Помоги проекту - поделись книгой:
В период проведения конгресса проблемы, вызванные обострением международной обстановки, уже стояли в повестке дня, и так было вплоть до заседания МСБ 10 ноября 1906 года[1061]. Вайян настоял на том, чтобы немецкие социалисты подготовили доклад о «предупреждении международных конфликтов», а голландец Трульстра добавил к этому «вопрос об антимилитаризме», который в окончательной редакции стал звучать как «вопрос о милитаризме». Это не излишнее уточнение, поскольку Вайян остро полемизировал с немецкими социалистами, а Трульстра – с французскими. Действительно, начиная с 1905 года взамен уже прошедших войн последних лет XIX века возникла постоянно обострявшаяся напряженность между европейскими государствами: Италией и Австрией, Швецией и Норвегией и особенно Францией и Германией, для которой мощным детонатором явился марокканский кризис весны 1905 года. Поэтому французские и немецкие социалисты по-разному реагировали на эти события и в 1907 году выступали неодинаково. Чувствовалось, что французы понимают всю серьезность угрозы. В статьях и выступлениях Жореса выражена его глубокая озабоченность тем, чтобы пролетариат Франции и Германии своими выступлениями сделал невозможными «подобные предприятия и подобное варварство»[1062]. Тем временем соотношение сил между французской и немецкой партиями изменилось. Благодаря достижению социалистического единства Жорес приобрел во Франции – даже если его руководящая роль в новой политической организации, Французской секции рабочего интернационала (СФИО), и не была достаточно гарантирована – такой авторитет, которого он до сих пор еще не имел. Более того, перед лицом угрозы войны Жорес установил с Вайяном, старым бланко-марксистом и коммунаром, который принадлежал к другому направлению во французском социализме, рассчитанный на многие годы прочный союз, тем более ценный, что французская Конфедерация труда находилась тогда в зените своего развития, а боевой настрой профсоюзно-революционного руководства встречал широкий отклик, особенно среди рабочих-металлургов, благодаря растущему престижу рабочих организаций. Между 1905 и 1907 годами именно по вопросам войны и мира Жорес порывает с руководящими группами радикализма и со многими другими, кто поддерживал его в дни мильеранизма. Поэтому не удивительно, что новые предложения исходят из Франции: ведь в них подчеркивается то, что затем подтвердится на Штутгартском конгрессе, а именно возрастающий престиж Французской секции рабочего интернационала и Жореса.
В то же время в немецкой партии, руководство которой переходит на оборонительные позиции, наблюдается определенный спад. Это уже не первый случай. То же самое наблюдалось и в момент ревизионистского кризиса. Но между 1899 и 1904 годами теоретические вопросы, поднятые Бернштейном, вызвали целый поток откликов не только ортодоксальных марксистов, но и тех, кто, как Жорес, усвоил лишь основы Марксовой мысли[1063], и немецкая социал-демократия после Дрезденского съезда в 1903 году вновь получила преимущественное право на наследие Маркса и Энгельса. Совсем другой была обстановка в 1907 году. В результате выборов и под ударами национализма партия потеряла значительное число мест, предоставив, таким образом, течению, во главе которого стояли Георг Фольмар и Густав Носке, аргументы в пользу проправительственного понимания национальной обороны и в пользу некоего Кальвера, который в ходе марокканского кризиса защищал скорее антифранцузские, чем интернационалистские, позиции[1064]. И все это задевало интересы той самой партии, чей прочный союз с профсоюзами после Мангеймского съезда 1906 года усилил тенденции к политической пассивности, увриеризму, к недооценке новой обстановки, возникшей в ходе развития империализма.
Из-за вполне понятной реакции на официальную позицию Коммунистического Интернационала, который долгое время переоценивал влияние Ленина во II Интернационале и предварял его разрыв с Каутским, в той же степени в общем были недооценены и выводы, которые русские и польские левые марксисты – от Ленина до Мартова и Розы Люксембург – сделали из русско-японской войны: военное поражение царизма открыло двери революции в России и Польше. Для русских и польских социал-демократов зависимость между войной и революцией потеряла абстрактный характер, который все еще чувствовался в выступлениях немецких и французских деятелей[1065]. «Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма», – заявил Ленин задолго до «кровавого воскресенья» в Петербурге[1066], и события 1905 года подтвердили справедливость этих слов.
В этом и состоит суть дискуссии, развернувшейся в Штутгарте. Здесь выделяются три позиции, однако нельзя быть уверенным в целостности каждой из них. Наступление начали французы[1067]. Они весьма энергично отстаивали специфический характер вновь возникшей опасности войны. Об этом говорили Жорес и Вайян, а также Гюстав Эрве. Именно их голоса обеспечили резолюции Вайяна большинство на решающем съезде в Нанси. Отрицая перманентный характер международной обстановки, большинство членов СФИО приписывали себе заслугу пацифизма широких слоев трудящихся и крестьянства, провозглашая собственную способность находить политические ответы на проблемы, возникшие в результате международных конфликтов. Основная ответственность, которую несет капитализм, даже не дискутировалась. «Теперь, когда образовались великие народы Европы, не может быть иных войн, кроме капиталистических», – заявляет Жорес в Штутгарте[1068]. Но «капитализм – это не бог, замкнувшийся в своем святилище», и его можно поразить «во всех его проявлениях». Таким образом, антивоенная борьба не является отвлекающим маневром. В этом вопросе Вандервельде и Андреа Коста, Карл Либинехт[1069] и Анри де Ман более или менее явно поддерживали Жореса. Конечно, тут не обошлось и без расхождений. В теоретическом плане Гюстав Эрве основывался на отрицании понятия родины при капитализме, тогда как Жорес, всегда критически настроенный против «антинациональных» утверждений «Манифеста», считал, что кажущийся кризис идеи родины – просто кризис роста. Что же касается средств для защиты мира, то Эрве вновь призвал к антивоенной забастовке, к чему без особого успеха в свое время – в 1891 году – призывал Ньювенгейс. Вайян и Жорес предлагали использовать «все средства»: от парламентских выступлений до уличной агитации, от народных манифестаций до всеобщей рабочей забастовки и восстания, все средства граждан и пролетариев. В отличие от Эрве тут была цель, скорее, не «навязывать свои условия друзьям-социалистам»[1070], то есть немецким социалистам, а достичь в рамках конгресса общих правил действий, «хорошо обдуманных и принятых всеми». Однако по основным позициям (осознание опасности, стремление бороться против нее и надежда на победу) большинство членов СФИО, пользовавшееся немалой поддержкой других сторон, выступило единым блоком.
Блок, правда, с некоторыми оттенками, образовала также социал-демократическая немецкая делегация. В комиссии ее поддержали австриец Адлер, румын Раковский, французские гедисты и их бельгийские друзья, а англосаксы составили особую партию[1071], отказавшись, как и шведы, повлиять на заключительную резолюцию. В общем, ортодоксальные марксисты, область деятельности которых значительно сократилась, сгруппировались вокруг немецких представителей, тем более что наметилось примирение, как это случилось при обсуждении вопроса о колониях между ортодоксами и ревизионистами, между Бебелем и Фольмаром. В целях принятия единой платформы против анархизма, разработка которой шла очень медленно, и, стало быть, во имя верности прошлому, во имя высших целей немецкого социализма, который мог развиваться только в духе уважения к легальности, марксистские позиции были смещены вправо. В обстановке, которая не нова, утверждалось теперь, нет необходимости в новых решениях: в случае возможных угроз достаточно противопоставить им возросшую силу партии в парламенте, тогда как одно лишь упоминание о всеобщей забастовке ухудшило бы ее положение. И наконец, в XX веке можно – единственно в этом плане ситуация внешне изменилась – различать оборонительные и наступательные войны[1072]. Таким образом, любая инициатива, превращающая борьбу рабочего класса против войны в самоцель, становится пагубной или, во всяком случае, бесполезной.
Но левые польские, русские и частично голландские марксисты впервые вступают в дискуссию довольно оригинальным образом. Намечается новое течение. Согласно ему, в тактическом плане, несомненно, не надо безоговорочно поддерживать резолюцию Бебеля, великого борца за объединение немецкой партии, почти ставшей международной: ведь столько социалистов разных наций Центральной и Западной Европы обрели там очень важные позиции; надо подкрепить его резолюцию поправками, а главное – выступить против Фольмара. В политическом же плане Ленин и Роза Люксембург критикуют уход марксистов в схематизм и парламентаризм. «Живое стремление ко все более решительным и новым приемам борьбы всецело признано международным пролетариатом…», – комментирует Ленин[1073]. В смысле стратегии – и это весьма важно – прививка русской и польской революции на дерево русско-японской войны дает реальную перспективу, которая до сих пор оставалась чисто отвлеченной и даже с 90-х годов не упоминалась в резолюциях, представлявших собой документы пацифизма. Ленин подчеркивает вклад Розы Люксембург «вместе с русскими делегатами с.-д. (Ленин и Мартов, оба выступали здесь солидарно)»[1074], предложившей поправки к резолюции Бебеля:
«В случае начала войны социалисты обязаны бороться за скорейшее ее прекращение и повсеместно использовать экономический и политический кризис, вызванный войной, для агитации в самых глубоких народных слоях в целях ускорения падения капитала».
Комментарии Ленина[1075] в то же время подчеркивают иную сторону этого успеха: «…Штутгартский съезд рельефно сопоставил… оппортунистическое и революционное крыло международной социал-демократии и дал решение этих вопросов в духе революционного марксизма»[1076]. Изолировав «полуанархистский» и «простоватый» эрвеизм, интересный только как лакмусовая бумажка, показывавшая волю к борьбе, а также более опасный оппортунизм фольмаровского типа, левые марксисты – от Жореса, поведение которого в Штутгарте Ленин иногда хвалит, до Бебеля и русских и польских социал-демократов – способствовали усилению единства движения, опиравшегося на собственные позиции.
Что касается окончательной позиции, то поправка, во всяком случае, усиливала радикальную окраску резолюции. Но за кажущейся ясностью и единодушной поддержкой скрывались значительные двусмысленности. Возможно, только русские и поляки серьезно смотрели на проблему революции. Немцы и их сторонники приняли резолюцию потому, что в ней не упоминалось о всеобщей забастовке, приводились исторические примеры борьбы пролетариата против войны и она не нарушала политической практики, на которую рассчитывала социал-демократия в надежде вновь обрести успех на выборах. Французы и те, кто их поддерживал, приняли резолюцию, потому что живо почувствовали ее активный тон и то, что даже с точки зрения престижа она означала отступление немецкой социал-демократии. Англичане и американцы поддержали ее, поскольку были уверены, что к ним она не имеет никакого отношения. Вандервельде, докладчик на пленарном заседании и председатель МСБ, со своей стороны рассчитывал на то, что каждая партия, возвратившись в свою страну, изучит возможности корректировки прицела. И ничто не мешало на это надеяться.
7. Какая война?
В первой части Штутгартской резолюции в редакции Бебеля утверждалось, что войны между капиталистическими странами, тень которых, казалось, нависла над Европой в 1905 году, вызываются конкуренцией этих стран на мировом рынке. Поэтому возникавшие дискуссии о характере конкуренции ставили конкретные проблемы войн, угрожающих миру.
Возможна ли в XX веке война по воле народа, который стремится к собственному национальному единству? Заслугой Жореса является то, что он не уклонялся от этого вопроса. Марксисты, считавшие, что этот вопрос решен, все же продолжали его разрабатывать. Для Жореса первостепенное значение мира коренится во все глубже осознаваемой ценности европейской цивилизации, обогащенной всеми составляющими ее культурами и опирающейся на «великие народы Европы». Таким образом, он подходит к тем же выводам, что и Энгельс с Каутским: даже если «национальные соображения брали верх над планами правительств» в прошлом, например в период объединения Германии и Италии, то эта эпоха уже прошла и наступило время лишь капиталистических войн[1077]. Жорес возвращался к этой теме неоднократно, особенно во время первой Балканской войны. «Эра великих национальных войн закончена»[1078], европейская цивилизация достигла такого уровня, когда «глубоко скрытая сила вековых инстинктов» не может вылиться в крупные конфликты. Те же балканские народы, которые из-за этнической и религиозной неразберихи практически находятся в том же состоянии, что и в прошлом, могут рассчитывать на будущее лишь в рамках федерации, упоминаемой в программе балканских социалистов. Только «капиталистическая конкуренция» заставила Италию напасть на Триполитанию, начать войну, которая сделала возможными конфликты внешненационального характера, терзающие теперь Юго-Восточную Европу. Мелкие политические партии на Балканах шли еще дальше и развенчивали «кровавый идеал национальностей»[1079].
Понятие оборонительной войны для этих социалистов уже не могло иметь никакого значения. По-иному шли дела на Западе, где ни французский, ни немецкий пролетариат, ни даже социалистические партии не испытывали влияния иностранного засилья. Поэтому самая настоящая дискуссия на эти темы еще только начинается. В Штутгарте никто не присоединился к предложению Бебеля по этому пункту, и второй параграф резолюции Вайяна – Жореса, по которому было достигнуто почти полное единство в СФИО[1080], выпал из хода дискуссии и из заключительной революции. Этот параграф напоминал о долге рабочего класса перед своей нацией, независимость которой оказывалась под угрозой, а также о том, что надо противостоять этой опасности, и призывал трудящихся других стран оказывать помощь в борьбе против нее. Молчание конгресса говорит о его замешательстве. Выходит, что капиталистическая война, видимо, может быть и оборонительной? Какой же смысл имеет для марксистов подобный вопрос? Полемика по этому вопросу развертывается в сентябре 1907 года на Эссенском съезде в Германии, а не во Франции, где ортодоксальное течение во главе с Гедом не делало тайны из того, что полностью согласно с вариантом текста, выработанным друзьями Вайяна.
Отправным пунктом стало заявление Носке в рейхстаге, где говорилось о том, что «немецкий народ в своей целостности проявляет интерес к военным организациям для защиты нашей родины»[1081]. Было ли это формой неолассальянства[1082] или речь попросту шла о многозначительной реакции на интеграцию партийной фракции в государстве? Бебель выступил в защиту Носке, использовав положение о различии между оборонительной и агрессивной войнами, сформулированное на конгрессе. Но многие выступили против. Друг Бернштейна пацифист Курт Эйснер заявил, что эти соображения опасны и объективно увеличивают международную напряженность. Принципиально против был и Каутский, чье беспокойство, касающееся теоретической области, чувствовалось еще в Штутгарте; он не признавал никакого марксистского содержания в понятии оборонительной войны, считая, что если уж делать выбор, то только в интересах пролетариата[1083]. Была также политическая оппозиция левого крыла партии. Пауль Ленш и – менее явно – Георг Ледебур, исходя из реальной обстановки в мире, утверждали, что она не позволяет оправдывать никакую войну. Но дискуссия так и не привела к окончательным выводам: немецкие социалисты просто отказались дать разъяснения по основному пункту.
Тем не менее дискуссия показала, что трудности были как теоретического, так и политического порядка. Необходимо было отдать себе отчет в опасностях войны, выходящих за рамки конкретного международного положения, чтобы учесть их по возможности в коллективной классовой политике. Необходимо было также охарактеризовать природу и тенденции новых противоречий между капиталистическими державами и определить вытекавшие отсюда последствия. Дать такой анализ попытался Каутский в 1909 году в своей книге «Путь к власти»[1084]. Эта книга, о которой Ленин позже окажет, что в ней в последний раз проявились достоинства Каутского, вызвала беспокойство в партии. Ссылаясь на возможность обвинений партии в нарушении законов, руководство потребовало внести в книгу некоторые изменения и добилось этого, вызвав очень сильное раздражение левых. Как бы то ни было, Каутский в своей книге возвращался к тематике статей в «Нойе цайт» и значительно дополнял их. В тех статьях он выступал против тезисов Макса Мауренбрехера о возможности мирного перехода к социализму. По его мнению, в начале XX века перспектива, открывшаяся перед рабочим движением, характеризовалась возросшей напряженностью и великими революционными битвами[1085], имевшими большие шансы вылиться в войну. Хотя она маловероятна, но ее нельзя считать невозможной, и тогда именно рабочий класс сможет больше, чем кто бы то ни было, смотреть с уверенностью на ее исход. С тех пор как в 1891 году Энгельс выразил опасение, что война может привести к преждевременной революции, произошло довольно много изменений: численность, организация, моральное и идеологическое превосходство пролетариата уже настолько возросли, что «нельзя уже говорить о
Однако Каутский вовсе не был новатором в области анализа империалистической политики. Социал-демократия сформулировала свои выводы еще в последние годы XIX века. Каутский продолжал связывать с империализмом политику экспансии и колониальных завоеваний, разработку новых видов вооружения для морских и сухопутных сил. Первая попытка нового широкого осмысления этих проблем была предпринята в 1910 году марксистской школой Вены, где в 1904 году был опубликован первый том «Маркс штудиен». Эта попытка нашла свое выражение в публикации «Финансового капитала»[1088], исследовании молодого австромарксиста Рудольфа Гильфердинга. В этом обширном труде, следуя за своим соотечественником Отто Бауэром[1089], но иным путем, он предлагает определить империализм как завершение развития капитализма, но не архаичных его интересов, как утверждали некоторые, а, наоборот, самых современных его форм. В растущем слиянии банковского и промышленного капитала первое место занимает экспорт капитала, который поддерживается государствами, окончательно отказавшимися от либерализма. Таким образом, в результате яростной конкуренции может разразиться война, чреватая «революционными бурями». Подобная гипотеза Гильфердинга в 1911 году вызовет ожесточенные нападки Бернштейна, уверенного в том, что «повсюду важнейшие фракции делового мира сопротивляются войне»[1090].
Этой эмпирической аргументации очень скоро будет противостоять другая, еще более острая, непосредственно вытекающая из анализа австрийского ученого: не могут ли способствовать уменьшению (а затем и исчезновению в мировом масштабе) конкуренции, которая является причиной войн, тесная связь между капиталами различных империалистических наций и развитие международных трестов? Если отбросить тему взаимозависимых отношений, выдвинутую Бауэром, то откроется путь для теории ультраимпериализма, для экономического обоснования веры в возможность избежать войн. Мы вновь вернемся к этим гипотезам, но после одного необходимого отступления.
8. Война войне
В 1911 – 1912 годах, когда после конфликта в Агадире возник второй марокканский кризис, а затем началась война в Ливии, искра которой попала и в балканский пороховой погреб, начинаются мучительные и тревожные поиски, с одной стороны, инициатив, способных локализовать конфликты, с другой – ответа со стороны масс, который мог бы показать силу социализма в мобилизации мира труда. Георг Гаупт прекрасно обрисовал нам эти лихорадочные годы[1091]. Использовав архивные документы МСБ, он описал, как после Штутгарта поведение большинства членов СФИО продолжало расходиться с большинством немецкой социал-демократии[1092] и как Интернационал в целом и его действующий руководящий орган оказались в центре напряженности между двумя крупными партиями.
Франко-немецкие разногласия все более возрастают еще до Базельского конгресса. Как и в 1905 году, это в основном разногласия в оценке степени опасности войны. В июле – августе 1911 года немецкий делегат в МСБ Герман Молькенбур и тот же Бебель усматривают в посылке канонерки «Пантера» в Агадир лишь отвлекающий маневр немецкого правительства, пытавшегося повлиять на выборы в рейхстаг. Два месяца спустя, во время итальянской агрессии в Триполитании, руководство немецкой партии считает, что этот вопрос «пока что не представляет интереса». Даже в августе 1912 года, когда на Балканах множатся тревожные признаки, немецкая социал-демократия не находит причин для беспокойства, тогда как Жорес и Вайян очень остро переживают каждое из этих событий.
Впрочем, отсутствие согласия между руководством обеих партий выходит за рамки анализа международной политики. Это заметно, когда просматриваешь французские предложения, отвергнутые немцами. Для Жореса и Вайяна Интернационал не только сумма составляющих его национальных партий. Престиж этой организации как символической инстанции пролетариата должен быть превращен в политическую силу, стоящую на службе мира. Основополагающими форумами для достижения этой цели являются конгрессы. МСБ и секретариат должны в дальнейшем активизироваться, как в период 1905 года. Как «координирующая и активная сила» (по определению Штутгартской резолюции) МСБ должно выступать в качестве своего рода генерального штаба социализма, разумеется, генштаба демократического. Поэтому, когда обстановка становится угрожающей – а так оно и было, – французы считают необходимым созвать совещания партий (июль 1911 года), созвать МСБ (сентябрь 1911 года), побудить его опубликовать международные воззвания (октябрь 1911 года), а также ускорить созыв международного конгресса (сентябрь – октябрь 1912 года). Каждое из этих предложений укрепляет согласие между французскими социалистами и ответственными руководителями МСБ, которое заручается поддержкой англичан, американских левых социалистов и радикальных сил того региона, которых непосредственно затрагивает балканский кризис: Болгарской рабочей социал-демократической партии («тесных социалистов» – «тесняков») и федерации Салоник. Но любое предложение натыкается или на вето, или на серьезные помехи со стороны социал-демократов Центральной Европы. После Амстердама немецкая партия твердо провозглашает, что каждая секция Интернационала должна быть максимально независима, а МСБ, которому нередко симпатизировали мелкие партии, вызывает иронию Виктора Адлера: «На мой взгляд, роль МСБ как дипломатической инстанции не очень-то привлекательна. Все время такое впечатление… будто оно хочет заставить нас поверить во влияние, которого оно не имеет»[1093]. При международных консультациях престиж немецкой социал-демократии остается довольно солидным, и она собирает вокруг себя – кроме организаций, считающих ее хранительницей марксистской ортодоксальности (Голландия, Испания, Чехия), – тех, кто рассчитывает на ее политическое благоразумие, в частности скандинавские партии.
И все же в 1911 – 1912 годах, несмотря на глубокие разногласия, Интернационал резко выступает против войны. От массовых демонстраций, организованных МСБ во всех столицах Европы 5 ноября 1911 года, в тот самый день, когда Италия объявила об аннексии Триполи[1094], до чрезвычайного Базельского конгресса (24 – 25 ноября 1912 года) – все или почти все партии активно участвуют в антивоенных манифестациях. В то же время многие местные социалистические организации в Германии быстро реагировали на события в Агадире[1095], и к концу года немецкая социал-демократия организовала свою предвыборную кампанию под антивоенными лозунгами. Хотя реакция социалистов в Италии запоздала и сначала была не очень энергичной[1096], будущий главный редактор «Аванти!» Бенито Муссолини организует бурные манифестации против захвата Ливии. В сентябре – октябре 1912 года австрийские социал-демократы в ряде статей в «Арбайтер цайтунг» разоблачают националистические софизмы на Балканах и пытаются ограничить конфликт. На этом фоне в атмосфере почти религиозного экстаза чрезвычайный Базельский конгресс торжественно провозглашает, что Интернационал, и только Интернационал, может противостоять войне. «Я размечу молнии войны, грозящие из туч», – так Жорес, повторяя гневную фразу Шиллера, превращает ее в клятву[1097]. «Ле Пёпль», почти официальный орган МСБ, менее поэтично, но не менее твердо заявляет: «Мы еще раз можем повторить: только социализм выступал за мир на Балканах. Так же он действовал и в ходе итало-турецкой войны. Он оказался единственным фактором мира в мире капитализма. Он окажется в том же положении завтра, если, к несчастью, ему не удастся локализовать пожар»[1098]. И несколько высокопарно звучит призыв: «благодаря величайшему сотрудничеству рабочих всех стран» социалистическим партиям суждено стать «истинными протагонистами истории».
9. Война или революция?
В тот самый момент, когда в Базеле на капитализм возлагают полную ответственность за будущую войну и манифест, принятый по этому случаю, подчеркивает обострение классовых противоречий, углубляется и характер принципиальной дискуссии, подводящей большинство социалистов к пересмотру ими анализа тех перспектив, которые открывает империализм. Дискуссия длилась вплоть до начала войны, приняла широкий характер и отразилась на множестве докладов, составленных для международного конгресса, который должен был состояться в августе 1914 года в Вене. Пытаясь определить темы, которые вырисовываются довольно медленно, попробуем разделить их на три части. Заметем, однако, что такое деление вовсе не воспроизводит автоматически традиционного идеологического разделения между ревизионистами, ортодоксами и революционерами.
Среди крайне правых социалистических партий усиливается течение, имеющее тенденцию ассимилировать систему националистических ценностей и экспансионистские цели господствующих классов. Присоединившиеся к этому течению уже давно не верили в возможности революции и, в сущности, не рассчитывали более на мир. Причем и люди марксистской формации были убеждены, что над созерцательным гуманизмом возобладают экономические нужды, и лелеяли смутные надежды на образование огромных автаркических империй, надеясь решительно воспрепятствовать тому, чтобы преимущества прогресса стали монополией обладателей капиталов[1099]. В этих кругах, в общем, допускалась необходимость колониальной или полуколониальной политики, поскольку в этом усматривался вопрос жизни и смерти нации и ее рабочего класса, причем они были готовы пойти на риск войны, чтобы предоставить соответствующие возможности собственной стране или, во всяком случае, голосовать за кредиты во имя национальной обороны. В Германии насчитывалось довольно много людей, которых Каутский назвал «социалистами от реальной политики»: Давид, Шиппель, Фольмар, Носке, Мауренбрехер, Гилдебранд (единственный, кого на Хемницком конгрессе в 1912 году исключили из партии). Но в Италии такой марксист, как Антонио Лабриола, еще за десять лет до Биссолати с жаром отстаивал захват Ливии во имя «политики роста населения»[1100].
Правые вербовали своих сторонников не только среди новоиспеченных колониалистов. Британская социалистическая партия, изгнав в 1913 году из своих рядов президента Гайндмана за шовинизм, не только нанесла удар по одному из немногих английских марксистов, но и выступила против одного из тех, кто многие годы осуждал английскую политику в Индии. У СФИО – возможно, из-за ее теоретической слабости – среди множества активистов не было руководителя подобного масштаба. Но с конца первого десятилетия века в разных странах Европы поиски национального социализма шли со все большей одержимостью и среди деятелей, связанных с революционным синдикализмом. Иногда это были марксисты, и не всегда члены социалистических партий: Роберт Михельс, Артуро Лабриола, Жорж Сорель…
Левые марксисты, хотя и придерживались некоторых общих с ними целей, боролись против этих людей, помимо всего прочего, из-за различия во взглядах на многочисленные тактические вопросы[1101]. Левых объединяла уверенность в быстром приближении революции. Ленин был убежден в этом с 1912 года, то есть с начала нового этапа развития русского рабочего движения[1102]. Либкнехт и Роза Люксембург верили в это, опираясь на свою антимилитаристскую деятельность[1103], причем Роза Люксембург исходила еще из теоретического анализа империализма, сделанного в ее работе «Накопление капитала», опубликованной в 1913 году. Там, в «Обращении к читателю», выражалась надежда, что это произведение может иметь «не только теоретический интерес, но и определенное значение для целей нашей практической борьбы против империализма»[1104]. В отличие от Гильфердинга, для Люксембург империализм не был специфически связан с развитием финансового капитала: империализм ограничился тем, что довел до крайности постоянно присущие капитализму противоречия, которые вынуждали его включать в собственную систему формации, еще не ставшие капиталистическими, в целях реализации сверхприбыли, необходимой для накопления[1105]. Борьба за раздел этих отсталых обществ жизненно важна для империализма, необходимой формой которого является милитаризм. Поэтому война между империалистическими странами неизбежна, но она породит революцию. Таким образом, пацифизм – это обман, и пролетариат должен готовиться к революции с помощью массовой политической борьбы, и особенно борьбы против основного врага – милитаризма.
Независимо от экономических основ этих выводов разногласия между революционными марксистами в 1913 году скорее обостряются, чем затухают. Несмотря на свои тактическую ловкость и тесные отношения с крайне левыми социалистами Голландии, Ленин в Интернационале остается в изоляции. Люксембург особенно не приемлет его позиции по вопросам, связанным с социал-демократической партией Польши. В Германии также в 1911 – 1913 годах поразительно накалилась атмосфера дискуссий по милитаризму между крайне левыми (бременцами): Паннекуком, Радеком, Леншем, с одной стороны, и Либкнехтом и Люксембург – с другой. Для Либкнехта, всегда находящегося на линии огня, милитаризм – это прежде всего внутренний враг, ненавистный для молодежи, которая должна становиться под ружье, и враг трудящихся. Ленш, уверенный в невозможности мирного разрешения кризиса, как и Радек, склонен считать, что борьба за сокращение вооружений[1106] лишена смысла. Однако в отличие от Радека он верит в действенность выступлений за сокращение срока военной службы. Паннекук пытается дать нелегкий синтез. В остальных же странах Европы ничего подобного даже не отмечается.
Но это позиции меньшинства. Влиятельные представители Интернационала вплоть до 1914 года сохраняют надежду увидеть торжество мира. Правда, иногда меняется их тактика. Их надежды подкрепляются и в какой-то степени возрастают благодаря успешным выступлениям против войны в 1911 – 1912 годах. Политические события предоставляют аргументы для нового анализа империализма. Теоретики ортодоксального марксизма приступают к нему с 1911 года. Экономическим аспектом этого анализа в основном занимается Гильфердинг, а Каутский находит для него и название – ультраимпериализм, или суперимпериализм. Речь идет о возможностях для финансового капитала преодолеть противоречия, рост которых Каутский отмечал в 1909 году, с тем чтобы ориентироваться на бесконфликтный процесс эксплуатации, на начало солидарности. Если крайние формулировки будут опубликованы в «Нойе цайт» только в сентябре 1914 года, то скрытые соображения очевидны по крайней мере с 1911 года: война уже кажется если и не невозможной, то, во всяком случае, маловероятной. Впрочем, Бебель с полной ответственностью говорил об этом еще во время агадирского кризиса. Имея подобную перспективу, можно обратить свои силы против внутреннего милитаризма и заняться преимущественно пропагандой.
В этом анализе немецкая партия не имеет исключительной монополии. Немногочисленные французские теоретики, последователи Геда, в частности Бонье, развивают его на страницам «Ле сосьялисм» и даже вынуждают выйти из редакции Шарля Раппопорта, в конце ноября 1912 года основавшего собственную газету «Контр ля гер». Незадолго до смерти в 1911 году Лафарг высказывает по этому поводу новое соображение: войну невозможной делает создание все более совершенных типов оружия[1107]. Но другие социалисты, которых нельзя назвать ортодоксальными марксистами, возвращаются к этим идеям и ссылаются на них вовсе не с целью найти в них чувство безопасности или оправдание своей пассивности, а чтобы подкрепить свои надежды и с еще большей энергией бороться против войны. Так, 20 декабря 1911 года Жорес в палате депутатов вновь приводит тезис Бебеля о трех силах, работающих на мир (главная из них – международный финансовый капитализм, проходящий стадию организации[1108]).
В эту эпоху у Жореса общее с Каутским и Бебелем то, что он, в отличие от левых, не отказываясь от революционной гипотезы, все же считает революцию делом отдаленного будущего. Отсюда интерес к докладам Отто Бауэра и Сиднея Вебба на Венском конгрессе. Обобщая последние труды марксистских экономистов и полемизируя с Розой Люксембург (правда, не упоминая ее имени), представитель австро-марксизма [Бауэр] утверждает, что капиталистическому обществу не грозит кризис, а Вебб на примере Англии показывает, что борьба профсоюзов дала возможность отвоевать у хозяев еще часть прибавочной стоимости. Необычайный подъем немецкого и английского синдикализма[1109], широкое влияние профсоюзов на социал-демократию в Германии и теснейшая связь между лейборизмом и тред-юнионизмом при дают этому тезису оттенок правдоподобия, что мешает внимательно проанализировать экономические данные. Таким образом, на задний план отодвигается не только страх перед войной, но и сама необходимость революционной борьбы.
10. Крах Интернационала
На этом фоне развиваются инициативы против милитаризма и разгораются диспуты о возможных выступлениях в случае угрозы войны. В отличие от того, что происходило осенью 1912 года, на практике в схватку вовлекаются скорее генеральные штабы социализма, чем их войска.
Иначе и не могло быть, если вспомнить одну из штутгартских рекомендаций, касающуюся «серьезной практики» международного арбитража. В Копенгагене упорную кампанию в этом направлении ведет юрист Реннер, глашатай австрийской партии, представляющий ее правое крыло. Отношение левых скептическое, а немецкие социал-демократы не хотят использовать свое влияние. Жорес уже четыре года в первых рядах страстно борется за это. Он обладает талантом живо представлять мечту о гармонично развитом обществе, его упорство, несомненно, способствовало встрече французских и немецких парламентариев в Берне (май 1913 года). Парламенты, эти буржуазные институты, если в них проникнут социалистические силы, считает Жорес, могут стать местом встречи и работы, особенно во Франции[1110] и Интернационал в 1912 году серьезно зондирует вопрос о двусторонних конференциях.
Это были долгосрочные планы, созвучные надеждам на длительный период без войны. Борьба против милитаризма, напротив, была связана с массовыми выступлениями и сопровождалась бурными митингами, манифестациями, выступлениями молодежи. Она шла дальше действий парламентов и в принципе пользовалась поддержкой левых сил. Итальянская социалистическая партия прибыла в Копенгаген с проектам созыва конференции европейских государств в целях наполовину сократить вооруженные силы[1111]. Ледебур заметил, что это предложение не имеет практического характера. Да и надо ли было придавать государственную форму подобным инициативам? Все это будет уточнено лишь в 1913 – 1914 годах. В марте – июне 1913 года СФИО проводит первую в своей истории подлинно массовую кампанию против законопроекта, по которому предполагается увеличить срок военной службы с двух до трех лет. Для обеспечения национальной обороны Жорес за три года до этого события предложил в форме законопроекта организовать «новую армию», которая являлась бы конкретной реализацией старого проекта социалистов об ополчении. Но это предложение было встречено без особого энтузиазма даже его собственной партией. Роза Люксембург в первые месяцы 1914 года на каждом митинге ведет пламенную пропаганду против милитаризма, «основной действующей силы государства», как выразился государственный обвинитель, который потребовал вынести ей приговор[1112].
Французские социалисты, когда-то единые, и левое крыло немецкой социал-демократии оказываются в гуще агитационной кампании, которая тем не менее, если и могла мобилизовать общественное мнение против власти, не представляла собой решающего фактора в случае серьезной угрозы миру. В Штутгарте Жоресу и Вайяну не удалось добиться того, чтобы ортодоксальные марксисты признали всеобщую забастовку самым сильным оружием. Это оружие, «выкованное гением рабочих», как выразился Жорес, вновь предлагается в Копенгагене шахтером-пацифистом Дж. Кейр Харди, к которому сразу же присоединяется Вайян. И вновь отказ. Вайян упорно, снова и снова, предлагает Интернационалу изучить его поправку и предложение Дж. Кейр Харди. Мало-помалу благодаря усилиям Жореса и Вайяна перспектива антивоенной забастовки проясняется, и они могут ответить на возражения немцев и по возможности найти общий язык. Антивоенная забастовка? Об этом – ни слова. Тогда, может быть, массовая политическая забастовка в смысле длительного процесса, который проанализировала на примере России во время революции 1905 года Роза Люксембург? СФИО так далеко не идет. И все-таки вопрос стоит о забастовке, «вызванной чувствами масс»[1113], сказал Вайян на предвоенном конгрессе. А Жорес добавил, что они не предлагают единственного решения, не предлагают гарантии, но показывают направление: «необходимо готовиться к тому, чтобы стать достойными судьбы, которая нам уготована»[1114]. По мнению Жореса, «всеобщая одновременная забастовка, организованная в интернациональных масштабах» (такова была формулировка, которая 16 июля 1914 года получила одобрение конгресса), является предупредительной мерой, побуждающей принять международный арбитраж. Но ни та, ни другая идея не будут реализованы. Послание Жореса от июля 1914 года имело лишь пропедевтическое значение.
С началом войны Интернационал обнаружил свое бессилие. Социализм потерпел крах на пути достижения одной из главных целей рабочего движения – сохранить мир. Это поражение подготавливалось давно, а в последний момент кризиса ему способствовали новые причины. В основном организация оказалась неэффективной. Появились возражения национального порядка, хотя и считалось, что они частично преодолены[1115]. Со ссылками на все тот же марксизм утверждались противоречившие друг другу толкования развития капиталистических обществ, а партии широко интегрировались в господствующие общества. Конечно, война могла бы стать не только источником гибели, но и причиной революции: историческая правда была на стороне революционных марксистов. Но в июле 1914 года никто не выдвинул подобной перспективы. Заявления на последнем заседании МСБ 29 июля колебались между каким-то доверием правительствам и общей растерянностью. Если перейти от теории к практике, то вся история марксизма XX века, а не только его история лета 1914 года, оказалась историей долгого и трудного приспособления.
Сноски
Поделиться книгой: