул глазами приемщик.
Бились они с Анохой, выискивая причину брака и, наконец, нашли: чугун в их опоки заливали нарочно густой. Это была степкина работа. Аноха пошел к начцеху, и Степку перевели на заливку по другим верстакам.
А на другой день Аноха обнаружил, что части модели были кем-то перепутаны — чашечка не приходилась к венчику; но заметили это уже поздно, и отлитые горшки скособочило.
И пошла по цеху сплетня: «Скоро кошки котятся, да слепыми родятся… Больше других захотели. Все горшки погадили, сволочи, только завод наш опозорили…»
Как гулящая девка, шаталась сплетня по цеху, подходила и к верстаку бригады. И Федос, впадая в отчаяние, бросал трамбовку и уныло скулил:
— Ано-ох… Ну их к богу… Как бы чего не вышло… Бросим, Анох!
Аноха не хотел признаться в своей слабости перед человеком, который был слабей его, храбрился:
— Брось, Федос… Ты, я погляжу, век прожил, а ума не нажил… Чай, в бригаде легче работать? Легче… Больше формуешь? Больше. Чего ж тебе надо? А другие што… Взять хотя бы Рябова…
— Ты Рябова, Анох, не трожь… Квалифицированный человек… Не чета нам…
— Ну ладно: делал он семнадцать, а мы… — Аноха торжествующе и победно крикнул: — по двадцать три!
— И натрем! — громыхнуло вдруг из-за поворота, и Аноха увидел приближающуюся группу рабочих.
Впереди шел Степка, и на скуластом лице его полыхала ненависть.
Аноха почувствовал недоброе в его напряженной походке, в выражении глаз, холодных и колких, как льдинки, в размахе больших и жилистых рук, напружиненных силой.
— И натрем!!! — опять выкрикнул Степка, вышагивая навстречу Анохе.
…Вот оно…
Аноха, сжав губы, с бьющимся сердцем приготовился к схватке. Со всех сторон, чуя скандал, бежали рабочие, и узкий проход между верстаками сразу заполнился горячей и потной толпой. В глазах, устремленных на Аноху, светилось любопытство. Пытливо разглядывали давно знакомое ржавое лицо Анохи и видели, как по-новому блестят блеклые голубые глаза его.
— Что ж насупился? Аль и говорить не хочешь?! — Степка ближе наступает на Аноху, и ярче светятся мерзлым блеском его глаза, а вслед за ним на полшага, на шаг, движется толпа, и слышно ее жаркое дыхание, словно принесли ковши с расплавленным чугуном.
— Молчишь? Аль язык в ж… втянуло?
Аноха сжался в комок, в маленький черный комочек, в песчинку; спрятаться, уйти, исчезнуть…
— Смирись, Аноха… — это шепчет сбоку Федос, отнимая последние силы у Анохи.
— Тебе, што ль, больше всех надо? — и волосатая степкина рука уже взметнулась над головой Анохи.
Еще раз Аноха окинул взглядом притихшую массу людей и не нашел, на кого опереться в этой неравной схватке. Еще раз огляделся и, ощутив какую-то бездонную пустоту внутри, криво усмехнулся. Губы его, до боли стиснутые, уродливо растянулись. Вдруг неудержимо стала шириться и расцветать его улыбка, захлестывая смехом анохино ржавое лицо. Брови его, изогнувшись, вскинулись высокой дугой на лбу, и Аноха прыснул веселым смехом:
— Аноха — один против всех! Вот так потеха!
Смех, детский, бурный, сотряс Аноху, распирая его маломерную грудь.
— Ох, и дурак же ты, Степка! Такой жеребец, а Анохе позавидовал! У-ух-ха-ха-а-а!
Степка, пораженный, придавленный, растерянно сунул руку в карман и сплюнул:
— Вот чортушка! Ей-бо!
Толпа качнулась и облегченно вздохнула.
— И все вы разве умные? Истин бог, дураки на свою голову… Ну-ка, Сидор, пощупай! Ну-ка, Антоныч! Рубаха-то моя сухая, а твою — хоть выжми. А ведь это ж… хи-хи… хи… хи… хитрость, братцы! Эта самая диференци-а-ци-я! — и, забирая власть над притихшей толпой, наступая на нее окрепшим и неожиданно сильным голосом, Аноха двинулся на Степку. И что стало со Степкой?
Глядит толпа и не верит глазам своим:
— Сдает Степка!
— Ай да Анох! — взвизгнул восхищенный женский голос.
На потрясенном лице Степки, напудренном черной пылью, выступила обильная роса, и он, утирая пот чугунной ладонью, перечеркнул лоб свой черным крестом. Растерянно отступил и, споткнувшись об опоку, упал.
— Вот так герой Степка!! Ах-ха-ха, ха-ха-ха!..
Взрыв смеха потряс напряженную тишину. Аноха, упоенный победой, хохотал оглушительней всех и видел, как светились и светлели лица людей, как из-под толстого слоя формовочной пыли и грязи ключом било веселье, прощающее и добродушное.
Хохотал и не слышал, как просвистел чугунный слитыш, и только ощутил горячий его удар в левый висок. Смешно подогнул ноги Аноха и опрокинулся на верстак, словно хотел спрятать странно-белесое лицо и удивленные глаза свои в мягкую черную пыль…
…В тот же вечер Тих Тихч вытащил из портфеля толстый, приготовленный к отправке пакет, с досадой швырнул его в нижний ящик стола и замкнул на ключ.
Дымятся опоки, синим чадом, высовывают желтые языки пламени, потрескивая от нестерпимого жара. Чугун, остывая, розовеет, потом цвет густеет, и кажется, что опоки налиты свежим вишневым соком. Клубится черная мельчайшая пыль, в'едаясь в поры, проникая сквозь одежду, всасывается тяжко дышащими легкими. Воздух насыщен ее неуловимыми частичками.
Если смотреть сверху, с легкого мостика вагранки вниз, то и люди и вещи, вмещенные в огромное нутро литейной и окутанные голубой мглой, кажутся одним огромным существом.
Облокотившись на поручни мостика, Тих Тихч вглядывается вниз, мучительно стараясь разгадать его движения, напряженные и властные. Много лет работает Тих Тихч на этом заводе, и все ценят его как хорошего спеца. И Тих Тихч принимает это уважение как законную, честно заработанную плату. Острые его глаза буравят насквозь металл, и он узнает с одного взгляда качество чугуна. Его короткие, с мясистыми пальцами руки наощупь и безошибочно определяют добротность работы.
Сидя ночами над чертежами заказов, Тих Тихч уверенной рукой наносит черные линии карандашом, заставляя их дробиться, пересекаться, обрывая внезапно их на одном листе бумаги, чтобы на другом листе продолжать их строгое осмысленное сочетание. Но часто, закончив работу в тиши ночной, Тих Тихч не чувствовал удовлетворения и подолгу расхаживал, вглядываясь в заоконную тьму. Тогда перед ним выплывал громоздкий и грохочущий цех, проходили вереницей лица рабочих. Тогда Тих Тихч чувствовал, как бессилен он проникнуть под брезентовые куртки литейщиков и подглядеть работу хитрого механизма, скрытого от него прозодеждой. Неузнанным и чужим оставался для него мир, заключенный в закопченную оболочку литейщика, управляемый законами, неведомыми Тих Тихчу.
Вот он стоит на дрожащем мостике, около пышащей жаром вагранки, слышит ее мощное дыхание, и кажется ему, что это дышит весь цех: все люди, все предметы, дышит металл — дышит одна огромная грудь… Звенели изделия под молотком браковщика, долетали разорванные голоса снизу, визжали поворотные круги под тяжелыми вагонетками, подвывал приглушенно кран.
У вагранки очередь. Мокрые, пропотевшие рубахи курятся испариной. Возникает и гаснет разговор. Обо всем.
— Эх, счас бы в озеро! У-ух! Здорово!
— Ишь, чего захотел — потом умойся…
— Он вроде морской воды, соленый, курортный…
— А Егорка Шкодов добился-таки: в Кисловодье едет на месяц…
— Нет, брат, я свою деревню ни на какие Кисловодья не сменяю: один сосновый дух чего стоит! А грибы, братцы!
— Тут не до грибов! Как подвалит покос, намахаешься косой с вечера, а на зорьке на завод надо, а тут еще новую чертовщину выдумали… Да как я, скажем, с тобой вместе работать стану, ежели — я мастер, а ты г….?
Тих Тихч вслушивался, как перебрасываются мыслями люди, и ему стало тоскливо и безрадостно.
Арифметически точные, десятки раз проверенные выкладки безупречны. Тих Тихч знает, сколько нужно затратить времени и средств на перестройку процесса формовки. В красиво вычерченных диаграммах, — круги, треугольники, ромбы, — расцвеченных всеми красками спектра, выражена эффективность новых форм работы; они ведут художественный рассказ о замыслах Тих Тихча; они раскрывают тайну мудрого сплетения линий, испещривших чертежи. Лежат эти чертежи в письменном столе его кабинета, но даже отсюда, из цеха, Тих Тихч видит их, и они расстилаются перед его глазами, расчерчивая гудящий цех… Вот здесь будет отливка отопительных приборов… А вот от этой колонки через весь цех протянутся стройными рядами новые верстаки. Здесь загудит новый кран, и электрические вагонетки будут неутомимо хлопотать, убирая готовую продукцию… Тих Тихч составил свой проект реконструкции цеха на конкурс, об'явленный местной газетой и трестом. Проект был закончен, подписан и вложен в конверт, но в тот день, когда окровавленного Аноху унесли из цеха, Тих Тихч забросил проект, чувствуя фальшь и надуманность чертежей.
Тих Тихч понял: прекрасные чертежи его разошлись с жизнью. Четкие, строго рассчитанные на бумаге линии столкнулись с живыми людьми и потерпели поражение. И с тех пор Тих Тихч затосковал. Потянуло его ближе к цеховому гаму, и теперь он часами проводил время в ходьбе по цеху, приглядываясь к людям жадными, ненасытными глазами.
У вагранки Тих Тихч внезапно отметил оживление: все сгрудились около Федоса, который с под'емом о чем-то рассказывал:
— Да… пришли это мы… Спрашиваем, мол, как бы повидать, мол… делегация из цеха. Потолковать, мол, справиться о здоровье… «Кого вам?» спрашивает фершал. «Аноху», говорим. Потом приходит и глядит на нас этак подозрительно. «Нету, — говорит, — Анохи в больнице…» Сердце так и екнуло, а спросить боязно: неужто помер? «Как так нет, коли сами его надысь принесли? С проломом головы который…» — «С проломом?» спрашивает и опять ушел. Ждем… Вертается. «Есть, действительно, с проломом до самых мозгов, но только зовут его не Анохой, а Иваном Шаговым…»
— Ива-ном? Ша-го-вым? — раздались удивленные голоса.
— «Да… што ж говорим, покажите нам этого Шагова…» Глядим, братцы, Аноха! Вот так ловко! «Што ж, вы, — говорит он, — перекстить меня перекстили, из Ивана в Аноху, а признать не хочете?» А совестно мне, хоть провалиться…
— А, вишь, верно это… Аноха и Аноха…
— Выходит, человека потеряли…
— Верно, потеряли!
— Ишь, што вышло… Ша-гов… — раздумчиво и раскаянно снизил голос Федос.
Тогда, овеянный новой мыслью, встрепенулся Тих Тихч. Вот и он, инженер, и Шагов — одиноки… И одиночество это мучительно и непереносимо. Тысячи людей живут своей теплой жизнью, своими радостями и могут не замечать тебя, и ты сотрешься в мельчайшую, неприметную для глаза пыль под ногами этих тысяч. Ведь вот комок земли: от малейшего прикосновения он рассыпается на бесчисленные частички, а в опоке, утрамбованной доотказа, отдельные песчинки, сливаясь друг с другом, противостоят буйству расплавленного металла, придавая ему желанную форму. Их сила — в сцеплении. Так люди…
Срываясь с чугунных гулких ступенек, скользнул Тих Тихч с лесенки и почти бегом кинулся через цех к выходу. Кто-то пытался остановить его окриком, но Тих Тихч, увлекаемый мыслью, промчался мимо…
Был жаркий июльский день. Стрижи со свистом рассекали воздух длинными своими крыльями, и словно от их стремительного полета воздух дрожал и колебался.
Тих Тихч, задыхаясь от внезапно охватившего его волнения, почти бежал через заводскую площадь к большому белому зданию, утонувшему в зелени лип. Взвизгнула на блоке тяжелая дверь, и Тих Тихч очутился в больничном коридоре, прохладном и тихом. Солнце сияло в голубых масляных стенах и неотступно бежало вслед за Тих Тихчем по длинному коридору.
…Когда Аноха упал, опрокинувшись на верстак, в первый момент все растерялись и притаили дыхание. Потом медленно расступились и пропустили к выходу Степку, странно спокойного, удовлетворенного происшедшим.
Чьи-то руки разгребли, как ворох зерна, толпу и подхватили Аноху — это был Горячкин. Он подсунул руку под спину Анохи и приподнял ему голову. Тогда все увидали: лицо у Анохи мелкое и по-детски округлое; над левой бровью выбивается темной струйкой кровь, и все удивились, что у Анохи такая красная, настоящая кровь.
Аноху унесли, и все снова стали к своим верстакам, но работа не клеилась. Прибежал директор, за ним, прихрамывая на искусственную ногу, ковылял секретарь ячейки. Примчался предзавком, бледный и растерянный.
