Имитация страсти

– Не в том смысле. Я просто невольно оказалась другом семьи в сложной для них и себя ситуации. Если точнее, я была няней их детей в Америке. Привязалась именно к детям. Мы вместе вернулись, так получилось. Сейчас общаюсь с детьми просто набегами, не хочу их терять. А с Александром мы временами помогаем друг другу.

– У вас есть семья?

– С мужем мы развелись, он остался в Америке. Маленький сын погиб. Это все, что я могу сказать о себе, чтобы мы больше к теме не возвращались.

– Конечно. Сожалею.

Пока кабинет освещался угасающим дневным светом, я хорошо рассмотрела его лицо. И поняла одно: это лицо рассмотреть, увидеть, расшифровать невозможно. Особая школа сокрытия и подавления всех эмоций, которые обычно имеют внешнее выражение. Простые, не слишком выразительные черты, сухие, выбритые щеки, узкие губы, глаза цвета бетона. Морщины лет на пятьдесят с хвостиком. Небольшие залысины на висках и проседь в волосах. Ничего не красит, не подтягивает, не вкалывает – и на том спасибо. Синтетических мужиков не выношу еще в большей степени, чем насиликоненных женщин.

Когда небо рядом со мной совсем потемнело, сами собой задвинулись черные плотные шторы и зажглись все бронзовые светильники с черными абажурами, отделанными золотом. Мне стало там совсем уютно, спокойно. Дело, конечно, и в хорошем вине – ни тяжести, ни тумана в голове, только тепло и свет во всем теле.

Мы говорили о всякой ерунде. Валентин оказался осведомленным и образованным человеком. Сказал, что окончил Гарвард. Похоже, правда, и документ – не липа, сделанная Александром, известным мастером фабриката.

– Александр сказал, что собирается с вами передать мне какой-то любопытный документ. Сам он слишком увяз в делах. Я так понял, что это выгодное предложение для правительства, интересная инициатива предпринимателя.

– Да, кажется, – наугад брякнула я. – Что-то такое он говорил, но подробности я забыла.

– Вряд ли вам нужны подробности, – рассмеялся он. – Но я открыт к сотрудничеству. Только просьба: с этими документами мы встретимся у меня дома. Не то, что стоило бы светить под камерами наблюдения ресторана. Вы же не опасаетесь встреч со мной наедине?

– Не опасаюсь, – решительно сказала я. – На свете осталось очень мало вещей, которых я опасаюсь.

Он отвез меня домой, у подъезда церемонно поцеловал руку и простился.

На следующий день я вошла с едой к Бади и, когда он начал есть, спросила самым невинным тоном:

– Скажи, Бади, твои приложения, по которым ты с Александром просматриваете квартиры партнеров, работают постоянно? Или вы удаляете то, что уже просмотрено?

– Удаляем. И сохраняем самое важное. Есть такая папка «мой архив».

– Мне хотелось бы посмотреть, что у вас есть на одного человека. Понимаешь, для меня это очень личное. Из этого вытекает многое, в том числе моя безопасность.

– Скажи имя. Ксения, я покажу тебе, Александр не узнает, хотя он вряд ли будет против. Но я дорожу твоей безопасностью.

Я назвала имя Валентина Федорова, и он нашел, показал компромат.

Мама дорогая. У самого приличного, чинного, выглаженного человека, которого я видела за всю свою жизнь, нашлось все. И групповухи, и садо-мазо, и даже детское порно. К счастью, последнее без реальных детей. Валентин просто смотрел это по компьютеру с вытекающими последствиями.

Так оборотни же. Что с них взять?

Часть пятая. Дела семейные

Корь

Мне на работу позвонила Феруза, сказала, что у Коли очень высокая температура:

– На нем выступают красные пятна, Ксения, я не знаю, что делать. Василиса еще спит. Ему очень плохо.

– Срочно забери из детской Петю, устрой ему уголок в гостиной, перенеси туда кроватку, тумбочку, игрушки. Не разрешай ему возвращаться в детскую ни за чем. Коле сделай чай с лимоном, достань морс из холодильника и немного согрей. Давай ему пить понемногу. Я еду, не бойся, мы все решим.

Я отпросилась у директора, вылетела из института, по дороге из машины позвонила Александру:

– У нас беда. Срочно нужно найти приличную клинику и палату для Коли, у него, по всему, корь. Это очень опасно для Пети, он легко заразится, а в его возрасте это осложнения почти наверняка. Мне вызвать «Скорую»? Или клиника сможет сразу прислать машину?

– Я не знаю, как все это работает, но сейчас разберусь. Да, конечно, клиника пришлет, когда я найду такую. Буквально минуты. Ты у нас дома?

– Я туда еду. Давай им мой телефон.

До самого дома я думала о двух вещах. Наш диалог с Александром показался бы бредом или фантастикой большинству населения России. Какой, к черту, выбор клиники, какая отдельная палата, какая машина за одним ребенком с корью в течение минут! Но все это, разумеется, будет именно так. Потому что Александр – авторитетный бандит, потому что все его знакомые – приличные оборотни на высоких креслах. С этим все ясно, и меня сейчас даже не мучает воспоминание о том, что моего мальчика, когда он заболел корью, потащили в такое инфекционное отделение, что у меня до сих пор мороз по коже. И лежал он в первые дни в коридоре.

И болезнь – не такая уж страшная, и лечение наработанное. В чем мое беспокойство, моя острая тревога?

Я скажу себе откровенно. И уже проговорила это Александру, к счастью, он не поймет. Мне очень жалко Колю, я рвусь ему помочь. Но сердце мое разрывает страх за Петю. Я вижу его сейчас перед собой: крепенькие, широко и упрямо расставленные ножки, открытые, доверчивые ладошки, которые как будто ловят неожиданные радости, ласку и добро.

Я мысленно касаюсь взглядом круглого золотистого личика с распахнутыми, роскошными и трогательными глазищами, глажу шапку крутых кудрей цвета каштана. Мне легче дать себя изрезать ножом, чем увидеть, как Петя поранит свой пальчик. А температура, боль, кашель, инфекционная больница…

Если бы сейчас заболел он – я бы не только Александра подняла, я бы заставила Федорова лететь на помощь на вертолете со всем составом правительства. Я полюбила. Нелепо, обреченно, мучительно и бесповоротно полюбила чужого ребенка. Мы с ним, по сути, в разных клетках. Я – за решетками своей нищеты, сиротства, отсутствия перспектив. Петя – под конвоем жутких родителей, он им даже не любимый ребенок, он теперь – копилка Александра. На детей столько денег записано, что только поэтому Александр перевернет медицину всех стран, чтобы вылечить их.

И – страшная мысль: если деньги из трастового фонда Александру понадобятся завтра, то и дети ему ни к чему.

Я приехала вместе с машиной из клиники. Врачи делали все быстро, четко, профессионально. Ответ на их вопрос, делали ли детям прививки от кори, у сонной Василисы мне так и не удалось вырвать. Да какие там прививки! Мне разрешили поехать с ними, пропустили в приемный покой, а затем и в чистую, светлую палату. И никаких безумных предосторожностей: «Вы, женщина, в инфекционном отделении». Так вопят обычно, когда сами развели вокруг грязь и дополнительную инфекцию, смешав вирусы всех больных детей.

Коле сделали уколы, он мне даже улыбнулся, засыпая:

– Ты приедешь завтра?

– Конечно, – сказала я.

Из коридора позвонила в институт и сказала, что беру неделю за свой счет.

Есть у меня такая особенность: все мои самые паскудные предположения вскоре начинают подтверждаться.

Через день в квартире Груздевых появился Константин Пономарев, поверенный в самых главных и тайных делах, контролер за финансовыми счетами и недвижимостью всех членов семьи. Александр сразу провел его в кабинет, где работал Байдар, и он оттуда не выходил часами.

Я вошла по своему коду в шесть часов, когда обычно приносила Бади еду. Поставила на поднос и второй прибор. Бади, как всегда, благодарно кивнул и сунул в рот сразу три оладьи, не отрывая взгляда от монитора. А Пономарев резко встал и посмотрел на меня острым, холодным и подозрительным взглядом. На редкость неприятный тип. Хотя внешне все вполне пристойно. Аккуратный, подтянутый, отлакированный, с ухоженной темной бородкой и светло-серыми, довольно красивыми глазами. Но эти глаза принадлежат не живому, теплому человеку, а функции поиска наживы, дела истребления помех.

Я любезно улыбнулась ему:

– Константин, я и вам принесла, вот ваша тарелка.

Постояла, прямо глядя ему в глаза и давая возможность задать вопрос. Но он промолчал, даже словом «спасибо» не удостоил. Понятно, что, как только я выйду, он позвонит Александру с выговором: «Что за дела, почему ты разрешил, какая-то мутная баба» и все такое. Ну, тут – будь что будет. Александр непредсказуем в своих решениях и предпочтениях. Может и за меня постоять. А пока я там возилась с тарелками, которые опустошал Бади, разливала минералку по стаканам, кофе из термоса, кое-что увидела на мониторе. Перевод огромных сумм.

Можно предположить, что это деньги трастового фонда утекают в инвестиции. И это имеет смысл, если иметь в виду, что дети и их будущее ничего не значат для Александра. Они с Пономаревым просто спрятали часть капитала человека под угрозой его разоблачения за убийство, которое связано с похищением и выкупом. Если бы кто-то копнул – один шаг до следов грязных денег от рэкета и наркоторговли. А здесь и сейчас мы имеем законного и уважаемого бизнесмена с сетью легальных магазинов, инвестициями в не менее легальные проекты.

Деньги должны работать – это единственный побудительный мотив олигарха, хоть чистого, хоть самого кровавого. Такие мелочи, как будущее детей, рассматриваются только в плане внешней благопристойности. Но в качестве помехи или тормоза никто и ничто на пути не будет стоять.

В общем, я поняла, что хотела. Вошла в закуток гостиной, оборудованный для временной комнаты Пети, опустилась в кресло рядом с малышом, который собирал детские пазлы, ждала, пока он на меня посмотрит. А когда он поднял головку, расплылась, утонула в золотом отблеске его радостных глаз, в прелести ротика, открытого для слова «Ксю», в ямочках на щеках. Во всей этой беспомощной, хрупкой и бесполезной для жестоких расчетов красоте. Протянула руки, и Петя забрался ко мне на колени. Мы обнялись, как два последних человека перед окончательной волной всемирного потопа.

Вина Василисы

Я собиралась все время, пока Коля будет в больнице, жить в квартире Груздевых. Ночью спать рядом с кроваткой Пети. Но приезд Пономарева сделал это невозможным. Он торчал в кабинете Бади до рассвета, иногда выпивал на кухне виски и падал на несколько часов на диван в гостиной – поспать. Я неизбежно натыкалась бы на него, выходя от Пети, у ванной, туалета, в кухне. Я уходила после полуночи, приходила в семь, но все же встречалась с Пономаревым не меньше пяти раз в день и была вся в ожогах от стального пламени его наглых и беспощадных глаз. Если он очень захочет, чтобы меня выгнали, придумает любую подставу.

А в этот день я, как назло, не смогла поднять себя в половине шестого утра. С ночи почувствовала ломоту во всем теле, к рассвету меня уже трясло, лоб горел. Грипп, наверное.

Была мысль – позвонить Ферузе, сказать, что сегодня не приду, отлежусь. Открыла свою аптечку. Какая-то ерунда типа анальгина, корвалола и йода. Глотнула две таблетки, запила несколькими каплями, свалилась, конечно, не от «лечения», а от жара и переутомления.

Проснулась в двенадцать. Ничего хорошего, голова раскалывается, слабость, грудь заложило. Выпила кофе и легла болеть. Через полчаса вскочила как ошпаренная. Какая, к черту, болезнь, если там один ребенок в квартире, начиненной монстрами. Одна Феруза не опасна, так она ничего и не понимает. Быстро собралась и поехала.

Вошла… Картина маслом, как будто написанная багровыми кошмарами моего жара.

В углу прихожей скорчилась Феруза, она тихо и тоненько скулила. Лицо пыталась закрывать руками, но было видно, что оно все в крови. Платье на груди тоже. Над ней склонилась и шипела Василиса, пытаясь своими ногтями-когтями выцарапать глаза.

Я сама приглашала к ней маникюрш, те бились с ее безумно длинными ногтями, мы вместе пытались ее уговорить сделать их короче, но это был один из моментов тупого упрямства Василисы, за которые она держалась, как за свободу. Идиотскую, выдуманную свободу. Да, собственно, ей же не убирать, не готовить, не одевать, не гладить детей. Вот наконец пригодились.

В одной двери стоял потрясенный и побледневший Петя. В другой – Пономарев, который спокойно наблюдал за сценой с патологическим интересом.

Василиса сантиметров на двадцать выше меня, даже сейчас, без регулярных тренировок сильнее, но поза у нее уязвимая. Я просто изо всех сил пнула ее в зад ногой, она стукнулась головой о стену и свалилась рядом с Ферузой. Посмотрела на меня почти виноватыми глазами и произнесла:

– Я сначала хотела по-хорошему. Но ты же знаешь, до нее ничего не доходит.

Я помогла встать Ферузе, помогла ей умыться, замазала царапины. Василиса встала сама и пришла объясняться. Хотя все было ясно без слов. Она посылала Ферузу за выпивкой, а та не могла оторваться от плиты: мясо готовила. Назвать Василису трезвой было бы преувеличением.

Я прервала нытье обеих:

– Заткнитесь быстро. Вы испугали ребенка. Вася, извинись перед Ферузой, потому что, если она уйдет, к тебе приставят жандарма. Ты вела себя как невменяемая.

– Да ладно, – протянула Василиса. – Ты же не уйдешь, Ферузиха? Мы ж ладили. Но тебе впадлу было сбегать в магазин. Извиняюсь, сто баксов хватит?

Феруза быстро взглянула на меня и кивнула своей растрепанной головой с опухшим, расцарапанным лицом.

Переговоры завершились на высшем уровне. Я с удовольствием бросила их и побежала к Пете. Утешала его, что-то объясняла. Он смотрел мне в лицо прямо, требовательно и спросил:

– Мама плохая?

– Нет. Она совершила плохой поступок. Сейчас попросила прощения у Ферузы, и та ее простила. У каждого человека есть шанс стать лучше после ошибки.

Не знаю, что он понял, но мне показалось, что ребенок был рад закрыть тему своей нелепой мамаши. Мы пошли гулять. Вернулись, а в квартире уже были незнакомые люди.

Я сразу поняла, что происходит. Тот взгляд Пономарева, с которым он смотрел на Василису и Ферузу…

Отвела Петю, включила ему самый интересный мультик на всю громкость, вышла из его закутка и постаралась плотно закрыть дверь гостиной.

В комнате Василисы люди без халатов, но с явной профессиональной хваткой вязали Василису – ей помогли снять халат, одеться, поставили открытую сумку, и она показывала, какие вещи туда класть. Ночные рубашки, тапки, туалетный прибор, расческу… С ней говорили негромко и мягко, как с буйной сумасшедшей, она подчинялась, как зомби. Ее увозили в психушку. И это, разумеется, было что-то сильно элитное, дорогое, закрытое, куда добраться сможет только тот, кто отправил. И кто оплатит заточение на любой выбранный срок.

Инициатор меланхолично курил в кухне трубку. Мы с Пономаревым обменялись равно многозначительными и ненавидящими взглядами. Он сказал мне своим взглядом: «Не лезь не в свое дело, твоя очередь тоже придет». Я также безмолвно ответила: «Никто не сомневался в том, что ты – мерзавец. А давай, попробуй и со мной».

Закрылась в ванной, позвонила Александру. Он, конечно, был в курсе, все санкционировал, оплатил. Мою пламенную речь по поводу травмы Пети оборвал сразу:

– Извини, Ксю. Я еду на важное совещание. По поводу Пети. Тебе лучше других известно, есть ли для него толк в такой матери. И эта выходка. Василиса не является здоровым человеком, ее полечат, в чем проблема?

– В Пономареве. Василиса сегодня ровно такая, на какой ты женился.

– Я понял тебя. Да, он считает, что неадекватный человек не может даже формально иметь отношение к капиталу. Я женился на нищей. Совсем другая история. Василису, скорее всего, специалисты и эксперты признают недееспособной.

– Эксперты?! Хорошая шутка. А дети? Что будет с детьми?

– Все то же, что и было. Василиса жива. Ее никто не собирается растворять в серной кислоте. Шутка. Полечится, выпишут. Будет квасить, но лишится доступа к деньгам категорически. Все, что ей нужно, я буду выдавать, как раньше. И у детей есть отец. Есть ты, в конце концов. Не усугубляй. До встречи.

Мне ясно было одно: Василису списали. Ее жизнь больше не стоит и гроша. Но ведь и дети – тоже уже не кошельки. И что могу удержать я – посыльная для разовых секретных поручений. К тому же я не нравлюсь палачу Пономареву. От меня можно избавиться так, что никто и не заметит. Мне бы бежать сейчас впереди собственного визга, завербоваться куда-то на край земли и ничего больше не знать о семейной жизни одного поганого бандита. Но…

Но однажды полумодель-полупроститутка вышла замуж за богатого. И у них, двух уродов по жизни, родились прекрасные дети. К ним, как магнитом, притянуло меня. Вот в чем твоя вина, Василиса. Ты не имела права размножаться. Тебе не зад надо было наращивать, а удалить все органы, которые природа по ошибке дала тебе как женщине, какой ты с рождения не являлась. Ты – суть предательства и безразличия. Из-за тебя я могу не удержать на земле ни твоих детей, ни себя.

Тайны Игната Архипова

Через неделю жизнь в доме Груздевых, можно сказать, наладилась. Осела пыль последних событий, а все, что будет дальше, притаилось под ровным, все скрывающим бетоном, который будет взорван по щелчку. Пономарев наконец свалил.

Прощаясь со мной, сказал без выражения, но со смыслом:

– Возможно, еще увидимся.

То есть он предполагал или предупреждал, что я могу исчезнуть из этого дома. Или вообще.

Я ответила:

– Возможно, и нет. Никогда не знаем, кого и куда унесет ветер перемен.

Он взглянул, как голодный волк, которому почудилось чье-то рычание, но я улыбнулась, и он даже пожал мне руку.

Я привезла Колю из больницы. Помогла выбрать Ферузе по Интернету стеганое пальто с капюшоном на осень за три тысячи. Сдачу со ста долларов, которые успела выдать Василиса в качестве компенсации, она спрятала в отдельную коробочку. Там было все, что перепадало сверх зарплаты, – так сказать, излишества, на роскошь. Царапины почти прошли, в целом она была довольна завершением истории.

Я потребовала от Александра, чтобы меня пустили на свидание к Василисе. Он согласился, и меня повезли на его автомобиле в милый такой особнячок с солидной охраной, наверняка вооруженной до зубов. И люди там были вышколенные, милейшие. И ни одного сомнения в том, что в этом заведении человек может сгинуть без следа, если нужно. И это будет вернее, чем ванна с серной кислотой. А палата у Васи была роскошная. Она сама – тихая и совершенно безучастная. Хотя выглядела хорошо. Ни о чем не спрашивала, просто тупо выслушивала мой отчет по детям и дому. Рассмотрела все, что я принесла. Сразу стала жадно поедать пирожные, одно за другим. И только когда я поднялась, чтобы уйти, она тихо, очень сознательно и с полным пониманием произнесла:

– Ты меня заберешь отсюда, Ксю? Мне нужно, чтобы ты это сделала, только ты. Чтобы точно домой отвезла. Я больше никому не верю.

– Конечно. Не сомневайся.

Я вылетела из этой западни, села в машину и всю дорогу впивалась ногтями в собственные колени, чтобы причинить себе боль. Чтобы задушить в зародыше жалость к нелепой, долговязой, инфантильной девчонке, которой не суждено было стать взрослой, осторожной женщиной. И она так влетела в свой глянцевый рай, как никому и не снилось. И нет теперь силы, способной вытащить несчастную из ее кипящей беды. Я тоже меньше всех верю ее мужу.

Александр был со мной ровным и дружелюбным, но ни в какие планы и подробности ни по одному поводу не посвящал. Однажды сказал, что мне нужно съездить к Архипову. На этот раз – просто папка с документами. Они очень важны, поэтому он мне сразу перевел на карту пять тысяч баксов.

– И еще просьба, Ксю. Не беги от него сразу, постарайся найти контакт. Нелюдимый он тип, сама знаешь, но надо иметь полное представление. Слишком многое знает.

Не знаю, за что он мне заплатил, – за конверт весом в граммы, за душевный разговор с истуканом Архиповым, за историю с Василисой или просто в фонд моего вечного молчания. Какая уже разница. По этому поручению мне разрешено было не тащиться на электричке, а поехать на машине.

В тот день Игнат, который стоял у крыльца и смотрел, как я иду к дому, показался мне не отталкивающим, вызывающим оторопь и ужас истуканом, а, скорее, смешным чучелом. Стоит так коряво в этих огромных сапожищах, в серой косоворотке, а над ней – несуразная физиономия, карикатура на человеческое лицо. Вся растительность топорщится, как у дикобраза, нос дергается, как у крысы при виде колбасы, а глаза под кустами бровей просто блестят, как металлические пуговицы. В них нет человеческого выражения и понимания.

В его кабинете, сидя на твердом стуле, придуманном для дискомфорта, я делала вид, что рассматриваю интерьер, иконы, светильники на стенах. На самом деле все время, пока он изучал документы, я думала, где, за какими предметами прячутся камеры, о которых этот козел не знает. Впрочем, и Александр не в курсе, что Бади мне все открыл.

Потом Игнат открыл сейф, который у него прятался, конечно, за самой большой иконой, стал, сопя, там что-то перебирать, укладывать. Захлопнул и задвинул икону. К слову говоря, у меня отличное зрение, а по движениям руки я со спины могу в принципе вычислить набранный код. Не то чтобы это могло пригодиться, но у меня много ненужных способностей.