Марксизм в эпоху II Интернационала. Выпуск второй

«От экзальтации эпохи мира в торговле необходимо перейти к более энергичной экспансии. От приторных забот о спасении негритянских душ в Африке следует как можно быстрее перейти к разделу на сферы влияния на этом континенте. Вместо слащавой сентиментальной лирики Теннисона нам нужна казарменная поэзия Редьярда Киплинга»[966].

«Мировая политика», или, как все чаще стали говорить, характеризуя все стороны политики экспансии и международных провокаций, «империализм», внесла в международную обстановку новую угрожающую динамику, захватившую все сферы современной жизни: политику, общество, экономику.

«Похоже на то, что старая эпоха застоя проходит, – писал Макс Беер Каутскому. – Американская конкуренция, наступление трестов произвели глубокое впечатление на английскую публику… Нельзя не сделать вывода, что происходит нечто вроде качественного поворота»[967].

Возможно, одним из событий, оставившим самый глубокий след в сознании современников, была англо-бурская война. В Англии, как впоследствии писал Гобсон в одном из своих исследований, ставшем позднее знаменитым, политический и социальный климат глубоко переменился: страну захлестнули воинственный дух, националистическое ожесточение, примитивные инстинкты, характерные для обстановки войны, от которой, как думали, во многом будет зависеть имперский престиж.

«Неожиданный взрыв национальной ненависти, которую назвали „джингоизмом“, есть особая форма этих примитивных чувств, изменившихся и обострившихся благодаря некоторым чертам современной цивилизации»[968].

Империализм тоже поначалу считался типично английской идеологией, родившейся как внутренняя реакция на мировую политику позднего викторианства.

«Наряду с социализмом, – считал Каутский, – из поражения „манчестерской школы“ родилась еще одна сила. Это империализм, который под давлением господствующих классов разглядел в английском народе большие возможности для развития социализма и который в настоящее время является основным орудием подавления прогрессивных устремлений последнего»[969].

Речь шла о самом настоящем «социальном империализме», который преследовал две цели одновременно: в виде альтернативы социализму создать популярную базу для политики экспансионизма и «восстановить расшатавшееся капиталистическое производство». И Каутскому представлялась весьма важной попытка выявить социальные основы и движущие силы империалистической идеологии.

По мнению Каутского, революционными силами современной эпохи были только два главных действующих лица: промышленный пролетариат и промышленный капитал. Но уже надо было сводить счеты и с новым действующим лицом – финансовым капиталом. В то время как «манчестерцы» осуществляли конкурентную борьбу за счет рабочих собственной страны и «поддерживали не только свободный обмен, но и мир», современные коммерсанты, финансисты, чиновники, каста военных – все ярые протекционисты – торопили гонку вооружений и агрессивную колониальную политику. «Манчестерцы» нуждались не в мировой политике завоеваний, а в торговой политике, основанной на договорах, на мирном развитии связей, тогда как «коммерческий и финансовый капитал» стоял у истоков современного милитаризма: времена либеральной политики безвозвратно ушли в прошлое. Тем не менее Каутский главный упор делал на комплекс экономических и социальных изменений, составляющих, как ему казалось, основу современной мировой политики.

«Промышленный капитал в последние 30 лет также претерпел глубокие изменения… Великий кризис 70-х годов, последствия которого продолжали давать себя знать столь глубоко и в 80-е годы, не привел к краху мир капиталистического производства, а вызвал крах идеалов свободной конкуренции… Этот дух насилия еще более укрепится, поскольку именно организации предпринимателей – с их централизацией промышленности, примером которой является акционерное общество, – предлагают средство проникновения крупного капитала в индустрию. Этот крупный капитал теснейшим образом связан в государстве с жестокими и воинственными классами и именно благодаря их вооружению и махинациям извлекает максимум прибыли. Не менее важно и то, что в капиталистической индустрии текстильная промышленность, которая во времена Ричарда Кобдена являлась ведущей, занимает теперь второе место, а вперед вышли металлургическая промышленность… Но крупный капитал заинтересован в насильственной политике экспансии и по другой причине. Национальная арена действий капиталистических государств очень скоро становится слишком уж узкой для целей экспансии накопленного капитала… Именно самые воинственные и жестокие классы общества выходят на сцену благодаря экономическому развитию, в то время как это же экономическое развитие, с одной стороны, делает неспособной все более ширящуюся часть классов – пока что настроенных мирно – оказывать сопротивление духу насилия, а с другой – наделяет их разбойничьей психологией»[970].

Новая «интернациональная буржуазия» с новыми действующими лицами, такими, как Соединенные Штаты (за их появлением на мировой сцене особенно внимательно наблюдала Роза Люксембург), стремящаяся к «новому разделу мира в интересах крупного капитала», стояла у истоков империалистических устремлений, которые уже в первые годы века стали предметом изучения во всей своей сложности и не только по направлениям, указанным Каутским[971].

Самую продуманную и зрелую, с марксистской точки зрения, попытку проанализировать содержание мировой политики и империализма предпринял в 1902 году Макс Беер. Империализм уже нельзя было рассматривать просто как идеологию или как результат политического выбора. В своей исследовательской работе Беер исходил из того, что основная черта современной эпохи – быстрый рост производительных сил, превышающий возможности национальных капиталистических рынков, и что капиталистические страны производят более того, что в состоянии потребить. Но вместе с этим широко распространенным мнением об отношениях между капиталистическими и некапиталистическими сферами он выделял и другие элементы, более глубокого, по его мнению, характера:

«Для экономики этого периода характерны: а) миграция капиталов в менее развитые страны и возвращение в метрополию дивидендов и процентов; отсюда – кажущийся дефицит коммерческого баланса капиталистических стран, то есть увеличение импорта по сравнению с экспортом; б) растущее преобладание финансов над производством; в) концентрация производства в руках синдикатов и трестов; г) лихорадочные поиски потребителя; д) проявление теоретического интереса к значению внутреннего рынка»[972].

Борьба между финансами и индустрией, между торговым и промышленным капиталом, по мнению Беера, вовсе не была борьбой между реакцией и прогрессом, что особенно подчеркивали некоторые марксисты. Движущими силами империалистической политики являлись, скорее, монополистические объединения, родившиеся и развившиеся не в результате антагонизма, а из взаимопроникновения промышленного и финансового капитала. Отсюда вытекала двойственная тенденция – к экспорту капитала и импорту сырья. Далее исследование Беера касалось способов и форм мировой экспансии, типичных для империалистической политики. Стремление к разделу мира требовало создания более широких, чем в прошлом, экономических возможностей, в то время как сама колониальная экспансия не обязательно должна была опираться на прямой захват территорий.

«Главы правительств и сами правительства Китая, Сиама, Афганистана, Персии, Турции и Северной Африки постоянно чувствуют на себе растущий контроль империалистических классов Европы. Азиатские и африканские правители были приучены обманывать свои народы в интересах европейцев, эксплуатировать их и подавлять любое устремление к былой самостоятельности»[973].

Хоть в этом и не было ничего неожиданного, поскольку уже начиная с 90-х годов в рабочем движении и вне его широко публиковалась литература, посвященная процессам капиталистической концентрации, суть исследования Беера в большой мере отличалась от огромного числа приблизительных характеристик, с помощью которых, особенно в правом крыле немецкой социал-демократии, пытались определить, что такое монополии, тресты и картели – преимущественно в плане контрударов, наносимых ими на рынке, – и представить социал-демократическую оппозицию как оппозицию «потребителей». Впрочем, аналогичные проблемы, относящиеся к общей оценке современного капитализма, стояли в центре дискуссий по тезисам Бернштейна. В них рассматривались две силы, противостоящие друг другу именно в вопросе жизнеспособности или упадка, что было связано с новыми формами организации капиталистического производства.

Если деятели, подобные Францу Мерингу, подчеркивали в политике империализма попытку буржуазии отсрочить момент краха и определяли ее как мировую политику умирающего капитализма[974] (впоследствии эту формулировку заимствует Ленин), то Бернштейн особенно выделял элементы жизнеспособности, присущие последней фазе капиталистического развития. Бернштейн открыл полемику против сторонников, как он говорил, «традиционно выдвигаемых предположений, в которых частица правды приобретала эпиграмматический характер». Эта полемика перестала носить только личный оттенок и оказалась воплощением настроений широких слоев немецкой социал-демократии.

«Тот, кто видит буржуазный мир в агонии, – писал Бернштейн, – легко может узреть в любой из его акций лишь признаки смерти… Тем не менее история никогда не следует схемам эпиграмм, если не считать разве что великих эпох. То, что верно с точки зрения вечности, может оказаться серьезной ошибкой с точки зрения дня. С какого-то момента наша жизнь – это долгое умирание, но наши деяния будут продолжаться еще долго после того, как мы минуем этот момент, и это будут деяния живых, а не мертвых»[975].

Метафора была более чем ясной. Впрочем, не менее ясными были и политические выводы, которые Бернштейн делал из этих предпосылок. Рассматривая империализм как политическое направление, он прежде всего противопоставлял демократический английский империализм («никаких умалений политических прав английских рабочих, никаких ограничений для объединения, никаких преследований за политические убеждения – вот что характеризовало до сих пор эпоху империализма»), имеющий целью создание «систематически организованной и рациональной» имперской федерации, немецкому империализму, которому недоставало «аспекта демократичности». Но утверждавшиеся на мировой сцене крупные имперские объединения в основном следовало рассматривать как никогда ранее в качестве «необходимых» носителей экономического прогресса. Вновь возникал – но уже в новом обличье – мотив необходимости экономического прогресса, та идея, которую ставили в упрек «ортодоксам». Однако с позиции Бернштейна противоречие в программных заявлениях международного рабочего движения, которое он критиковал («реакционный утопизм» – род нового луддизма, – связанный с желанием бороться против процессов и явлений, считающихся необходимыми предпосылками реализации социализма), разрешалось таким путем, что не без основания его можно было бы назвать «проимпериалистическим». Можно было клеймить жестокости колониальных завоеваний, опасности неосмотрительной гонки вооружений и мировой политики, но нельзя было лишить рабочий класс преимуществ, связанных с завоеваниями и экспансией на мировом рынке, нельзя было обрекать рабочее движение на бездействие, лишать его собственной позитивной внешней политики, гуманной колониальной политики, способной исправить тенденции, присущие общему процессу модернизации капитализма, одним из аспектов которого являлась внешняя политика империализма.

Именно благодаря политической борьбе вклад в понимание империализма обогатился новыми данными. В то время как Роза Люксембург усматривала здесь тесную, нерушимую связь между целями новой империалистической эпохи и качественно иными задачами, встававшими перед рабочим классом, ортодоксальные марксисты заняли единую позицию по проблеме империализма, своими выступлениями в социал-демократической печати Германии и за ее пределами способствуя тому, что акцент в изучении империализма окончательно сместился с политических аспектов на общие характеристики наступившей новой фазы капиталистической экономики.

«Основным пунктом этого вопроса, – утверждал Ледебур на Майнцском съезде немецкой социал-демократии, – является вступление капитализма во всех странах в фазу, характеризующуюся хищнической политикой, которая в свою очередь приводит европейский капитализм, как и капитализм американский, в самые отдаленные части света… Во всемирно-историческом плане мы имеем дело с проявлениями последней стадии капитализма (im letzten Stadium des Kapitalismus). Эти проявления в зависимости от фаз развития различных стран принимают ту или иную форму, но по сути всегда остаются теми же самыми как в самодержавной России, так и в конституционной Англии, как в республиканской Франции, так и в Америке и в Германии»[976].

Созвучие с другой весьма известной формулировкой не должно нас смущать, и формулировку Ледебура не следует переоценивать. Однако и наличие подобных суждений, многократно появлявшихся на страницах марксистской печати в эпоху II Интернационала, всегда с новыми акцентами, с новым содержанием, с новыми приближениями, не должно рассматриваться нами с доктринерским самодовольством. Наоборот. Ведь речь идет о первом важном этапе в разработке темы империализма. В период, предшествующий первой мировой войне, к ним добавятся новые, более значительные и глубокие формулировки.

3. Империализм

По мере развития своей творческой мысли Маркс и Энгельс, хотя и с различными акцентами, оставили целому поколению марксистов описание капитализма, его прошлого, настоящего и будущего. Они обрисовали капитализм как способ производства, носящий исторический характер не только в смысле того, что это явление преходящее, но и в силу того, что ему свойственны и внутренние изменения. Это предвидение подчеркивало факт растущих противоречий, что было верно. Но так же верно и то, что вопрос о перспективе неминуемого будущего общего гигантского кризиса, – перспективе, которую считали реальной многие марксисты конца XIX – начала XX века, – вылился в обсуждение самой способности капитализма к изменениям и его возможности смягчить или исправить масштабы своих внутренних противоречий.

Дискуссия о капитализме конца века, в которой активно участвовали многочисленные либеральные экономисты, обсуждая вопрос о концепции Бернштейна, довольно ясно выявила тот факт, что капитализма эпохи свободной конкуренции уже не существует и что он твердо встал на новый путь – протекционизма, гонки вооружений и колониальной экспансии.

В период, предшествовавший первой мировой войне, это соображение постоянно и многократно подтверждалось. События военно-дипломатического характера – от марокканских кризисов до напряженности на Балканах и Балканских войн – все более изменяли облик империализма; соответственно акцент смещался с вопросов идеологического порядка в область практической политики, и наконец проявились основные признаки способа существования капитализма. Капитализм изменился, он вступил в новую фазу, отличающуюся агрессивной внешней политикой и приматом финансового капитала. Именно на этом пути, несмотря на различную степень приближений и попыток его оценки, вырисовывался исторический облик капитализма, который в предвидениях Маркса и Энгельса всегда был связан со становлением социализма. В то же время, особенно после русской революции 1905 года, внесшей огромный вклад в дело революционного движения в Азии, идейным достоянием социалистического движения вновь становилась перспектива мировой или по крайней мере европейской революции, которая благодаря своей потенциальной силе сможет достичь Азиатского континента.

Марксистские исследования характера современной эпохи, процессов капиталистической концентрации и ее отношений с империализмом хронологически относятся преимущественно к годам острых международных кризисов. Это годы непосредственно после русской революции 1905 года и до 1912 года. В это время, с одной стороны, обретала все более определенное и точное значение тема обострения классовых противоречий (особенно после 1905 года и в рамках дискуссии о «действиях масс»), с другой – предпринимались многочисленные попытки вывести анализ капитализма, вышедшего из XIX века в формах высокой концентрации и под господством монополий, из тупика обычных противоречий между перепроизводством и недопотреблением. Тем не менее большинство марксистов из числа немецкой социал-демократии, занимавшихся этой проблемой, лишь с трудом поняли, что новые формы организации капиталистического производства находили выражение в ряде качественных изменений капитализма. Наряду с Рудольфом Гильфердингом и Розой Люксембург, которым мы обязаны попытками самого серьезного анализа современного капитализма, «ортодоксальный» марксизм предлагал уравнение «перепроизводство – крах» (типичен с этой точки зрения пример Парвуса[977]), которое находило свое дальнейшее развитие в работе Каутского «Путь к власти».

Высшей точкой в размышлениях об империализме и об отличительных чертах современного экономического и политического положения явилась, вероятно, дискуссия, развернувшаяся в рядах немецкой социал-демократии в 1912 году во время Хемницкого съезда. Хотя в центре дискуссии находились специфические темы борьбы против милитаризма и лозунг о разоружении и союзниках рабочего класса, тот факт, что империализму был посвящен отдельный пункт повестки дня, способствовал формулировке ряда оценок, касавшихся большой части вопросов, которые через четыре года Ленин систематизирует по-новому.

Выступавший с вступительной речью Гуго Гаазе, именно потому, что держался нейтралитета в отношении различных взглядов, высказанных на съезде – от фритредерства Бернштейна, не обходившего вниманием и различий между предпринимателями, до «радикализма» бременцев, – представил в конце концов компромиссную оценку империализма, но изображение это было весьма примечательным:

«Я думаю, что выражу мнение всех товарищей, – заявил он, закрывая дискуссию, – если определю нашу общую оценку империализма как проявление самой зрелой фазы капитализма. Империализм станет могильщиком капиталистического способа производства. Достигнув высшей точки своего развития, капитализм превратится в социализм»[978].

Но именно после съезда на страницах партийной печати развернулась серьезная дискуссия, особенно в «Лейпцигер фольксцайтунг», которая, несмотря на изменения в редакционном составе, все еще находилась под влиянием левого крыла марксистов. Она посвятила проблеме империализма серию содержательных статей. Основная задача ряда анонимных статей, которые, возможно, принадлежали перу Ю. Мархлевского[979], состояла в том, чтобы показать тотальный характер империализма. Согласно этим статьям, историческая эпоха, начавшаяся с середины 90-х годов, после Великой депрессии во всех своих аспектах – экономическом, политическом, идеологическом – определялась наличием империализма как определенной фазы развития капитализма. Империализм был неизбежен и являлся источником не только агрессивной внешней политики, но и обострения классовых противоречий и усиления оппортунистических тенденций внутри рабочего движения. Если даже партийная ежедневная газета «Форвертс» допускала, что империализм надо считать «самым последним, самым жестоким, но также и заключительным проявлением силы капитализма»[980], то лейпцигская газета выступила по этому вопросу с более глубокими соображениями:

«Капиталистическое развитие, – читаем мы в номере от 14 сентября 1912 года, – является огромной силой, движущей мир вперед. В настоящее время, вот уже двадцать лет, как нас окружает беспрецедентное процветание, которое только два раза прерывалось короткими кризисами. За этот период капитализм укрепился, в нем вызрели новые формы, у него появились новые характеристики, которые мы определяем словом „империализм“. Его стремительное наступление захватило самые далекие континенты, весь мир становится его гигантской добычей, а буржуазия в это время с радостью вершит мировую политику, забывая все свои старые программы и готовясь к разделу мира с помощью гигантской гонки вооружений… Эти новые империалистические формы капитализма обостряют классовые противоречия между буржуазией и пролетариатом и толкают трудящихся на еще более тяжелую борьбу. Социализм – уже не просто страстное желание, призрачная мечта маленьких групп. Он стал уже ближайшей практической целью миллионов и миллионов людей, готовых к борьбе»[981].

В том же духе и на ту же тему была написана брошюра Карла Радека о немецком империализме и рабочем классе. В ее основе (которая – возможно, это небезынтересно напомнить – начинается с той же таблицы, что и работа А. Супана о колониальной экспансии, с таблицы, с которой Ленин начнет шестую главу своего «Империализма, как высшей стадии капитализма») лежал синтез оценок империализма за предыдущее десятилетие. Этот синтез станет основой «популярного очерка» Ленина. Начиная с замечания о противоречии между развитием производительных сил и рынком, Радек обосновывает необходимость экспорта капитала в менее развитые страны, показывает движущую силу империализма (капитал в его последней фазе развития) в тяжелой промышленности и крупном капитале, наконец, привлекает внимание к тому факту, что реакционная природа империализма порождает препятствия к любого рода политике социальных реформ, способствует уменьшению роли парламента и ухудшению условий жизни рабочего класса из-за контроля над рынком со стороны монополий[982].

Когда несколько лет спустя Ленин готовил свой очерк об империализме, оказалось, что темы, которые ему предстояло разработать, уже стояли на повестке дня предшествовавших дискуссий немецкой социал-демократии. Тем не менее между 1912 и 1916 годами это не было просто продолжением дискуссии об империализме: уже началась война, и произошли события 4 августа 1914 года. Оба эти факта значительно повлияли на ход анализа Ленина.

•

Большевистская традиция, и особенно ее интерпретация Сталиным, а также распространение этой традиции в годы существования Коммунистического Интернационала сильно повлияли на представление о Ленине и его идеях. Это в значительной мере продолжается до сих пор. В отличие от Маркса, чьи мысли сама марксистская критика старалась отделять от идей его последователей или же его «эпигонов», Ленину выпало на долю, по крайней мере частично, стать жертвой недостаточного осмысления проблемы сталинизма. Чтобы правильно понять Ленина, следует пойти по тому же пути, который позволил отделить мысль Маркса от путаницы связанных с ним политических, идеологических и «партийных» традиций. Однако образ Ленина, его мысли, весь комплекс его трудов еще теснее переплетены с «марксистско-ленинскими» традициями, нежели все творчество Маркса с традицией марксистской, а догматическая завеса, скрывающая идеи Ленина, возможно, более плотна, чем та, что скрывает идеи Маркса. К тому же – а это как раз весьма близкая для нас тема – Ленину было посвящено несравненно меньшее количество научных исследований.

В этом смысле случай с «Империализмом, как высшей стадией капитализма» весьма показателен. Книгу не приняли как пропагандистский труд. Скорее, ее оценивали как вклад в историю экономической мысли. Почти никогда не изучалось ее возникновение. Столь же нечасто в отношении этой книги прилагались хотя бы минимальные усилия с тонки зрения филологической. И редкость цитат из «Тетрадей по империализму» является еще одним доказательством этого. Подобным же образом проявила себя традиция III Интернационала. Она превратила труд Ленина в труд титана, труд гиганта в пустыне, который смотрит на своих предшественников с высоты теоретически недостижимых завоеваний. Сталинистская интерпретация сознательно изолировала Ленина от предыдущего опыта марксистской мысли. Тем не менее, если не обращать внимание на всем известные рассказы о глубоком уважении Ленина к Каутскому и о его восхищении немецкой социал-демократией как спаянной, организованной партией, подготовительная работа для создания «популярного очерка» была бы невозможна без деятельности немецких марксистов в предшествующее десятилетие, а скудость цитат в нем объясняется острой полемичностью труда. Весьма тесно с этими соображениями связан и другой момент: «Империализм, как высшая стадия капитализма» рассматривается также в отрыве от всех предшествующих работ Ленина, посвященных тенденциям современной экономики, и интерпретаторы «Империализма» большей частью осуществляли его проекцию на последующие годы, на годы Октябрьской революции и строительства социализма. Из всей этой массы ссуд под залог будущего случай с «популярным очерком» во многих отношениях показателен. Даже просто слегка приоткрыть завесу, которая его окружает, – дело весьма трудное, достойное усилий первооткрывателей. Попробуем сделать хотя бы первый шаг в этом направлении.

Уже само название книги отражает пороки времени, и они столь укоренились в дальнейшем, что мы их почти не замечаем. Когда издательство «Парус» в 1917 году опубликовало ее первое издание еще до Октябрьской революции, книга называлась «Империализм, как новейший этап капитализма», а в подзаголовке объяснялось, что речь шла о «популярном очерке». Ключевое слово титула – прилагательное «новейший», означающее «последний», в смысле «свежий», – повторяет подзаголовок труда «Финансовый капитал» Рудольфа Гильфердинга. Таким образом, точный перевод звучал бы как «Империализм, новейшая стадия капитализма», а не как всем нам известный «Империализм, как высшая стадия капитализма». Как же получилась такая замена «новейшего этапа» «высшей стадией»? И когда? Вопрос этот непростой.

В связи с текстом произведения Ленин прямо ссылается на проблемы, связанные с царской цензурой, но есть и общие ссылки на его название. В «Тетрадях», когда речь вдет о редакции планов этого труда, мы находим две разнящиеся формулировки. Первая – «Империализм, как высшая (современная) стадия капитализма»[983] – отличается от второй: «Империализм, как высшая стадия капитализма» (Популярный очерк). (Для цензуры примерно: «Основные особенности современного (новейшего, новейшей стадии) капитализма»[984].) В то время в письме М.Н. Покровскому, занимавшемуся изданием этого труда, Ленин, казалось, больше был озабочен возможностью поставить на титуле существительное «империализм», чем прилагательное «высшая». «Насчет заглавия: если неудобно данное, если слово империализм желательно избегать, тогда поставьте: „Основные особенности новейшего капитализма“»[985]. И несколько месяцев спустя, протестуя против того же Покровского, изъявшего из книги критику, направленную против Каутского, Ленин уже ничего не говорит насчет заглавия[986].

Но дело осложняется при научном издании текста, потому что вплоть до конца 20-х годов во всем мире были изданы переводы ленинского труда под первым названием, а не с тем, которое появилось позднее, а ведь все они выходили под непосредственным наблюдением Ленина, который даже написал предисловия к французскому и немецкому изданиям, и это никак не было связано с цензурой. В Италии в 1921 году появился перевод под названием «Империализм, как новейшая стадия капитализма», и только двадцать лет спустя слово «новейшая» заменили на «высшая». То же самое произошло с французским, испанским, английским и словенским переводами. Но наиболее примечателен случай с немецким переводом. Впервые труд вышел в 1920 году под названием «Империализм, как новейший этап капитализма». Год спустя он был опубликован в Гамбурге издательством Коммунистического Интернационала, и в том же 1921 году по случаю публикации в журнале «Коммунистический Интернационал» предисловия Ленина к французскому и немецкому изданиям заголовок вновь был повторен. То же произошло и при переиздании в 1926 году в серии «Марксистская библиотека. Произведения марксизма-ленинизма» (Вена – Берлин)[987].

Без соответствующего знания рукописей и литературы на русском языке (первый вариант заглавия был повторен в изданиях 1923 и 1925 годов, и это, кажется, противоречит редакционному примечанию к четвертому изданию «Собрания сочинений», в котором утверждается, что заглавие было изменено уже во втором издании 1917 года)[988] невозможно извлечь из нашего анализа какие-либо выводы. Но даже если единственным результатом явится призыв к большей осторожности, осмотрительности, к более продуманному отходу от традиции, представляющей нам труд Ленина как нечто аксиоматичное, не требующее доказательств и, наконец, угрожающе «катастрофическое», – уже одно это будет удовлетворительным результатом.

Подобные соображения, призывающие нас к более внимательному прочтению «Империализма, как высшей стадии капитализма» получают дальнейшее подтверждение при анализе ленинского текста, современных ему работ и ленинских трудов, писавшихся в те же годы. Действительно, определения империализма, сделанные Лениным в начале войны, представляются весьма близкими социал-демократическим традициям, во всяком случае, они разнообразны, полны, многосторонни, иногда даже противоречивы. Прежде всего прилагательное «империалистский» имеет у Ленина ряд синонимов или по крайней мере дополнительных определений, особенно в отношении характера войны: «буржуазная, империалистическая, династическая война»; «империалистическая война, т.е. война ради интересов капиталистов»; «империалистическая, завоевательная, хищническая»[989]. Но у него и немецкие социалисты – «империалисты, т.е. шовинисты»; «великорусский великодержавный капитализм»[990] и т.д.

Более сложны постепенные приближения к определению «эпохи» империализма. В сентябре 1914 года Ленин просто пишет о «новейшей, империалистической стадии развития капитализма» и добавляет далее, что «эпоха империализма неизбежно будет эпохой всяких кризисов»[991]. Одно из первых, относительно полных определений, связанных еще с социал-демократической традицией, относится к марту 1915 года:

«Современная война имеет империалистический характер. Эта война создана условиями эпохи, когда капитализм достиг высшей стадии развития; когда наиболее существенное значение имеет уже не только вывоз товаров, но и вывоз капитала; когда картелированные производства и интернационализация хозяйственной жизни достигли значительных размеров; когда колониальная политика привела к разделу почти всего земного шара; – когда производственные силы мирового капитализма переросли ограниченные рамки национально-государственных делений; – когда вполне созрели объективные условия осуществления социализма»[992].

Несколько месяцев спустя, говоря о том, что «не только повторялись эти выводы тысячи раз во всей необъятной газетной литературе социалистов всех стран», Ленин определял империализм как борьбу «гибнущей, одряхлевшей, сгнившей буржуазии за дележ мира», но добавлял, что «всестороннее научное исследование империализма… только начинается»[993]. Первые плоды этого анализа, который начинал проводить сам Ленин, побудили его углубить исследование темы оппортунизма и его связей с рабочей аристократией и с империализмом. Отсюда вытекал ряд политических последствий, социально-экономический анализ которых существенно дополнял картину раскола в рабочем движении.

В то время как в ленинском анализе определение, сделанное в марте 1915 года, повторяется по разным поводам и с незначительными изменениями, в нем появляется и новый элемент, который становится основным для характеристики политической перспективы. Эпоха империализма представляется как эпоха «прогрессирующего угнетения наций всего мира горсткой „великих“ держав»[994]. Это – один из основных элементов политики, направленной на признание права на самоопределение. Именно в рамках этих предпосылок Ленин и стал писать работу «Империализм, как новейшая стадия капитализма» в начале 1916 года. Хотя Ленин широко использовал результаты предшествующих исследований, особенно Джона Гобсона и Рудольфа Гильфердинга, в его труде было по крайней мере два новых момента.

Во-первых, он свел воедино ряд отдельных наблюдений и пришел к выводу, что империализм – это капитализм на определенной, весьма продвинутой стадии своего развития (в тексте «Империализма» доминируют прилагательные «новейший», «современный», «самый последний», «новый», тогда как прилагательное «высший» встречается лишь один раз), и дал определение, справедливо ставшее классическим:

«Империализм есть капитализм на той стадии развития, когда сложилось господство монополий и финансового капитала, приобрел выдающееся значение вывоз капитала, начался раздел мира международными трестами и закончился раздел всей территории земли крупнейшими капиталистическими странами»[995].

Во-вторых, «популярный очерк», и это весьма важно, не постулировал на основе ряда аксиом необходимость социализма, но предлагал рабочему движению оружие политической борьбы (разрыв с «оппортунистами», союз с угнетенными народами), основанной на глубоком и последовательном анализе войны и современной эпохи. То есть в этом не было ничего общего с теми формулами, которые войдут в обиход в самые мрачные годы Коммунистического Интернационала, когда в отношении империализма утвердится точка зрения, наспех связанная с формулировками, в которых фигурируют слова «загнивание» и «гибель»[996]. Поэтому весьма уместно обратить внимание на полемику Ленина с «упрощенцами» именно в то время, когда он дописывал свой требующий большого напряжения сил труд об империализме.

Ленин писал:

«Нельзя понять данной войны, не поняв эпохи…

Но когда стали отсюда выводить: „в эпоху империализма не может быть национальных войн“, это вздор. Это явная ошибка и историческая, и политическая, и логическая (ибо эпоха есть сумма разнообразных явлений, в коей кроме типичного есть всегда иное)»[997].

Мадлен Реберью.

ДИСКУССИИ О ВОЙНЕ

В августе 1914 года Интернационал потерпел крах из-за войны. Этот факт настолько очевиден, что многочисленные истолкования его не стоит здесь рассматривать особо тщательно. Предметом данного исследования является другое. Формулировкам, в которых заключена не только истина, но и невольный комизм (ведь Интернационал был организован для дела мира, а не войны), следует противопоставить широту, насыщенность и разнообразие выступлений марксистов по вопросу о войне до этого трагического лета и выявить изменения, к которым заставила прийти Интернационал ужасная бойня. Поэтому, не ограничивая рамок эволюции данной проблемы, невозможно рассматривать то, что историография II Интернационала называла «дискуссией о войне», отдельно от соответствующей точки зрения Маркса и Энгельса, от их теории и анализа.

1. Теоретические обоснования

В наследстве, оставленном нам Марксом и Энгельсом по этому вопросу, нелегко разобраться. Их произведения о войне полны наблюдений и аналитических рассуждений, которые разбросаны по различным источникам. Кроме газетных статей – от самых боевых, написанных в 1848 – 1849 годах для «Нойе рейнише цайтунг», до корреспонденций для «Нью-Йорк дейли трибюн» между 1861 и 1862 годами, – надо еще иметь в виду переписку, материалы, подготовленные Марксом для Генерального совета Международного товарищества рабочих, и, наконец, «Анти-Дюринг» Энгельса (1878), чтобы понять отношение основателей марксизма к этой проблеме вплоть до начала 80-х годов. Дипломатическая обстановка, политический и социальный фон привлекают их внимание прежде всего между 1850 и 1870 годами, в тот период, когда начинаются европейские войны – в Крыму и в Италии, в Австрии и во Франции. Очень интересовали Маркса и Энгельса также военные операции, тщательным анализом которых занимался Энгельс, самый страстный из них военный стратег, которого ласково называли «генералом». «Наш Карно», – скажет о нем впоследствии Вильгельм Либкнехт. Во всяком случае, несмотря на фрагментарный характер замечаний, о которых мы говорили, попытаемся хотя бы в общих чертах показать политические и теоретические соображения Маркса и Энгельса по вопросу о войне, высказанные ими за тридцать лет.

Взгляд Маркса и Энгельса на войну глубоко отличается от взглядов либеральных буржуа, их современников, разного рода кобденов и ламартинов, воспевавших мир. Организованная форма насилия, всякая война, по мнению Маркса и Энгельса, является одновременно следствием, эпизодом и ставкой в классовой борьбе. Война – выражение уровня производительных сил и средство их изменения, она, разумеется, и продолжение политики, но также и акт, с помощью которого могут изменяться классовые отношения. «Война раньше достигла развитых форм, чем мир; способ, каким на войне и в армиях и т.д. известные экономические отношения, как наемный труд, применение машин и т.д., развились раньше, чем внутри гражданского общества», – писал К. Маркс в 1857 году[998]. Так было с войнами в период Французской революции и империи. То есть насилие – вовсе не «первородный грех человечества». Стоит только просмотреть бичующие страницы Энгельса, полемизирующего с Дюрингом. Сама по себе злом война не является. Она, несомненно, разрушительница богатств, но именно в природе классового общества, и в частности капиталистического, разрушать, одновременно созидая. Поэтому вне сомнения, что «насилие играет в истории еще и другую, именно революционную роль, что оно… является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым, что насилие является тем орудием, посредством которого общественное движение пролагает себе дорогу и ломает окаменевшие, омертвевшие политические формы…»[999]. Во всяком случае, любая война – это замаскированная форма гражданской войны. Именно потому она исчезнет только с исчезновением кассового общества и с победой коммунизма. Перед Генеральным советом Международного товарищества рабочих Маркс заявил 13 августа 1867 года, что марксисты – не апологеты мира любой ценой, марксизм не пацифизм и всякая война должна взвешиваться на весах классовой борьбы.

Как относиться к войнам того времени, когда жили Маркс и Энгельс, войнам той третьей четверти XIX века, когда утверждается промышленная революция, а «призрак» – призрак коммунизма – «бродит по Европе»? Пролетариат, исторический протагонист революционного процесса, который приведет к коммунизму все человечество, может существовать в полную силу лишь на всей мировой арене. На этом основывается и марксистский интернационализм: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Необходимая универсальность этого условия, казалось бы, могла дискредитировать все войны, подготовленные в государствах господствующими классами, которые видят в войнах способ утверждения собственной власти над трудящимися и возможность усилить их угнетение. В общем, в эпоху «Манифеста Коммунистической партии» должны были бы существовать только несправедливые войны. Однако Маркс и Энгельс не рассуждают подобным образом: классовые интересы намного сложнее. Рабочие – и социалисты – должны научиться понимать общие интересы всего пролетариата и, таким образом, подходить дифференцированно к характеристике каждой войны. Уже сам этот факт говорит о том, что на каждом определенном этапе интересы пролетариата могут определяться и противопоставляться вовсе не в зависимости от обстоятельств, непосредственно вызывающих войну, а в зависимости от его целей.

На повестке XIX века – образование государств, которые Энгельс определяет как «великие национальные государства»:

«Только такие государства представляют нормальную политическую организацию господствующей европейской буржуазии и являются вместе с тем необходимой предпосылкой для установления гармонического интернационального сотрудничества народов, без которого невозможно господство пролетариата»[1000].

Большое национальное государство, даже если оно должно появиться с помощью войны, все равно является образованием, необходимым для самого прогресса цивилизации и утверждения пролетариата. Революции 1848 года показали необходимость появления подобных государств на европейской сцене для наций, которые Маркс определял как «революционные», а Энгельс – пользуясь гегелевской терминологией – называл «историческими»[1001]. Это – Италия, Германия, Польша. Даже после поражения революции 1848 года Маркс и Энгельс не отказались от собственной стратегии – выдвинуть на первый план образование этих государств. Они считают это основной, а в случае необходимости единственной целью рабочего движения начиная с того момента, когда буржуазия отрекается от великих перспектив 1848 года, и готовы положительно оценить военные выступления государств в этом направлении. Таким образом, могут быть и справедливые войны. Это – войны, имеющие целью консолидацию этих наций, являющуюся основным фактором динамики революционного развития[1002].

Что думает об этом нарождающийся пролетариат? Остается ли он горячо приверженным этим целям также и после окончания «весны народов»? Нельзя быть в этом вполне уверенным. Прежде всего потому, что национальный принцип и то, что Маркс называет «социалистическим сентиментализмом», в 60-е годы (хотя приверженцы их и отдают предпочтение делу независимости Италии и Польши) обращены все-таки ко всем народам; между тем Маркс и Энгельс призывают малые народы к терпению, поскольку их требования, как это было в 1848 году с чехами и южными славянами, рискуют стать препятствием к осуществлению требовании «революционных наций». Энгельс открыто заявит об этом в письме молодому Бернштейну в 1882 году: «Мы должны сообща бороться за освобождение западноевропейского пролетариата и этой цели подчинить все остальное»[1003]. Таким образом, защита наций основана на их «необходимости» для будущего пролетариата; она носит, так сказать, узкоцеховой характер.

Далее, рабочие организации, примыкающие к Международному товариществу рабочих, сначала развертывают свою деятельность по вербовке среди более квалифицированных рабочих, наиболее полно осознающих свои непосредственные интересы. На этих рабочих зачастую может оказывать влияние и либеральный пацифизм, так что в рабочем движении глубоко укореняются тенденции к отрицанию каких бы то ни было национальных проблем и к их защите всеобщих интересов производителей. Отсюда третий пункт – скорее пропедевтический, чем теоретический (а что такое для Маркса и Энгельса теория без практики?), – наследия, оставленного рабочему движению основателями марксизма: истинный интернационализм возникает лишь в результате преодоления увриеризма и националистических взглядов. Он возможен лишь после достижения глобальной точки зрения на революционные перспективы (тогда такой перспективой считалась Западная Европа) и только когда есть возможность систематически анализировать политику, проводимую правительствами, которые готовят будущие войны. Возможно, Маркс никогда не говорил более ясно об этой необходимости, чем он это сделал в заключительной части «Учредительного манифеста Международного товарищества рабочих», написанного в октябре 1864 года:

«Если освобождение рабочего класса требует братского сотрудничества рабочих, то как же они могут выполнить эту великую задачу при наличии внешней политики, которая, преследуя преступные цели, играет на национальных предрассудках и в грабительских войнах проливает кровь и расточает богатства народа?.. Огромные и не встречавшие никакого сопротивления захваты этой варварской державы, голова которой в Санкт-Петербурге, а руки во всех кабинетах Европы, указали рабочему классу на его обязанность – самому овладеть тайнами международной политики, следить за дипломатической деятельностью своих правительств и в случае необходимости противодействовать ей всеми средствами, имеющимися в его распоряжении; в случае же невозможности предотвратить эту деятельность – объединяться для одновременного разоблачения ее и добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости… стали высшими законами и в отношениях между народами.

Борьба за такую иностранную политику составляет часть общей борьбы за освобождение рабочего класса»[1004].

Только при этом условии, продолжал Маркс развивать эту мысль в мае 1869 года в «Обращении к Национальному рабочему союзу Соединенных Штатов», пролетариат «вступает на арену истории уже не как покорный исполнитель, а как независимая сила, сознающая свою собственную ответственность…»[1005].

2. Разработка вопроса о войне и мире: с 1848 года до I Интернационала

Именно между 1864 и 1870 годами, в славное время существования Международного товарищества рабочих, развертываются дискуссии по вопросу о войне, которые дадут пищу марксизму II Интернационала. Тем не менее первый военный опыт восходит к 1848 году, а сразу же после смерти Маркса дискуссии и резолюции конгрессов Интернационала, статьи, опубликованные в социалистической печати, письма и выступления различных деятелей Интернационала позволяют начать разработку более глобальной позиции по этому вопросу в мире, который неуклонно движется к империализму. В это время уточняется значение дискуссии, которая велась в Интернационале по вопросу о войне. Металингвистическая функция (так определил ее Роман Якобсон[1006]) в ходе I конгресса должна была способствовать выработке ясного кодекса социалистического языка с помощью системы определений, как эквивалентных, так и acontrario. Определив теоретические рамки, она на последующих конгрессах привела к началу дискуссии нормативного характера. В общем, из-за возрождения старых противоречий, их пополнения, их отбора формируется научный арсенал, в котором основное место занимают неясные намеки, ссылки на прошлое и прямые цитаты. Результаты всех этих выступлений подытоживаются дискуссиями в I и II Интернационалах.

Когда в апреле 1848 года Маркс и Энгельс с радостью возвратились в Германию, их цели были ясны: создание одной из крупных национальных арен борьбы, что является составной частью самой их концепции. Единство немецкой нации должно было способствовать тому, чтобы рабочий класс, находящийся в эмбриональном состоянии развития, мог противостоять возродившейся буржуазии. В 1848 году такой проект на несколько месяцев сделал возможной солидарность между рабочим и национально-демократическим движением. Но необходимо было победить множество врагов, которые в итоге все-таки одержат верх над революцией: бюрократические династии Пруссии и Баварии, Габсбургскую монархию, полуфеодальные классы и течения среди дворянства, мелкую буржуазию с ее узким ретроградным мышлением и особенно царскую Россию, душу Священного союза, «самый крупный резерв европейской реакции», единственное государство, не затронутое революционной волной. Боязнь революционного вмешательства страны, считавшейся «жандармом Европы», была столь сильной, что 7 июня 1848 года «Новая Рейнская газета» призывает к превентивной, национальной и прогрессивной «войне с Востоком». Через несколько месяцев, несмотря на неоднократные поражения, газета предвещает на 1849 год «революционное восстание французского пролетариата» и «мировую войну» против царской России.

Конечно, эти призывы к освободительной войне не предназначаются для того, чтобы занять достойное место в марксизме II Интернационала. Но враждебность Маркса и Энгельса в отношении царской России будет чувствоваться все время, потому что именно Россия была источником огромного количества преступлений против интеллигенции, против трудящихся, против угнетенной Польши – короче говоря, против культуры. Тем бóльшую ненависть вызывает она своей панславистской политикой на Балканах. Если в 1848 году Россия явилась причиной поражения революции, выступив через год с прямой интервенцией против восставшей Венгрии, то теперь она пытается руками славян воспрепятствовать борьбе других «исторических наций». Таким образом, по словам Маркса и Энгельса, само существование царизма делало «невозможной победу европейского пролетариата». И эта нелюбовь к России, земле восточного варварства, очагу контрреволюции, для их последователей, в частности для немецких социал-демократов, станет чем-то вроде завещания. Естественно, возникает вопрос: как это отразится на решениях немецкой социал-демократии в 1914 году?

С возникновением Международного товарищества рабочих отношения Маркса с рабочем движением обретают новые масштабы. В лихорадочные годы (с 1859, с началом войны в Италии) оформляется единство «исторических наций» Запада: Италии и Германии – с помощью ряда военных конфликтов и под руководством тех, кого Энгельс называет «душеприказчиками» 1848 года, Кавура и Бисмарка. В условиях дуалистической монархии Габсбургов Венгрия добивается если не полной независимости, то по крайней мере широкой автономии. Только Польша все еще разделена и угнетена. Следовательно, кончается одна эпоха, а с образованием Интернационала, центра коллегиальной разработки исторической перспективы для трудящихся, начинается другая. Влияние Маркса на Интернационал не вызывает никаких сомнений, но в свою очередь постоянная дискуссия и зачастую само движение тоже влияют на мысль Маркса. Какой выбор должно было сделать рабочее движение при наличии националистическо-шовинистического хора, когда уделяется особое внимание вопросам национального объединения, политике солидарности, стремления к миру, существует ненависть к бонапартистскому правлению?[1007] И вот открывается дискуссия. Об этом свидетельствуют ежегодные конгрессы, на которых Маркс никогда не присутствует, хотя регулярно готовит доклад Генерального совета. Общее число точек зрения в отношении войны численно увеличивается, и они становятся все более разнообразными. Отсюда II Интернационал будет буквально пригоршнями черпать свои идеи, касающиеся войны.

Позиции Маркса и Энгельса[1008] можно анализировать в четырех аспектах. Во-первых, в правительственном плане, то есть в том плане, от кого зависит принятие решения (в связи с войнами австро-прусско-датских герцогств, австро-прусской, итало-австрийской, франко-прусской), первоначальные недоверие и подозрительность быстро становятся повсеместными: в 1865 году называют опасным «военным деспотизмом»[1009] прежде всего бонапартизм, а не прусский режим. Если первое Воззвание Генерального совета Международного товарищества рабочих о франко-прусской войне 23 июля 1870 года подчеркивает «бандитизм»[1010] Французской империи, то в то же время оно частично проливает свет и на ответственность Бисмарка за «французскую агрессию»[1011] и выражает беспокойство по поводу претензий Пруссии в отношении Эльзаса и Лотарингии, чья принадлежность к национальному французскому государству не вызывает никаких сомнений. Никаких компромиссов с Бисмарком, уточняет Энгельс 15 августа, и никаких «священных союзов», поскольку ответственность за это лежит на правительствах, а рабочий класс не принимал участия в их решениях. Участие в войне не означает, что ее хотели: именно в этом усматривается существо политической практики.

Во-вторых, в плане анализа политических целей обстановка иная, несмотря на новые тенденции в Интернационале, возникшие благодаря воинственному пацифизму французских студентов и рабочих, которых называли прудонистами, или же, наоборот, тем тенденциям, которые Маркс называет «глупыми проитальянскими симпатиями англичан»[1012]. Конечно, по мнению Генерального совета – в связи с австро-итальянской войной 1866 года, вовлекшей в свою орбиту два общества, в которых силы рабочего пролетариата находились еще в эмбриональном состоянии, – рабочие должны придерживаться строгого нейтралитета. Однако это уже не будет сказано в 1870 году, когда участниками франко-прусской войны станут две нации с уже развитым рабочим движением. Тут дело будет касаться всех трудящихся. Однако воюющие стороны находятся в разных положениях. В Воззвании 23 июля война рассматривается как решающий момент для дела независимости и единства Германии. Она должна привести к освобождению страны, всей Европы от постоянной угрозы бонапартизма. Итак, несмотря на прусский режим, несмотря на Бисмарка, немецкая война рассматривается как война «справедливая», хотя, вообще-то, сам этот термин не употребляется. Мы просто можем прийти к такому заключению на том основании, что немецкая нация рассматривается как «историческая» и необходимая, а также основываясь на характеристике рабочего движения Франции и Германии. В письме Энгельсу от 20 июля 1870 года Маркс подчеркивает, что вслед за прусской победой последующее преимущество Германии передвинет центр тяжести западноевропейского рабочего движения из Франции в Германию, поскольку «немецкий рабочий класс в теоретическом и организационном отношении превосходит французский. Его перевес на мировой сцене над французским был бы в то же время перевесом нашей теории над теорией Прудона и т.д.»[1013]. Действительно, в 1869 году «наши» – как говорит Энгельс – на съезде в Эйзенахе набрали очки, объединив под знаменем классовой борьбы Союз немецких рабочих обществ и Всеобщий германский рабочий союз. Приоритет национальных интересов немцев проистекал не из политического строя и не из дипломатических уловок, в которых Пруссия играла роль жертвы, и даже не из возможности, представившейся наконец немецкому пролетариату, действовать на объединенной территории. Речь шла о преимуществе, проявившемся благодаря образованию социал-демократической рабочей партии и отсутствию прудонистского течения. Это весьма перспективная идея, отличающая ведущие партии от всех прочих[1014]. Крайняя форма, которую эта мысль приняла в начале франко-прусской войны, по правде сказать, не пробила себе дороги, но, как мы увидим, она укоренилась в сознании немецких социал-демократов и многочисленных активных последователей марксизма в других странах.

Если историческое значение войны 1870 года можно рассматривать в этом плане, то среди тумана дискуссий о войне, происходивших в период I Интернационала, начинает прорисовываться третий аспект. В отношении роли рабочего класса в антивоенной борьбе социалистическая мысль обогащается благодаря широкой дискуссии на Лозаннском (2 – 8 сентября 1867 года) и Брюссельском (6 – 13 сентября 1868 года) конгрессах. Возникла дискуссия по чисто внешней причине: речь шла об отношении этих двух конгрессов к конгрессам Лиги мира и свободы, которые эта последняя созвала сразу же после конгрессов Интернационала – в Женеве в 1867 году и в Берне в 1868 году. Здесь тесно переплелись две проблемы: о степени автономии рабочего Интернационала по отношению к Лиге, в которой преобладающим, но не исключительным элементом являлось пацифистское крыло либеральной буржуазии, и о дифференцированной оценке причин войны. В качестве инструкции своим делегатам на Лозаннском конгрессе Генеральный совет рекомендовал не примыкать к конгрессу Лиги, поскольку возникли подозрения в том, что «в ее намерения не входило бороться против истинных причин войны»[1015]. Хотя в Лозанне у Лиги были свои горячие сторонники, особенно среди швейцарских делегатов, победила рабочая автономия, и конгресс обусловил присоединение Интернационала к выработанной декларации о войне[1016]. Год спустя Брюссельский конгресс, не удовлетворившись простым отклонением приглашения Лиги, в свою очередь призвал ее примкнуть к Интернационалу[1017]. Об этой гордости трудящихся Маркс в уже цитированном нами «Обращении к национальному рабочему союзу Соединенных Штатов» в мае 1869 года говорит так:

«…Рабочий класс вступает на арену истории уже не как покорный исполнитель, а как независимая сила, сознающая свою собственную ответственность и способная диктовать мир там, где его так называемые хозяева кричат о войне»[1018].

В какой степени гордое самосознание Интернационала было связано с оригинальной коллективной концепцией причин войны? Дискуссии в Лозанне и в Брюсселе ясно показывают, что единство по этому вопросу достигалось с трудом. Кое-кому война представлялась анахронизмом, и возможность ее вытекала из суеверия и неведения народов; для других ее причинами являлись произвол и деспотизм правительств, не представлявших законных интересов трудящихся. (Здесь чувствуется влияние некоторых рабочих кругов Франции, заклятьях врагов империи.) Наконец, в Лозанне утвердилась позиция Сезара де Папа, поддержанная Эккариусом: «Основной и первой причиной войны является пауперизм и отсутствие экономического равновесия». На смену этой позиции пришла другая: «Недостаточно распустить армию по домам. Необходимо также изменить и общественный строй с помощью более справедливого распределения производства»[1019]. Первая формулировка Толена[1020], хотя и весьма расплывчатая, не только сделала возможным принятие воззвания, но и впервые, акцентируя внимание на социально-экономических причинах войны, повлекла за собой серию более отработанных документов на эту тему, особенно характерных для II Интернационала.

Наконец, что касается надежд и будущего рабочего движения, то появляются первые признаки марксовского интернационализма, придающие определенную реальность мечте о мире, который когда-нибудь будет обходиться без шовинизма и войн. Именно так понимаются выражения истинного братства, которыми обмениваются трудящиеся враждующих сторон в ходе конгрессов Интернационала, как и международные сборы средств в пользу бастующих. В июле 1870 года Маркс отмечает «великое событие, не имеющее параллелей в истории прошлого»: «Послания мира и дружбы», которыми обмениваются митинги немецких и французских рабочих:

«Это событие показывает, что в противовес старому обществу с его экономической нищетой и политическим безумием рождается новое общество, интернациональным законом которого будет мир, поскольку национальным законом повсеместно станет труд. Пионером этого нового общества является Международное товарищество рабочих»[1021].

9 сентября Генеральный совет, взяв на вооружение формулировки немецкой рабочей социал-демократической партии, выработанные за четыре дня до этого, выражает протест «в интересах Франции и Германии» против аннексии Эльзаса и Лотарингии и заключает:

«Если трудящиеся забудут собственный долг, если они останутся пассивными, то настоящая ужасная война явится предвестницей новых, еще более смертоносных международных конфликтов и в каждой стране приведет к новым победам над трудящимися хозяев оружия, земли и капитала»[1022].

В этом первом испытании на пути нарождающегося рабочего интернационализма избранники социалистов в рейхстаге ведут себя с честью. Депутаты-лассальянцы объединяются вокруг Бебеля и Вильгельма Либкнехта, с тем чтобы 28 ноября проголосовать против новых кредитов, которые требовал Бисмарк для продолжения войны. Арестованные и обвиненные в предательстве, они сразу же стали легендарными героями в истории пролетарского интернационализма.

3. «Единственно подлинная партия мира»

За тридцатилетие от Парижской Коммуны до начала XX века сам вопрос о войне претерпел изменения. Вот уже много лет Европа обходилась без войн. Великие «исторические нации» – с некоторыми вариантами Энгельс продолжает употреблять это определение вплоть до своей смерти в 1895 году[1023] – добились своего государственного единства. Это – Италия, Германия и в известной степени Венгрия[1024], которые вошли в сообщество развитых наций Запада и вступили, разумеется в неравной мере, в период, который в Германии называли эрой основателей. Более того, вплоть до 90-х годов прозорливой бисмарковской дипломатии до такой степени удалось изолировать Францию, что реванш для нее стал невозможным. Конечно, опасность полностью не исчезла, и некоторые социалисты вполне это понимали. Коммунары, возвратившись в 1879 – 1880 годах во Францию, несколько лет были уверены в том, что «монархическая коалиция» во главе с Бисмарком не удовлетворится победой 1871 года[1025]. Особенно это относится к бланкистам, объединившимся в Центральном революционном комитете вокруг Вайяна. В то же время на землях балканских славян («эти обломки народов»[1026], говорит о них Энгельс, остро чувствовавший, как использует их Россия в целях своей экспансионистской политики) разгораются новые конфликты, которые могут перерасти в войны, как это показывает короткая русско-турецкая воина 1877 – 1878 годов. Тем не менее вплоть до конца века напряженность носит ограниченный характер. Наконец, начиная с 1890 – 1891 годов франко-русский альянс против Тройственного союза 1882 года, с особой торжественностью возобновленного в 1887 году, начинает означать нечто вроде разделения Европы на два лагеря, которые тем больше волнуют Либкнехта, чем меньше ожидали подобного шага со стороны республиканского правительства[1027].

Новым национальным, а также многонациональным, хотя и образованным с большими трудностями, государствам подобная, в основном мирная, обстановка предоставляет возможности – наряду с промышленным развитием – и для развития пролетариата. Национальные рамки, в которых заключено политическое и культурное наследие каждого народа и рабочего класса каждой страны, становятся основополагающими. Благодаря этому рабочее движение приобретает политический размах и – в рамках уже образованных социалистических партий или же партий, находящихся в процессе становления, – начинает проявлять свое отношение к различным аспектам современной цивилизации. Успехи движения таковы, что для первого поколения марксистов утверждения, которые Сезар де Пан и Эккариус отвергли на Лозаннском конгрессе Интернационала в 1867 году, становятся символом веры. (Утверждения эти касались обсуждения проекта воззвания к Лиге мира.) В то время утверждалось, что мир не является необходимым условием для социальных преобразований! Однако времена меняются, и мир, пишет Энгельс Бернштейну в 1882 году, служит делу «освобождения западноевропейского пролетариата и этой цели подчинить все остальное»[1028]. Мир дает преимущества революции, которая, как надеются, если и не неминуема, то по крайней мере довольно близка.

Социалистические конгрессы Интернационала, которые вновь начали созываться с 1889 года, проходят с учетом этой стратегии, связывающей мир и революцию. И тем не менее ни на одном из этих «рабочих парламентов» не обсуждались проблемы войны. В 1889 году этот вопрос лишь по предложению парижской организационной комиссии был поставлен на повестку дня съезда, который назвали «конгрессом в зале Петрель» и где встретились друзья Геда и друзья Вайяна. А на подготовительной конференции в феврале 1889 года, как и на так называемом «конгрессе в зале Ланкри», обсуждались исключительно узкоцеховые вопросы. Но в 1891 году в Брюсселе, в 1893 году в Цюрихе, в 1896 году в Лондоне дискуссия время от времени повторялась и обновлялась, приобретая новый характер. Принятые резолюции, которые зачастую публикуются отдельными выпусками, в конце концов составили самостоятельный сборник документов. Международное социалистическое бюро (МСБ) публикует его в 1892 году вместе с повестками дня и резолюциями II Интернационала[1029]. При сравнении с текстами I Интернационала в этих резолюциях обнаруживается ряд отступлений (едва завуалированных с помощью терминологии того времени) по структуре и духу преемственности в отношении пацифизма трудящихся, который прежде не соответствовал марксистским позициям.

Пацифизм растет от конгресса к конгрессу в жаркой атмосфере символических фраз и жестов. Так, в 1891 году, собравшись впервые, социалисты называют себя «интернациональной социалистической партией», и их единство проявляется в словесных выступлениях именно в момент, когда структура организации развивается в противоположном направлении и никто даже не думает ее изменить. Неслучайно формулировка резолюции по милитаризму приравнивает «интернациональную социалистическую партию» к «единственно подлинной партии мира»[1030]. Объединяющий лозунг прикладывается к акциям, которым марксисты придают новое значение. Празднование 1 Мая, как известно, утвержденное в 1889 году, благодаря своему международному характеру превращается – по словам Каутского – в самую настоящую ежегодную демонстрацию мира. Еще один символический жест – одновременное председательство француза Вайяна и немца Пауля Зингера на торжественном открытии Брюссельского конгресса. «Это – торжественное подтверждение мира между народами», – комментирует Вайян, а Зингер подчеркивает, что на этом грандиозном представлении в качестве публики присутствует вся Европа[1031]. Наконец, в Лондоне братское единение делегатов из многих стран отмечается в Гайд-парке, и английский оргкомитет посвящает первый день «международному миру»[1032].

Конечно, стремление к миру не исключает националистической напряженности. На Цюрихском конгрессе польский делегат Мендельсон объясняет, что в его стране именно антирусские и антинемецкие национальные чувства составляют основу социализма. Тем не менее в 1896 году рабочая политическая комиссия Лондонского конгресса отвергает как националистический проект резолюции Польской социалистической партии, поскольку в нем есть тенденция превратить дело независимости Польши в международное политическое требование пролетариата[1033]. Также и в поведении делегации социалистов Франции – особенно в Цюрихе – проявляется ненависть к немцам. Это чувствуется в поведении рабочего-активиста Дежанта и Виктора Жаклара, который составлял отчет о конгрессе для «Ревю сосьялист». Французская делегация не желает принять ни дисциплины немцев, ни того, что вместо портрета Бланки был вывешен портрет Маркса. За пределами братства все еще дает себя знать горечь поражения. Тем не менее за два года до Брюсселя марксисты одного и того же поколения – Вайян и Либкнехт – договорились избегать вопроса об Эльзас-Лотарингии. «Это не вопрос для социалистов», – заявил Либкнехт[1034], поспешно и слишком легко отделываясь от этой проблемы.

4. Экономические противоречия и милитаризм

Эта коротенькая фраза позволяет нам еще раз выяснить то, что же являлось «вопросом для социалистов»: экономическая сущность этой проблемы. Вместо «пауперизма» (весьма расплывчатого понятия, появившегося в 1867 году и направленного против обнищания, а не капитализма) или «отсутствия экономического равновесия» (понятия, еще более туманного) упор сделан на объяснение причин войны, вернее, опасности войны. Это объяснение более серьезно и призвано чему-то научить. Заявляя, что в XIX веке «фатальный продукт настоящих экономических условий»[1035]… или, выражаясь более пространно, результат «экономических противоречий, вызванных способом производства, к которому вынуждены прибегать правящие классы различных стран»[1036], исчезнет окончательно лишь с самим исчезновением капиталистического порядка, первые конгрессы II Интернационала внесли значительный вклад в дело создания упрощенного, вульгаризированного марксизма.

Приверженность к миру (мир – это «первое и обязательное условие всякого освобождения рабочего класса»)[1037] и общая воля развенчать систему, которая постоянно делает мир непрочным, становятся столь сильными, что в теоретико-политических документах Интернационала за войной не признается какой бы то ни было возможности революционного исхода. Голландец Домела Ньювенгейс в Брюсселе выдвигает идею о том, что правительства, объявив войну, сделали бы революционный жест, на который народы ответили бы революцией[1038]. Впрочем, главная мысль его выступления состояла вовсе не в этом. И тут он не встретил ни поддержки, ни оппозиции. Как бы то ни было, фаталистический взгляд на историю в резолюции 1889 года на последующих конгрессах не был подтвержден в тех же словах. Эти конгрессы ориентировались на формулировки Жореса, которые он, обращаясь к французским депутатам, сконцентрировал в единственной фразе, ставшей знаменитой: «Ваше общество, общество насилия и хаоса, даже когда оно жаждет мира и находится в состоянии относительного спокойствия, несет в себе войну, как туча несет в себе ураган»[1039]. Эта формулировка одновременно говорит и о необходимости сохранять европейский мир (поскольку в связи с франко-русским сближением существовала опасность конфликта, в сравнении с которым война 1870 года показалась бы детской игрой)[1040], а также о расширении колониальных экспедиций, во время которых весьма ярко проявляется конкуренция между крупнейшими западными державами.

Война, являющаяся результатом подобной конкуренции, разоблачается еще и как причина бедствий пролетариата. Реалистический характер этим высказываниям придает постоянная подготовка к войне, которую социалисты в первое время называют «вооруженным миром», а затем, начиная с 1891 года, – «милитаризмом». На первых конгрессах II Интернационала это понятие было направлено против регулярных армий с длительным сроком призывной службы и корпусом кадровых офицеров, из-за чего, как считалось, исключалась настоящая демократизация правительства. Подобный «военный гнет» неоднократно служил правящим классам для подавления стачек. Во Франции, Германии, Австрии жестокость армейской жизни, иерархический характер отношений в армии (иногда армейскую дисциплину[1041] рассматривают как нечто предшествовавшее фабричной), высокая стоимость содержания регулярной армии – все эти факторы вызывали активный антимилитаризм и давали многочисленные поводы для того, чтобы ставить вопрос о войне с помощью разоблачения внутреннего милитаризма.

Но поскольку этот милитаризм проявляется в основном как специфически внутренняя проблема каждой нации, разве не должны различные национальные партии время от времени выступать против него? Тогда проблема может разрешиться спокойным созданием организаций для этих целей, медленным завоеванием избирателей на свою сторону. Подобное решение вопроса отвергает инициативы, которые могут рассматриваться как авантюристические или в лучшем случае преждевременные. Оно основывается на быстром росте влияния социалистических партий не только в Германии, но и во Франции и Бельгии, пусть и в разной степени. В более широком смысле превалирует тезис, выдвинутый Вайяном в Брюсселе (это было сделано с трудом, поскольку он оказался в меньшинстве во французской делегации), согласно которому надо было оставить «за каждым выбор средств борьбы с милитаризмом»[1042]. При таком положении дела все сильнее чувствовалось влияние немецких марксистов. Они только что пережили период жестоких репрессий, но тем не менее, разоблачая милитаризм, не горели желанием вступать в активную кампанию против него и предпочитали не слишком углубляться в этот вопрос, поскольку по нему совсем недавно на Эрфуртском съезде у них произошел разрыв с «молодыми» социалистами. К тому же, как об этом ясно заявил Плеханов в Цюрихе, русские и немецкие марксисты не хотели ослаблять немецкую армию при наличии царизма, этой «постоянной угрозы европейскому миру»[1043].

Вскрывая роль экономических противоречий в угрозе делу мира, Интернационал считал себя единственной организацией, способной указать путь предотвращения войны. Ориентируя пролетариат отдельных стран на борьбу против внутреннего милитаризма и учитывая национальный характер антивоенного движения, которое он стремился усилить, Интернационал, таким образом, лишал себя возможности предусмотреть координированные действия в случае войны. Марксисты во главе с немецкой социал-демократией, которая добилась полной поддержки других социалистов, таких, как Вольдерс и Жорес, а также большинства на всех конгрессах, были заняты этим полностью. Противники их были изолированы и разбиты – как те, кто, подобно некоторым французским социалистам, считал необходимым придавать значение политическим корням внешней политики[1044], так и те, кто из вражды к немецким марксистам, из пацифистских убеждений, анархистских симпатий или вследствие удаленности от полей великих европейских битв выступал за то, чтобы Интернационал, как в 1868 году, на каждое объявление войны отвечал «призывом к народу объявить всеобщую забастовку»[1045] или же призывом «к антивоенной забастовке в воюющих странах одновременно со всеобщей забастовкой трудящихся повсюду, где рабочее движение имеет хоть какое-то влияние»[1046]. Их общий представитель Домела Ньювенгейс, похожий на Христа, собрал вокруг себя в Цюрихе большинство французов, австралийцев, норвежцев и, разумеется, голландцев. Но марксисты великолепно сыграли на разоблачении не очень-то эффективного характера подобного объединения: австралийцы, норвежцы, голландцы не слишком рисковали быть втянутыми в европейскую войну, и, хотя у французских делегатов, настроенных особенно антипарламентаристски, и у части профсоюзных деятелей[1047] вновь возник вопрос о всеобщей забастовке, во Франции не замечалось особой агитации для подготовки антивоенной забастовки.

Столь усилившаяся напряженность могла где-то оказаться непреодолимой. Но зато Интернационал теперь мог опираться на целый комплекс документов, в которых уже подтверждалась поддержка большинства. В последующие годы к этому комплексу добавились другие предложения «позитивного» характера. Первое из них относилось к регулярным армиям. С 1889 года предложение о замене армий «всеобщим вооружением народа» или «вооруженной нацией»[1048] стало предметам тщательного анализа. Оно было результатом влияния как бланкистской традиции, так и примера швейцарской милиции: «Каждому свое ружье и экипировку дома… для защиты общественной свободы и национальной безопасности». Вскоре появление многочисленных социалистов в различных парламентах (в 1890 году – в Германии, в 1893 – во Франции, в 1894 – в Бельгии) привело другую часть социалистов к отказу от старых форм обличения: теперь уже палаты депутатов стали вырабатывать, по крайней мере номинально, внешнюю политику, и партии могли давать своим избранникам определенные наказы. На Цюрихском конгрессе Вольдерс отстаивал отказ «посланцев социалистической партии на полномочных собраниях» поддерживать военные бюджеты. Эта формулировка, вошедшая в так называемую «немецкую» резолюцию и поддержанная Плехановым, стала одним из основных принципов движения. На Лондонском конгрессе, дискуссии которого весьма трудно воспроизвести из-за отсутствия официального отчета и неопределенности текстов самих резолюций, появились две новые темы: разоблачение тайных договоров и предложение учредить «арбитражные суды для мирного урегулирования конфликтов между нациями». Первое предложение не вызывает удивления, но второе может показаться курьезным: ведь создание международного суда уже давно отстаивалось явно буржуазными организациями, такими, как Общество по арбитражу между нациями (Фредерик Пасси), Межпарламентский арбитражный союз (Рендал Кремер), Международное бюро за мир в Берне и движение, организованное в Германии Бертой фон Зутнер. Поэтому остается лишь удивляться, что подобное предложение было поддержано комиссией во главе с таким убежденным каутскианцем, как Эммануэль Вурм. Но с 1891 года требование об «урегулировании всех международных конфликтов арбитражным путем» фигурирует в Эрфуртской программе, и Каутский в своих комментариях к Эрфуртской программе (1892)[1049] высказывается за закон, который обязал бы правительства прибегать к арбитражу во всех конфликтных ситуациях. Возможно, речь шла не столько о реальном решении вопроса, сколько о том, чтобы как-то оформить стремление к миру и к революции в рамках законности, выражаемое в эти годы немецкими социалистами. Создание суда естественно вытекало из подобного проекта, раз уж стремились придать ему институционные формы. И по этому пути в конце века пойдет большинство марксистов и все социалисты.

5. На рубеже века: Weltpolitik и заморские войны

Антивоенные проекты были хороши в мирное время. Но на рубеже веков возросла напряженность. После фашодского кризиса, когда английский и французский колониализм чуть было не дошли до столкновения (сентябрь 1898 года), в 1899 году разразилась англо-бурская война, а в августе 1900 года, после начала боксерского восстания, была предпринята международная экспедиция для восстановления в Китае порядка, установленного европейцами. На Кубе, в Пуэрто-Рико, на Филиппинах – везде проявляется экспансионизм Соединенных Штатов, в то время как в Османской империи и в Средней Азии, на Балканском полуострове и в Марокко обостряется соперничество между старыми и новыми империалистическими державами. Германия Вильгельма II начала осуществлять Weltpolitik. В 1904 году разразилась русско-японская война. Таким образом, вопрос о войне из теоретического превратился в политический. Хотя он и был достаточно реальным, проявлялось это весьма беспорядочно и смутно. Поля сражений были далеки от Берлина, Лондона, Парижа, и социалисты довольно легко разоблачали колониальные экспедиции, анализируя последствия тотального раздела «внешнего мира»[1050] между великими капиталистическими державами. В эти годы, пока марксистов разъединяла дискуссия о ревизионизме и министериализме, вопрос о войне окончательно не проявил себя. Тем не менее различное отношение к ней начинало сказываться, и становилось необходимым выявить причины расхождений.

Они имелись в трех областях, где существовало множество предпосылок для приближения к проблеме. Как учитывались новые данные в марксистском теоретическом осмыслении? В последние годы века первые теории об империализме вырабатывались исключительно силами буржуазных экономистов, уверенных в способности капитализма к мирному росту благодаря расширению рынка и его обновлению. Оптимизм Бернштейна, как, впрочем, и Кампфмейера (который уже принадлежал к группе левых «молодых» диссидентов, а с 1897 года входил в редакционный состав зарождавшегося «Sozialistische Monatshefte» – «Социалистический ежемесячник»), основывался на такой же вере в гармоничное и мирное развитие производства и потребления, поэтому они ставили перед марксистами те же вопросы, что и буржуазные экономисты. Среди этих экономистов первым начал проявлять некоторое беспокойство, связанное исключительно с экономическими вопросами и вытекающими из них политическими последствиями, Гобсон в 1902 году. У социалистов первые оригинальные соображения на эту тему высказывает Каутский, а затем Роза Люксембург. Итог ее, хотя и специфического, анализа совпадает с выводами неоспоримого теоретика немецкой социал-демократии. В статьях, опубликованных Каутским на страницах «Нойе цайт» в 1899 – 1900 годах[1051], он сразу же делает вывод, что далекие от Европы войны и колониальные экспедиции предвещают начало периода обострения не только классовых, но и межгосударственных противоречий. На смену свободной и относительно мирной конкуренции приходит монополия, а с ней и «идеал пирата», осуществление которого в классовой структуре такой страны, как Германия, может стать особенно активным: между банкирами, ищущими рынки для помещения капитала, накопленного бешеными темпами, и прусскими юнкерами, традиционными проводниками самого воинственного милитаризма, может быть заключен самый тесный и опасный союз. Weltpolitik может иметь своим «окончательным последствием Weltkrieg».

Атака, предпринятая Розой Люксембург, носит непосредственно политический характер. С 1898 года, с момента первого появления Розы Люксембург на немецкой социал-демократической сцене[1052], она ассоциирует милитаризм с таможенной и колониальной политикой и таким образом готовит почву, чтобы перейти от уже ставшего классическим разоблачения внутреннего милитаризма к борьбе против милитаризма внешнего. Два года спустя, в сентябре 1900 года, в своем докладе на Парижском конгрессе она объединяет выводы двух комиссий (колониальная политика и милитаризм – два лица Weltpolitik) и составляет их анализ[1053]. Как и Каутский, но с еще большим пылом, она разоблачает милитаризм и «маринизм» (развитие военно-морского флота) как виновников бедствий пролетариата и виновников погони за колониями, как явления, создающие обстановку постоянной международной враждебности, которая рискует перерасти в войну между «цивилизованными государствами». Однако в отличие от Каутского деятельница польского движения не ограничивается этим анализом: перед лицом интернационализации империализма (в ее выступлении и вообще в то время это понятие и понятие милитаризма отождествлялись) она призывает к международным выступлениям пролетариата, когда пролетариат будет действовать не только в области экономических требований, но и на политической арене.

В этом стремлении к борьбе Люксембург сближается со своим политическим противником Жоресом, который тоже яростно защищает «политику действий» во имя мира. (Жорес выступал против цветистых выступлений и «платонических заявлений»[1054] большинства социалистов.) На Парижском конгрессе, где защита министериализма лишила его энергии борца и он отказался от выработанного за несколько недель до этого проекта Европейской лиги мира, основанной социалистами, но «открытой для всех людей доброй воли»[1055], Жорес, хотя вплоть до 1905 года он и не осознавал новой опасности[1056], не прибегая к методам анализа Каутского или Розы Люксембург, неоднократно предлагал конкретные международные инициативы. Он также возлагает надежды на способность Международного социалистического бюро (МСБ) призвать все партии к совместным действиям. Однако в том, что касается целей борьбы, их точки зрения расходятся в силу различной обстановки, в которой они действуют, и культуры, в которой они сформировались. Для Жореса, полностью занятого блоком французских левых, речь идет о том, чтобы, используя относительное спокойствие в Европе, приступить к созданию пацифистских организаций, которые с 1896 года получили одобрение Интернационала. «Как подготовить всеобщее разоружение? Как поверить в арбитражные организации»[1057] – вот вопросы, которые он предлагает обсудить весьма основательно на предстоящем Амстердамском конгрессе и которые вновь встали в ходе дискуссии среди членов МСБ несколько дней спустя[1058]. Но проекты резолюций, подготовленные партиями для Амстердамского конгресса, показывают, что только английская Независимая рабочая партия (НРП) разделяла беспокойство Жореса[1059]. Розу Люксембург волновали другие проблемы. Арбитраж, разоружение – каким образом заставить буржуазные правительства, которые проводят Weltpolitik, перейти к этим вопросам? Роза Люксембург не столько изучает постепенно складывающуюся обстановку, сколько рассчитывает на антивоенную агитацию и – в этих целях – на воспитание и организацию молодежи. Первая жертва милитаризма – это именно молодежь, ей необходимо показать его новые масштабы и привлечь народ на свою сторону.

В большинстве своем социалистические партии остаются индифферентными и ограничиваются «полуфаталистским осуждением», которое Жорес так же не одобряет, как и Люксембург. Среди немецких деятелей большее распространение получила противоположная точка зрения, которую первым сформулировал Макс Шиппель, а затем Вольфганг Гейне. Движение, во главе которого они стояли, отражало уверенность во второстепенности проблемы антимилитаризма и склонность к соглашательству. В 1898 году лидеры этого движения предложили нечто вроде сделки: голосование за военные кредиты в рейхстаге в обмен на расширение свобод, – а вскоре пошли еще дальше, превратившись в приверженцев колониальной экспансии, завоевания мирового рынка с целью укрепления рабочего движения в немецком государстве и преодоления его социальных язв. Делая ставку на регулярную армию, которая обеспечит величие родины, они проявляли недоверие к народной милиции (впрочем, такое же недоверие выражал иногда и Энгельс), доказывали неэффективность подобных вооруженных контингентов для защиты Германии, расположенной между такими державами, как Франция и Россия. Из марксистской традиции они усвоили лишь внимание к рабочему классу и к национальному государству.

6. Штутгарт: последнее проявление единства Интернационала

Резолюция о милитаризме и международных конфликтах, принятая на Штутгартском конгрессе Интернационала (16 – 24 августа 1907 года), впоследствии постоянно цитировалась социалистами как свидетельство их коллективной воли противостоять войне, а затем – большевиками и их союзниками, наоборот, как доказательство предательства II Интернационала. Интерес к этому знаменитому, весьма многословному документу («У нас было слишком мало времени, чтобы его сократить», – извинялся Вандервельде, который зачитывал эту резолюцию) прежде всего объясняется дискуссией, в результате которой родился носивший временный характер вывод – свидетельство единодушия, проявившегося в последний раз. Важно отметить не только тот факт, что этот вывод стал последним выражением единства Интернационала, но что оно было достигнуто с трудом; позднее Интернационал станет объектом давления. Резолюция весьма пространна – 80 страниц аналитического отчета, опубликованного секретарем МСБ, куда вошло 67 выступлений известных деятелей социалистического движения, выступавших от имени 20 стран. Резолюцию долго готовили – и не на основании докладов, представленных в МСБ, а, скорее, на основании дискуссий, развернувшихся в ходе национальных конгрессов в Международной организации социалистической молодежи[1060], а также в печати и – между 1905 и 1907 годами – в парламентах. Вплоть до Копенгагенского конгресса 1910 года реакция социалистов на опасность войны существенно не меняется. Следовательно, Штутгартский конгресс можно рассматривать как кульминационный пункт в деятельности II Интернационала, как особую позицию, дающую возможность проследить, каким образом эта организация между 1905 и 1910 годами реагировала на вызовы со стороны милитаризма, национализма и империализма.