Тревожный и гневный гудок всколыхнул массу. Все заторопились и, словно пытаясь скорее уйти из цеха, хлынули беспорядочным потоком к выходу. Но там, взгромоздясь на пирамиду готового литья, стоял колченогий секретарь и, помахивая костылем над головой, неожиданно громко и отчетливо прозвенел:
— Товарищи… — секретарь споткнулся и кашлянул: — товарищи! Что же это такое? — Он недоуменно развел руками, словно не в силах был передать охватившего его волнения. — Я спраш-ш-шиваю… что же это та-ко-е? — снова выкрикнул секретарь и, не получив ответа, с укором тихо и проникновенно сказал: — Ну никуда ж, братцы, не го-дит-ся это…
Толпа вздохнула, но сохраняла тяжкое молчание.
— Все это от зависти… Людей не поравняешь… — раздалось из гущи толпы и все увидели говорившего: он подался вперед, к трибуне, и убежденно повторил: — От зависти все…
Это был Рябов…
— Врешь, Рябов! Врешь! — пересек вдруг рябовский размеренный голос напряженный и звонкий женский крик. — Это ты трясешься, как торгаш, над своей нормой… Это ты убил Аноху, ты… ты! Ты! — истерически клокотал крик и бился над людьми, как раненая птица.
Рябов сжался, принизился и растаял в толпе.
— Врешь, не уйдешь! Весь цех видел, — кричала Масякина, — Степка што? Кувалда тяжелая… А кто… чьи руки подали эту кувалду на анохину голову? Твои! Твои! Только ты поумней, а Степка дурак — на прямоту. Затуркали Аноху… Аноха? — куда-а ему? Аноха разве может? Да Аноха в сто разов может лучше сделать норму! И сделал. А тебе это нож в сердце… Таких, как ты, мало, што ль?! Вот, гляди, лапотные пролетарии твои… Чай, овес не посеян? Картошка не посажена? С завода, как волки в лес, в деревню бегут!..
Секретарь ячейки, ухватившись за такую опору, воспрянул духом, и, перебивая Масякину, заговорил:
— Работница правильно говорит… Есть враг в нашей рабочей среде, может быть, и под рабочей блузой… На чорта ему сдалась производительность труда? На чорта ему снижение себестоимости и прочие показатели? Отработал норму и домой — в своем хлеву ковыряться… Аноха — мо-ло-дец!.. Аноха — пер-вей-ший пролетарий! Я предлагаю осудить поступок Степана Волкова и Рябова, — об'явим бой рвачам и хулиганам, а главное — взять пример с Анохи!.. — Он передохнул немного и, подняв костыль свой с обнаженными черными сучками, вскрикнул:
— Резолюция короткая: осудить и перейти на раздельную формовку. Тысячное дело, братцы! — голос его безответно прозвучал и погас в тягостной тишине.
В это время побледневший и потный Федос, вернувшийся из больницы, шопотом бросил в толпу:
— Кон-ча-ет-ся…
Горячкин сидел на груде формовочной земли и ел: осторожно на коленке отрезал кусочки сала и прожевывал их старательно, не спеша, как привык все в жизни делать не торопясь. Рядом с ним Борька глотал огромные куски хлеба, жадно высасывая молоко из горлышка. Горячкин не любил торопливости — он считал ее признаком несерьезного отношения к делу. Работал он добросовестно, его горшки были безупречны, и недаром только ему поручали делать горшки для подарков от рабочих на различные конференции и с'езды.
— Мой горшок по всему Сесесеру известен, — хвалился Горячкин, — потому — на совесть делаю…
После истории с Анохой Горячкин стал еще строже к людям и чаще ворчал на Борьку. Горячкин укорял своего соседа Борьку за спешку в работе.
— Куда ты, торопыга, гонишь? И без тебя браку не оберешься…
Борька отругивался, но землю трамбовал лучше, и горшки выходили тонкостенные, аккуратные.
Борька, облизываясь, икнул и заговорил:
— А мы в ячейке вчерась тебя выдвинули по анохиному делу обвинителем, дедушка.
Горячкин даже есть перестал.
— Что я вам, аблакат какой? Не пойду.
— Там аблакатов не надо, а ты по-рабочему покрой как следует Рябова со Степкой… Так и так, мол, где такие порядки, чтоб человека убивать за старание? Ты им там и грохни. Мол, надо выполнять промфинплан…
— Да што, опять меня учить? Вот молокососы, право. Да што в мене языка нет? И скажу… Я, может, только одно слово и скажу, а мое слово дороже твоих сотен. Понял?
— Какое ж это слово, дедуш?
— А там послышишь, торопыга. Думаешь, умней тебя и на свете нету…
Хитро улыбаясь про себя, Борька что-то чертил на бумаге и потом стремительно убежал. Бумажка осталась лежать на верстаке, и белый четырехугольник ее неудержимо тянул к себе Горячкина. Он долго крепился, но, наконец, не выдержал и заглянул в бумажку.
Поделиться книгой: