Марксизм в эпоху II Интернационала. Выпуск второй

Разгоревшийся конфликт – как, впрочем, случится еще не раз в будущем – носил прежде всего организационный характер, будучи связан с разногласиями между Польской социалистической партией (ППС), выступившей с резолюцией в поддержку независимости Польши, и Союзом польских социалистов за рубежом, малочисленной партией, одной из вдохновительниц которой была сама Роза Люксембург, а также Социал-демократией Королевства Польского (СДКП), основанной в 1893 году. Предложенный текст резолюции в основном отражал позицию Маркса в I Интернационале по вопросу о Польше и главным образом об Ирландии:

«Принимая во внимание, что порабощение одной нации другой может играть на руку только капиталистам и деспотам, что это всегда и при любых обстоятельствах оборачивается несчастьем для трудового народа угнетенных наций, что особенно русский царизм, черпающий свои силы внутри страны и приобретающий влияние за ее пределами благодаря порабощению и расчленению Польши, представляет собой постоянную опасность для прогресса международного пролетариата, Конгресс заявляет: независимость и автономия Польши суть политические требования, являющиеся не менее необходимыми для международного рабочего движения в целом, чем для пролетариата самой Польши»[905].

Напротив, Роза Люксембург выступила против подчинения пролетарского интернационализма, который должен служить фундаментом социалистических партий, моральному примату права угнетенных национальностей, ибо она была убеждена, что национальный вопрос, равно как и любой другой социальный и политический вопросы, является вопросом классовых интересов. Возможность победы революции в Российской империи, считала она, сделала бы бессмысленной борьбу за предварительное возрождение Польши. Каутский предложил временное решение проблемы, изменив резолюцию с помощью гибких и туманных выражений. Интернационал заверял в основном о своей симпатии «к рабочим всех стран, находящихся под военным, национальным или каким-либо другим гнетом деспотизма», хотя в резолюции и признавалось также «право всех наций на самоопределение»; то есть формулировка (в таком виде встречающаяся, правда, только в немецком тексте, тогда как в английском и французском текстах речь идет лишь об автономии), которая впоследствии стала широко употребляться Лениным. Уже одна эта резолюция Интернационала дает представление о том, насколько второстепенным был тогда данный вопрос. Но позднее дискуссия вокруг него станет гораздо острее.

Роза Люксембург как марксистка выступила по национальному вопросу, конечно, не только по случаю Лондонского конгресса[906]. В связи с полемической позицией своей партии (СДКП) она уже высказывалась на эту тему в ряде написанных по-польски статей, а затем издала (под псевдонимом Матей Розга) брошюру о рабочем вопросе в Польше (1895). Лондонский конгресс дал ей возможность подготовить несколько статей и на страницах «Нойе цайт» – органа, который благодаря Каутскому стал ориентиром в ходе дискуссии по национальному вопросу, – призвать к международной дискуссии по данному вопросу.

Прежде всего Роза Люксембург отвергла организацию Интернационала по национальному признаку: рабочие партии, считала она, ведут борьбу в политических рамках существующих государств, то есть государств, не только не соответствующих национальному сообществу, но даже многонациональных. Признание правилом права национальностей вызвало бы опасный раскол в рабочем движении:

«Коль скоро Польша, несмотря на то что она поделена между тремя государствами, сумела организоваться в общую национальную партию для борьбы за свою политическую независимость, почему бы не сделать то же самое и другим национальностям в Австрии, эльзасцам по отношению к французам и так далее? Одним словам, открылась бы настежь дверь и для борьбы, и для национальных организаций… Вместо политических программ, соответствующих классовым интересам, появились бы национальные программы»[907].

Таким образом, Роза Люксембург поставила вопрос о функциональном противоречии II Интернационала, где мандат на съезд предоставлялся отдельным странам. Однако и в будущем тот же принцип применялся при формировании секретариата, Международного социалистического бюро, хотя начиная с 1905 года Камиль Гюисманс и попытался создать сеть корреспондентов от различных партий и даже фракций, причем не только в Европе, именно с целью предоставить базу Интернационалу на основе национальных реальностей.

Мысли Розы Люксембург, как свидетельствуют ее статьи 1896 года, шли в совершенно ином направлении. Россия, и в частности польская часть империи, благодаря своему капиталистическому развитию уже преодолела национальную фазу. Начинать в Польше новое восстание теперь не имеет смысла; пролетариат должен быть организованным накануне революции, которая вот-вот произойдет (и казалось, революция 1905 года подтверждала ее предположения). Ради доказательства этого своего политического тезиса Роза Люксембург провела огромную работу по изучению промышленного развития Польши, ставшую ее магистерской диссертацией. Диссертация была защищена в 1897 году и на следующий год опубликована. Ее следует рассматривать в сопоставлении с почти одновременно появившейся работой Ленина о развитии капитализма в России (1899) и с более общими работами Плеханова, посвященными исчезновению общины в русской деревне, ослаблению крестьянской базы и провалу народничества. В Российской империи, писала Роза Люксембург, наблюдается экономический подъем, изменяющий политическую ситуацию и делающий ее революционной. Эти глубокие изменения, по ее мнению, вызывают необходимость отказаться от занятых Марксом, Энгельсом и I Интернационалом позиций по польскому вопросу, не предопределяя, однако, заранее решения вопроса о том, какой может быть нация и национальная политика на следующий день после победы социалистической революции, которая, как она думала, не за горами. Таким образом, позиция Розы Люксембург очень близка идеям ее партийных товарищей – Варшавского и Мархлевского, – которые по-прежнему вели разговоры о независимости после революции. В то же время Роза Люксембург проявляет большую склонность следовать конъюнктуре, которая в тот момент складывалась так, что Люксембург заговорила об «абсурдности» польской независимости.

При этом она подвергала сомнению позиции Маркса и Энгельса не только в том, что касалось Польши, и Каутский одобрил ее образ мыслей, написав в 1896 году следующее:

«По вопросу о Востоке, равно как и Польше, я придерживаюсь того мнения, что старая позиция Маркса стала теперь неприемлемой, как и его взгляды относительно чехов. Было бы совершенно не по-марксистски закрывать глаза на факты и продолжать настаивать на точке зрения, которую преодолел сам Маркс».

В 1897 году Роза Люксембург выступила за развитие балканских национальных движений против Оттоманской империи, но логика ее рассуждений оставалась все той же: именно потому, что турецкая империя теперь пришла в упадок и экономически бессильна, независимость национальностей является положительным фактом, ибо позволит создать ряд новых государств, которые станут центрами и экономического развития, и роста рабочего движения. (Роза Люксембург думала, что говорит нечто новое, ибо в то время она еще не была знакома со статьями Маркса по восточному вопросу, в которых излагалась такая же позиция и которые были опубликованы только в 1902 году на страницах «Нойе цайт» вместе с письмами к Кугельману.) Другими словами, главным мерилом в отношении к национальному вопросу всегда является степень зрелости капитализма или глубина его кризиса.

По этой причине позиция Розы Люксембург могла становиться эволюционистской или дифференцированной, тем более что в то время она проводила практическое различие между тем, что присуще политической борьбе, и тем, что принадлежит к частной сфере или не должно переводиться – разве что от случая к случаю – на язык политики (например, национальная проблема, относящаяся, скорее, к сфере культуры). Данная установка привела Розу Люксембург к решению национального вопроса с помощью национальной культурной автономии. Уже в 1893 году, когда Люксембург выступила против независимости Польши, увидела свет ее статья о «денационализации», в которой она осуждает как раз русификацию Польши, провозглашает долгом каждого защиту польского языка и демонстрирует своего рода культурный патриотизм; по ее мнению, именно буржуазия более не в состоянии выступить в защиту «патриотизма и его идеалов». Первый съезд Социал-демократии Королевства Польского (СДКП), состоявшийся в Варшаве в 1894 году, дополнил программу партии требованием преобразования царской империи в демократическую республику, которая ликвидировала бы национальное угнетение не только путем предоставления прав и политических свобод рабочему классу, но и путем признания за Польшей права на автономию, суть которой, однако, не была уточнена. Как ни парадоксально, но именно Роза Люксембург и ее партия установили таким образом границы дискуссии об автономии во II Интернационале и в то же время будоражили мысль в связи с национальным вопросом, осуждая одновременно все зло национализма, способного привести рабочее движение к поражению.

Начиная с этого момента, Роза Люксембург фактически стала предрекать прежде всего парализующее воздействие национального вопроса на рабочий класс (по той же причине Маркс и Энгельс предлагали сначала решить этот вопрос, а затем перейти к другим), но наибольшие опасения вызывала у нее возможность развращения рабочего класса национализмом. «Принятие резолюции [предложенной на Лондонском конгрессе] означало бы протаскивание национализма под знаменем интернационализма»[908]. Обвиняя польскую социал-демократическую партию в «социал-патриотизме» (именно так звучало название одной из ее статей в «Нойе цайт» в 1896 году), она клеймит позором «социал-шовинистов» и «социал-националистов» и, быть может, предвосхищает тем самым термин «национал-социализм», обозначающий явление, которое она проклинала как предательство и позор социализма. Все это – терминология, употребленная в 1915 году Г. Штрёбелем в специальном номере «Интернационала».

И все-таки Роза Люксембург придерживалась того же самого мнения, что и другие марксисты ее времени; его отстаивал и сам Энгельс после смерти Маркса, и развивал Каутский: капитализм, считали они, знаменует собой конец наций и расширяет политическую базу крупных государств в соответствии с расширением рынков, что видно, в частности, на примере Российской империи, смешивавшей внутренний и внешний рынки, а впоследствии интегрировавшейся в мировой рынок. В то же время эта однородность с торговой точки зрения детерминируется центрами промышленного производства, что видно на примере Польши. И вот как раз этот акцент на капиталистическую концентрацию является тем новым наблюдением, которое оказалось плодотворным и привело австромарксистов и саму Розу Люксембург к концепции монополистического капитализма, популяризированной позднее Лениным в качестве империализма как высшей стадии капитализма.

Повышенным вниманием к крупным партиям, или, лучше сказать, к странам развитого капитализма, объясняется один удивительнейший факт в работе Лондонского конгресса II Интернационала. На этом конгрессе дискуссия о Польше имела лишь второстепенное значение и уж совсем был обойден молчанием ирландский вопрос, причем как раз в момент, когда на голосование, хотя и как бы между прочим, был поставлен вопрос о праве на самоопределение. А ведь английская делегация все-таки насчитывала 475 делегатов, тогда как всех остальных было 293 человека, а после удаления анархистов – и того меньше. Известно, что, за исключением парламентского комитета, демократической социалистической федерации и независимой партии труда – слабых в политическом отношении организаций, предшественников созданной в 1900 году лейбористской партии, – основное ядро английской делегации составляли тред-юнионы. Это был тот самый раскол, о котором предупреждал Маркс, говоря об английском рабочем движении, имеющем тенденцию к корпоративизации по цеховому и профессиональному признаку, к защите профессиональных интересов даже в новых индустриальных федерациях, – движении, ведущем борьбу за сохранение условий найма и заработной платы, которые оказываются под угрозой из-за конкуренции ирландской рабочей силы. Так сегрегация внедрилась в рабочий класс (подобно тому как она вошла в городские кварталы), и через рабочие организации политический фактор оказался подчиненным защите социальных условий. Из-за подобной реформистской ограниченности ирландский вопрос исчез, или лучше сказать, Ирландия была молчаливо приговорена подчиниться английскому закону. Последствия этого явления не замедлили сказаться на II Интернационале, и Лондонский конгресс принял решение не выносить на обсуждение ни ирландский вопрос, ни вопрос об Эльзас-Лотарингии. Таким образом, господствующими интересами стали исключительно интересы рабочего движения развитых стран, отождествленные Бернштейном в том же 1896 году с интересами свободного развития высокоцивилизованных великих народов европейской культуры.

Итак, борьба ирландских рабочих (так же как и их представитель Джеймс Конноли[909]) оказалась в изоляции. В 1896 году Конноли, возвратясь из Шотландии, где он участвовал в деятельности Социалистической лиги, основал в Дублине Ирландскую социалистическую республиканскую партию, в программе которой выдвигалась задача объединения национальной и рабочей борьбы. Хотя он и не был теоретиком, но объяснял смысл соединения двух движений, национального и рабочего, в перспективе социалистической революции через революцию национальную:

«Национальная и экономическая свобода должна завоевываться одним и тем же образом – путем установления Ирландской социалистической республики и ее преобразования, в результате чего средства производства и обмена перейдут в коллективную собственность общества, которыми будет владеть и управлять демократическое государство в интересах всего общества в целом».

И далее:

«Полагаться на национализм без социализма, без реорганизации общества на основе более широкой и развитой формы общественной собственности, наподобие той, которая лежала в основе социальной организации древней Ирландии, может только тот, у кого мозги настроены на националистический капитулянтский лад».

Не случайно по ирландскому вопросу Конноли ссылается на Маркса и Энгельса в оправдание того, что он именует национальным революционаризмом, так как национальное восстание представляется ему делом ближайшего будущего. Конноли кончил трагически: возглавив «Ирландскую гражданскую армию», созданную в 1914 году, он погиб мученической смертью в конце ирландской пасхи 1916 года. Его вера социалиста привела его к мысли о том, что это восстание должно быть делом рук трудящегося класса и должно положить конец английскому и капиталистическому господству. Национальная революция, считал он, – одновременно и революция социальная.

Данная аргументация также заимствована у Энгельса, и те же мысли положены в основу истории Ирландии, опубликованной Конноли в 1910 году под названием «Рабочий класс в истории Ирландии» («Labor in Irish History»). Эта книга построена на классовом анализе, на обосновании политики союзов и дифференциации. Ирландская буржуазия, писал он, предала дело борьбы за национальное освобождение; мелкая буржуазия, напротив, патриотична, но не революционна, она не доводит до конца национальную борьбу; только ирландский рабочий класс способен стать революционным, благодаря борьбе за национальное освобождение. Это пояснение Конноли, выраженное чеканным и ясные языком, основано на опыте его жизни в эмиграции в Соединенных Штатах, где он был активным членом организации «Индустриальные рабочие мира», сотрудничал с Даниелем Де Леоном и к моменту возвращения в Ирландию в 1910 году перешел на позиции революционного синдикализма. Конноли стал генеральным секретарем профсоюза транспортников, оставаясь в то же время во главе Ирландской социалистической партии.

В установлении связи рабочего и национального движения он исходил из рабочих, едва ли не увриеристских требований и, следовательно, занимал позицию, отличавшуюся от позиции 1896 – 1897 годов, по своей сути глубоко популистской. Тогда Конноли отождествлял пролетариев и все классы, являющиеся жертвами эксплуатации, с угнетенными народами:

«Республика, которую я хотел бы предложить в качестве идеала своим соотечественникам, должна быть скроена из такого материала, чтобы одно упоминание ее имени служило маяком для угнетенных всех стран… для крестьянина, задавленного алчностью земельных собственников и американской конкуренцией… для наемных рабочих города, измученных притеснениями рабовладельческого капитализма… для сельскохозяйственного рабочего, истощенного усталостью… то есть для всех тех миллионов трудящихся, нищета которых служит фундаментом здания современной цивилизации, на первый взгляд столь привлекательного… Ирландская республика могла бы стать ориентиром для повстанца, пристанищем для угнетенного, отправной точкой для социалиста, готового на подвиги во имя свободы человека».

В этом сострадании перед лицом нищеты всех эксплуатируемых, унижений в ходе бесконечного социального деклассирования, связанного в Ирландии еще и с насилием колониального угнетения, звучат нотки популизма в духе колонизованного «третьего мира», заставляющие вспомнить о Фаноне. Жизнь и борьба Конноли как бы предвосхищают некоторые формы национального синдикализма, сопровождающего национально-освободительные движения, а также те социалистические цели, которые эти движения ставят перед собой в наши дни. Но именно потому, что Конноли многое предвосхитил, современники его и не поняли.

•

В ходе дискуссии, начатой на Лондонском конгрессе, в результате столкновения между Розой Люксембург и польской социал-демократической партией Каутский тоже постарайся не поднимать ирландский вопрос, так как из-за своего капиталоцентризма во главу угла он ставил проблемы Центральной Европы. Кроме того, Каутский расходился с Конноли, не ведая об этом, в таком существенном вопросе, как значение языковой проблемы. Конноли, считая борьбу за национальное освобождение по сути своей борьбой политической, не придавал большого значения этой проблеме. Так, в одной из статей 1898 года он, высказываясь о «движении в защиту языка», подчеркнул, что страсти, разгоревшиеся из-за гэльского языка, могут обернуться «слишком эгоцентричным подходом» к проблеме национального освобождения. Напротив, Каутский, именно принимая во внимание значение языковой проблемы, полагал, что в отношении южных славян национальный вопрос будет не так легко урегулировать, как заявляет Роза Люксембург. Национальные различия связаны с языком, и этот уровень отношений представляется Каутскому не менее важным в социальном плане, чем торговые отношения в экономической области. Национальность, следовательно, является такой культурной реальностью, применительно к которой необходимо подогнать организацию государства. Это становится особенно необходимым в момент, когда развитие капитализма, идущее на пользу самому рабочему классу, приводит к созданию государств с обширной территорией. По этой причине Каутский, сосредоточиваясь на дискуссии вокруг Центральной Европы, поставил на повестку дня не только национальный вопрос, но и вопрос о национальностях.

Таков смысл его ответа Розе Люксембург на страницах «Нойе цайт» (1895 – 1896) в статье, озаглавленной «Finis Polonae» [«Конец Польши»]. Каутский заявляет здесь о своем согласии с Люксембург в отношении необходимости пересмотреть вызванные конкретной обстановкой позиции Маркса и Энгельса, особенно потому, что «национальная независимость не настолько прочно связана с интересами рабочего класса, чтобы она стала безусловным фактором и ее следовало бы защищать при любых обстоятельствах». Уже в этой осторожной формулировке нельзя не заметить понимания значения национальной проблематики для рабочего движения. Пусть права национальностей – и не принципиальный вопрос, тем не менее необходимо принимать в расчет их политическую нагрузку. В конце концов мы снова возвращаемся к феномену культуры и национального чувства. По мнению Каутского, Роза Люксембург не учитывает этой обусловленности и приходит к абстрактным выводам. Он подчеркивает, что «языковое сообщество представляет собой связь более прочную, чем единство действий в политической борьбе».

8. Австрийский компромисс и дискуссия в России (1898 – 1905)

В 1848 году, если не считать спорадических порывов аристократии и крестьянских выступлений, национальные движения в Центральной Европе были по существу буржуазно-либеральными. К концу XIX века различные отряды рабочего движения относят себя к национальным и являются составной частью борьбы за национальное освобождение, а иногда и сами превращаются в национальные движения. Эта трансформация с особой силой обнаружилась в Австро-Венгерской империи, что было вызвано не только существованием в ней ряда национальностей, но и последствиями экономических преобразований. В сельскохозяйственных областях, например в Чехии и Моравии, возникли индустриальные центры, города стали играть роль магнитов, притягивающих к себе деревенских жителей. Последствия были двоякого рода: изменился национальный и социальный состав городского населения, возросли диспропорции между разными областями. Внутренняя миграция трудящихся и безработных только подлила масла в огонь национального вопроса. Межрегиональные экономические диспропорции повлекли за собой общее деклассирование в обнищавших областях, поразившее главным образом мелкую буржуазию и крестьянство в целом. Социальная ненависть приобрела теперь облик ненависти национальной, направленной против тех территорий городов или городских кварталов, где, казалось, было сосредоточено все богатство, где проживали в основном немцы, а также против аристократической и буржуазной, банковской, бюрократической и космополитической столицы империи. Урбанизация привела к распределению по категориям населения старых кварталов, где прозябала городская беднота, и пригородных районов. Распределение это произошло согласно национальному признаку. «Быть чехом в Вене, – пишет Гаупт, – значит быть пролетарием». В результате контактов с новыми иммигрантами и как реакция меньшинств возникло явление, когда горожане решали дегерманизироваться, чтобы снова обрести язык предков; Прага из немецкого города превратилась в город с чешским большинством; в Вене четверть населения оказалась чешской; в Триесте возросло славянское население. На юге империи выступали против итальянцев, среди славян – против венгров и против немецкого засилья, не говоря уж об антисемитизме, расцветшем главным образом в Вене, – повсюду разгорелась «война рас», будь то на рабочем месте или по месту жительства, по поводу любых массовых мероприятий, начиная со спортивных состязаний.

Сегрегация дала знать о себе в самом рабочем классе: его организация, первоначально немецкая по составу, оказалась под угрозой в связи с притоком сначала в профсоюзы, а затем и в социал-демократическую партию рабочей массы с ярко выраженной национальной дифференцированностью в условиях, когда не прекращались миграционные потоки, а славянский Юг играл роль резервуара рабочей силы. В итоге таких сдвигов и массовых явлений Австрия в конце XIX века превратилась в арену противоборства между немцами и чехами. А уже в начале нового столетия, в период экономического подъема, прерванного затем кризисом, еще более обострившим напряженность, конфликт этот стал повсеместным. Явно повторялось то, что уже произошло в момент становления пролетариата Западной Европы в середине XIX века, однако теперь этот конфликт разгорался в обстановке национальных противоречий, раздирающих уже сформировавшееся рабочее движение, и в ряде отношений его можно сравнить с конфликтами между эмигрантами, прибывавшими на Американский континент, или конфликтами, возникавшими в обществах, население которых складывалось в ходе колонизации (в Австралии, Новой Зеландии, Индонезии, но также в Корее, Маньчжурии, Южной Африке, Алжире, Тунисе или Египте). Этот конфликт предвосхитил противоречия и борьбу внутри освободительных движений в колониальных и отсталых странах в XX столетии.

В самом конце XIX века тот же конфликт дал знать о себе и в рабочем движении в России, особенно на Кавказе, где, по переписи 1897 года, согласно языковой принадлежности насчитывалось 16% тюрков, 14,5% – грузин, 12% – армян и 34% инородных элементов (русских, немцев, греков). В район Баку тогда стали вливаться широким потоком эмигранты из Ирана и Оттоманской империи (главным образом курды), а Российская империя по-прежнему оставалась «тюрьмой народов», особенно для финнов и поляков. К тому же империю захлестнула беспрецедентная волна злобного антисемитизма как раз тогда, когда еврейское население, главным образом на Украине и в Прибалтике, стало создавать первые организации рабочих.

Урбанизация, региональное и сельское деклассирование охватили также страны восточного Средиземноморья, прежде всего районы портовых городов и даже целые области, например Южную Италию, Сицилию и Сардинию, где возросла неприязнь к континенту и Северу, в том числе и к рабочим Севера. В Испании в результате появления промышленных предприятий в Каталонии и Стране Басков указанные выше явления накладывались на старые национальные противоречия. Последствия иностранной эмиграции стали заметны также в западноевропейских странах, рабочие организации которых считались образцовыми: в Германии стали коситься на поляков, во Франции возобновилась миграция, в Англии ирландцы по-прежнему подвергались эксплуатации.

Новая концентрация промышленности вызвала деквалификацию рабочей силы, и рабочие организации не поспевали за этим процессом, как из-за своей структуры, так и из-за образа мыслей, зачастую все еще носившего ремесленно-кустарный характер по сравнению с умонастроениями рабочих промышленности или новых профессиональных групп, которые создавали новые профсоюзные федерации. Несомненно, это явление лежало в основе трансформации старого анархо-синдикализма в революционный или реформистский синдикализм, сторонники которого стремились гарантировать легальным образом привилегированное профессиональное положение. Такова социальная реальность II Интернационала в те годы, когда его база расширялась, но в то же время повсеместно, в том числе и внутри него, усугублялась напряженность в межнациональных отношениях.

На фоне глубоких преобразований рабочего движения популизм и увриеризм издания 1848 года в конце концов стали выглядеть пережитком прошлого или привычкой придерживаться нравственных и демократических позиций, в рамках которых интернационализм и братство народов восходят к принципам равенства всех представителей рода человеческого. В то же время социалистические партии – будь то существовавшие социал-демократические партии, или рабочие ассоциации наподобие бельгийской рабочей партии и партий, зарождавшихся в Южной Европе и Франции, или же лейборизм Северной Европы (лейбористская партия была создана в 1900 году), – хотя и не порвав с национализмом, выступили под знаменами нового интернационализма, предусматривавшего мир между народами и признание национальных рамок государств. Лейборизм в Австралии и Новой Зеландии (где он превратился в политическую силу большинства, обосновался в правительстве или оказался близким к этому задолго до того, как эта проблема стала на повестку дня в Западной Европе) и колониальные профсоюзы в Северной Африке, заявлявшие о своей ориентации на интернациональный социализм, практиковали расовую дискриминацию или были подвержены ксенофобии, как об этом свидетельствует пример Соединенных Штатов. В различных более или менее крупных партиях утвердились течения, выражавшие национальные интересы. Представители этих течений выступали с позиций превосходства европейской культуры, а подчас переходили, подобно ряду первоначально революционно настроенных интеллигентов, на позиции откровенного пролетарского национализма.

Таковы были проявления того, что можно было бы назвать двояким отходом от марксизма: с одной стороны, марксистская мысль отдалялась от реального развития рабочего движения, была не в состоянии анализировать его или же склонна была отвергать эту реальность; с другой – марксистов затягивало в националистическое идеологическое течение как в теории, так и на практике. Отход был двояким также и из-за пропасти, разделившей различные национальные лагери и свидетельствовавшей о наличии явной демаркационной линии между Востоком и Западом Европы. В конце концов этот процесс затронул и рабочее движение, вскрыв антагонизмы между социализмом национальных государств и рабочими движениями на национальных перифериях или организациями, связанными с национально-освободительными движениями.

Можно понять обеспокоенность Виктора Адлера ростом сил, угрожавших перевернуть государство вверх дном и тем самым подорвать перспективы австрийской социал-демократии. В программе, принятой на Гайнфельдском съезде 1889 года, эта партия согласилась признать государственные рамки Австро-Венгерской империи и оставила в стороне национальный вопрос, заявив, что «привилегии национальностей, равно как и привилегии, связанные с рождением и расой», подлежат осуждению и что «борьба против эксплуатации должна носить интернациональный характер, как и сама эксплуатация». Но в 1897 году на Вимбергском (Венском) съезде под давлением национальных меньшинств, в первую очередь чехов, а также словен, галицийских поляжов и закарпатских украинцев, австрийская социал-демократия, чтобы спасти партию от развала, отказалась от своей централизованной структуры в пользу организации по федерациям, с шестью автономными секциями: немецкой, чешской, русинской, польской, итальянской и словенской. Единство этого малого Интернационала должно было обеспечиваться общими для всех институтами, всеимперским исполнительным комитетом и проведением съездов раз в два года. Так впервые в истории партия марксистского направления порвала с централизмом и организовала свою работу по национальному принципу. Дискуссия по национальному вопросу возобновилась в связи с оргвопросом, и федеративный принцип, принятый в партийной работе, был перенесен в качестве программного применительно к Австро-Венгерской империи. После выборов 1897 года впервые в парламенте стали заседать и представители рабочих, и представители национальностей. Чтобы спасти государственные рамки империи, партия решила принять новую программу на Брненском (Брюннском) съезде – намеченном на февраль 1899 года, но проведенном в сентябре – в связи с усилением национальных требований[910].

Все предложения no программе сводились к требованию федеративного решения проблемы, но за этим федерализмом скрывались весьма различные цели. Наиболее общие взгляды на федерализм, зато и в наиболее последовательной форме, позволявшей использовать их в качестве ориентира, изложил Каутский на страницах «Нойе цайт». По Каутскому, федеральное государство – это государство национальностей, в котором ликвидированы традиционные внутренние границы между землями и изменена структура администрации с учетом по возможности языковых границ – а значит, сделана попытка улучшить территориальное разграничение на национальной основе – и наконец в рамках этих территорий гарантированы культурные права существующих меньшинств. По сути, речь шла о решении проблемы путем территориальной автономии и проведении мероприятий в культурно-языковой области. Но было предложено и другое решение – на основе внетерриториальной автономии. Так, словенский делегат Этбин Кристан сослался на сделанное еще Кошутом в 1848 году предложение предоставить либеральный статут движениям южных славян в Венгрии. Он предлагал организовать национальности в сообщества или корпорации на основе предоставления им особого статуса по образцу сословий старого режима, наделив их административной властью прежде всего в области правосудия и школьного образования. Граждане становились бы членами сообщества в индивидуальном порядке, а не в зависимости от места жительства; административные вопросы решались бы самим сообществом автономно.

Этот тезис развил молодой юрист социал-демократ Карл Реннер, которому было суждено играть все возрастающую роль. В феврале 1899 года в Вене он опубликовал (под псевдонимом Синоптикус) свой проект «Государство и нация». Его план предусматривал сочетание деятельности внетерриториальных корпораций и учреждение гражданских регистров с указанием общинных прав. За образец для своего статуса национальностей Реннер явно брал организацию жизни религиозных общин – так сказать, корпораций, построенных по принципу духовного самоуправления, а также управления общинным имуществом, – общин, существовавших в качестве религиозных меньшинств (господствующая религия не нуждалась в уставных гарантиях). В частности, можно предположить, что эту корпоративную внетерриториальную структуру подсказал пример общинных еврейских организаций.

Этбин Кристан отстаивал на съезде территориальный подход к решению проблемы, утверждая, что «никакое решение невозможно» без «отделения идеи нации от идеи территории», и требуя предоставления права «всем народам, населяющим Австрию, независимо от занимаемой ими территории, создавать автономные группы, которые бы сами решали свои национальные дела [в области языка и культуры] на основе подлинной независимости». Мнение руководства партии, высказанное представителем его умеренного крыла Виктором Адлером, натолкнулось на оппозицию возглавляемой Немецем чешской делегации. Руководство партии стремилось сохранить структуру империи, ставя во главу угла организационный вопрос и немецкий язык. Проект программы, предложенный съезду, соответствовал указаниям Каутского: в нем говорилось об «автономных национальных территориях, которые по возможности должны совпадать с языковыми границами». Хотя в проекте программы и отвергалась – с целью «не признавать никаких национальных привилегий» – идея государственного языка, в нем все же говорилось о необходимости сохранения немецкого языка как средства межнационального общения.

Эти гегемонистские поползновения вызвали на съезде острую полемику, и в конце концов текст был отредактирован так, чтобы получилось приемлемое для всех компромиссное решение. В программу были включены элементы предложений сторонников внетерриториальной автономии, в ней содержалась общая схема федеративной структуры государства, и из нее были удалены упоминания о роли немецкого языка. В статье 2-й окончательного варианта программы предусматривалось создание «вместо исторических стран Короны… национальных самоуправляющихся корпораций, чьи законодательные и административные функции будут определять национальные палаты парламента, избранные путем всеобщего и прямого голосования», а в статье 3-й говорилось о «территориях, самоуправляющихся одной и той же нацией, образующей однородный союз, который решает все национальные вопросы полностью автономно». Окончательный вариант пришлось написать таким туманным и запутанным юридическим языком, лишь бы достичь единодушия по программе съезда.

Итак, в этом документе, построенном на основе федеративного принципа, содержался итог всей противоречивой дискуссии по террриториальной автономии и языковым и культурным правам. По этому компромиссному тексту, по этой туманной программе в дальнейшем занимали позиции различные социалистические партии и фракции, происходили столкновения, вплоть до раскола, между течениями и руководителями, формулировались его интерпретации и экстраполяции, которые сами служили затем основой для новых тезисов по национальному вопросу. Программа, разработанная в Брно, использовалась либо в качестве ориентира, либо в качестве примера омерзительного документа, каким его считали главным образом большевики. Но в момент принятия этой программы казалось, что решение национального вопроса наконец найдено, и как сказала сама Роза Люксембург, это – «первая попытка, предпринятая какой-либо пролетарской партией, на практике разрешить эти трудности».

Брненская программа способствовала прежде всего переносу дискуссии из Австро-Венгрии, где эта дискуссия имела центральное значение, в Россию, где положение национальностей было иным, поскольку сепаратизм там обосновался, так сказать на периферии, охватив Польшу, Финляндию и Прибалтийские страны. Однако положение национальностей в России было аналогично положению национальностей в Австро-Венгрии в том смысле, что в связи с миграциями обострилась национальная рознь, как, например, на Кавказе, и существовал еврейский вопрос.

Под натиском махрового антисемитизма еврейское население, в значительной массе обнищавшее, вынуждено было присоединиться к основному потоку европейской эмиграции в Америку, и только незначительная часть евреев предпочла эмигрировать в Палестину, воплощение тысячелетней мечты еврейского народа, мечты, которая позвала в дорогу «ховевей Цион» («возлюбленных Сиона») на исходе XIX века. Те же, кто остался, и прежде всего еврейские трудящиеся, стояли на передовой линии борьбы за рабочее дело, будучи весьма восприимчивы к марксизму. В 1897 году в Вильно был организован Союз еврейских рабочих – Бунд. Наибольшую популярность он обрел накануне революции 1905 года. Основу Бунда составляли главным образом высококвалифицированные рабочие, и рабочие-ремесленники. Именно этот потенциал, усиленный еврейской интеллигенцией, превратил Бунд в главного передатчика социалистических идей и документов в Российскую империю. Относительный регресс Бунда после 1905 года объяснялся прежде всего появлением новой рабочей базы – хотя и носившей еще локальный характер – на стройках, в шахтах, промышленных районах, где закладывалась довольно-таки неоднородная основа Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В частности, именно благодаря синдикализму большевизм обеспечил себе в дальнейшем возможность неуклонного продвижения вперед[911].

Когда в 1898 году в Минске была создана РСДРП, Бунд участвовал в съезде в качестве «автономной организации для решения вопросов, касающихся в особенности еврейского пролетариата». В ходе бурного подпольного съезда 1903 года Ленину удалось добиться – хотя и временно – принятия своей концепции партии, изложенной в работе «Что делать?», и создать авангардное унифицированное ядро партии в обход каких бы то ни было национальных особенностей. В результате из РСДРП вышел как Бунд (после того как его отказались признать единственным представителем еврейского пролетариата и не приняли его предложение об организации партии по федеративному принципу с учетом национальных особенностей), так и партия, в которой вела свою борьбу Роза Люксембург и которая после объединения с Рабочим союзом Литвы в 1900 году стала называться Социал-демократией Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ). И опять организационный вопрос дал толчок дискуссии по национальному вопросу. В основном дискуссия велась вокруг вопроса о партии, ибо она еще только создавалась, и сторонники федеративной организации выступали против унитарного централизма. Где-то на втором плане обсуждался, однако, и национальный вопрос, поскольку орудие пролетарского единства, каким должна быть «большевистская» партия, нельзя создать при разъединении по национальному признаку. Против такой позиции выступали те, кто отстаивал одновременно политическую автономию – защищая демократию от опасностей, грозящих ей со стороны руководства исполнительными органами партии, – и национальную автономию, чтобы таким путем прийти к единству действий пролетариата.

Чтобы избежать обхода национального вопроса, съезд, или, точнее, группа, имевшая тогда большинство – отчего ее члены и стали именоваться большевиками, – включила в программу ставший впоследствии знаменитым 9-й пункт: право наций на самоопределение – формулировку, которую, как утверждал Ленин, он позаимствовал из резолюций Лондонского конгресса II Интернационала. В соответствии с этим принципом в программе говорилось о признании «права на самоопределение за всеми нациями, входящими в состав государства». Задача отразить в программе позицию по национальному вопросу в виде не подлежащей сомнению формулировки была чрезвычайно срочной по той причине, что социалисты-революционеры – конкуренты РСДРП, пользовавшиеся тогда гораздо большим влиянием, – могли получить преимущество благодаря наличию в их программе 1903 года и концепции федерализма и принципа культурной автономии, то есть австрийской формулировки, наряду с «полным и безусловным правом на самоопределение».

До 1901 года Бунд выступал только с требованием – записанным в резолюции его III съезда, проведенного в Ковно, – «гражданской, а не национальной» эмансипации, то есть добивался равенства прав. На IV съезде, состоявшемся в 1901 году в Белостоке, предлагался уже федеративный принцип внетерриториальной культурной национальной автономии: «Съезд считает, что Россия должна стать федерацией наций, имеющих свою полную национальную автономию независимо от заселяемой ими территории». Таким образом, было заимствовано решение национального вопроса, предлагавшееся в Австрии Реннером. Подобного рода ориентация на федеративное государство при уважении и осуществлении культурной автономии была подхвачена и развита социалистическими течениями на Кавказе, которые вели споры о присоединении рабочих-армян, если только организация уже не состояла из трудящихся этой национальности, как, например, две фракции Армянской революционной федерации, которая, впрочем, клонилась к упадку. Большевики опирались на Кавказский союз РСДРП, созданный в 1903 году, между тем как самая значительная на Кавказе Армянская социал-демократическая рабочая организация, считавшаяся меньшевистской, так же как Бунд и Польская социалистическая партия, вышла из РСДРП, отвергнув ее программу 1903 года и ее 9-й пункт и потребовав внетерриториальной культурной автономии, более соответствовавшей сложностям национального вопроса на Кавказе, и в частности в Баку, в связи с существованием грузинского национализма.

В такой ситуации впервые на арену выходит Сталин, который, отсидев в тюрьме и сбежав из сибирской ссылки, попал в Тифлис в начале 1904 года, где стал руководить Кавказским союзным комитетом РСДРП. Как выразитель позиции оформившегося в 1903 году большевистского течения, он опубликовал на грузинском языке статью «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?» (сентябрь 1904 года)[912], в которой обрушился на грузинскую партию за рубежом (в Париже и Женеве), то есть на грузинскую федералистскую партию, сложившуюся вокруг газеты «Сакартвело» («Грузия») – партию, объединившую сторонников федеративного принципа. Сталин осудил также позиции армянских социалистов, назвав их требования буржуазными, чуждыми подлинно классовой точке зрения[913].

Значит, с классовой точки зрения выступает сам Сталин, следуя за ходом мыслей Каутского и Розы Люксембург: «… „Национальный вопрос“ в разные времена служит различным интересам, принимает различные оттенки в зависимости от того, какой класс и когда выдвигает его». Описание Сталиным грузинского национализма почти слово в слово повторяет описание Розой Люксембург польского национализма, который она осуждает, говоря, что национальный вопрос сначала был выдвинут дворянством, выступившим с требованиями «феодально-монархического национализма», а затем буржуазией, неспособной добиться независимости.

«Наше экономическое развитие, – пишет Сталин, – постепенно прокладывает мост между передовыми кругами грузинской буржуазии и „Россией“, экономически и политически связывает эти круги с „Россией“ и тем самым расшатывает почву и без того расшатанного буржуазного национализма».

Теперь «на арену борьбы выступил новый класс, пролетариат», чтобы решить «новый „национальный вопрос“», который следует ставить на основе принципа пролетарского единства:

«Но для победы пролетариата необходимо объединение всех рабочих без различия национальности. Ясно, что разрушение национальных перегородок и тесное сплочение русских, грузинских, армянских, польских, еврейских и проч. пролетариев является необходимым условием победы российского пролетариата».

Но как свергнуть «злейшего врага российского пролетариата» – царизм, который одновременно «притесняет со всех сторон „чужие“ национальности»? Быть может, «разделиться на отдельные национальные партии и создать из них свободный союз»? Нет, наоборот: надо «пролетариев объединить в одну партию», учитывая, что «…до настоящего времени первейшим вопросом для нас был вопрос о том, в чем сходятся между собой пролетарии национальностей России, что общего между ними, – чтобы на почве этих общих интересов построить одну централизованную партию рабочих всей России». Налицо кардинальное расхождение между двумя линиями поведения: «Второстепенные для централиста „национальные различия“ становятся для федералиста фундаментом национальных партий».

Чтобы пролетариат был в состоянии решить национальный вопрос путем социалистической революции, требуется, по мнению Сталина, только одно предварительное условие – создание централизованной партии, как указывал Ленин в работе «Что делать?». Что касается всего остального, то Сталин повторяет Каутского, стремящегося сокрушить национальные барьеры, и комментирует партийную программу, обещавшую в 7-м пункте «полное равноправие всех граждан независимо от пола, религии, расы и национальности», обходя молчанием 9-й пункт, где говорится о праве на самоопределение. В 8-м пункте содержится требование о «праве населения получать образование на родном языке», и Сталин комментирует: «Язык – орудие развития и борьбы», «интересы российского пролетариата требуют, чтобы пролетарии национальностей России имели полное право пользоваться тем языком, на котором они могут более свободно получить образование». Высказываясь о тех, кто требует автономии, Сталин признает, что самоуправление, конечно, необходимо «для тех местностей, которые отличаются особыми бытовыми условиями и составом населения», но снова подчеркивает необходимость политического централизма в партии, ставящей себе цель руководить борьбой пролетариата всей России.

Хотя в высказываниях Сталина под покровом рассуждений о необходимости централизма в области классовой педагогики можно заметить сочетание грузинского национализма (вопрос о языке) с русским национализмом (вопрос о государстве), тем не менее у него мы еще не можем обнаружить никакой цельной концепции нации – столь не связаны между собой отдельные элементы его работы. На практике же это его выступление в печати привело к тому, что в 1905 году был запрещен прием в РСДРП армянских национальных организаций, а это в свою очередь только усилило оборонческие позиции и углубило специфическую особенность армянских организаций («обособленность») среди социалистических течений армянского пролетариата, который в то время был самым многочисленным на Кавказе.

•

Бунд со своей стороны еще упорнее настаивал на культурной автономии, считая, что революция 1905 года вызывает необходимость скорейшего уточнения программы по национальному вопросу. Это уточнение было сделано на Цюрихском съезде Бунда в октябре 1905 года путем включения в программу параграфа, предусматривавшего «национально-культурную автономию». Все связанные с культурой вопросы (об образовании и т.п.) должны были передаваться из ведения местных и областных органов власти узаконенным общенациональным, местным и центральным институтам, избираемым прямым, тайным и равным голосованием, в котором должны принимать участие все члены данной национальности.

Эта автономистская платформа была прокомментирована в изданной в Вильно в 1906 году брошюре Владимира Медема «Национальный вопрос и социал-демократия». Разъясняя бундовский проект решения национального вопроса, Медем ссылался на австрийские тексты и привел в приложении перевод выступления Каутского о положении национальностей на Кавказе. Автономистский путь решения национальной проблемы Медем оправдывал положением евреев в России, где процесс ассимиляции в отличие от того, что происходило на Западе, прервался. Именно угнетение евреев царским самодержавием создало «специфику условий жизни еврейского народа». Медем критиковал тех, кто полагает, будто «их задача заключается в обеспечении существования еврейской культуры» путем создания материальной базы посредством как проникновения сионизма, так и предоставления евреям обособленной территории в России. Он заявлял: «Мы не отвергаем национального характера культуры, мы отвергаем националистическую политику». Таким образом, Медем выступил за сохранение еврейской национальной культуры посредством проведения в жизнь мероприятий в сфере языка и образования, то есть такой практики, которая, по его мнению, полностью совместима с необходимостью унитарной борьбы пролетариата и чужда каким бы то ни было территориальным притязаниям. Несмотря на двусмысленность понятия «еврейский народ», Медему удалось дать в общих чертах анализ национальности с точки зрения культуры и подойти к такой впервые сформулированной дефиниции понятия нации: «Нация – это совокупность всех индивидов, принадлежащих к одной определенной культурно-исторической группе независимо от их географического распределения». Впоследствии Сталин почти слово в слово вывернет эту формулировку наизнанку.

Против этой попытки оторвать культуру от территориальной привязки, а национальность – от государства выступили члены Поалей-Цион («рабочие Сиона») – сионистской социалистической партии, оппонента Бунда, – и ее теоретик Бер Борухов. Речь идет о группах интеллигенции и рабочих, главным образом из прибалтийских общин или из эмиграции, которые соперничали с Бундом даже в сфере марксистской и социалистической аргументации, из-за чего внутри этих групп было немало разногласий. В 1904 году «территориалисты» приняли программу поселения евреев в России, отказавшись от сионизма в строгом смысле слова. В 1905 году «сеймисты» (от слова «сейм» – парламент) выступили с требованием создавать еврейские национальные парламенты по образцу юридической внетерриториальной схемы, предложенной Реннером, и тем самым из-за этой их государственно-институционной перспективы отмежевались от Бунда, программа которого носила сугубо культурный характер. Впоследствии «сеймисты» вошли в состав Социалистической еврейской революционной партии (СЕРП), основанной в 1906 году в Киеве. Так что Борухову пришлось бороться и против Бунда, и против этих диссидентов, когда он попытался найти марксистское объяснение необходимости переселения в Сион, смешав воедино две утопии: одну – о еврейском граде, другую – о граде социалистическом – и предложив перенести построение социализма в Сион. Таков, в частности, был смысл его статьи «Классовая борьба и национальный вопрос», опубликованной в декабре 1905 года и содержавшей аргументацию будущей программы («Наша платформа», 1906) партии еврейских трудящихся. Поскольку Борухова более всего занимал вопрос о том, где же в конце концов поселиться еврейскому народу, взгляды его, по сути, носят территориальный характер[914].

Еще одной отправной точкой в рассуждениях Борухову служил страстный национализм, что и понятно, если принять во внимание тогдашний разгул махрового антисемитизма. Осуждение Боруховом русского национализма привело его к изучению причин возникновения на почве национализма реакции (по его мнению, это вызывалось конкуренцией среди мелкой городской буржуазии), и таким путем он выявил место евреев на социальной лестнице и среди профессий, к которым они допускались. Условия экономической жизни евреев он установил, изучив аномалии их существования.

По сути, Борухов придерживался установок Каутского и Розы Люксембург, то есть экономической линии марксистской ортодоксии. Согласно этой линии, понятие нации сначала возникает у знати, затем усваивается буржуазией, прежде чем стать (так считал Каутский) или перестать быть (так считала Люксембург) источником антагонизма пролетариата и буржуазии, двух классов зрелого капитализма. Нормальный ход капиталистического развития ведет к пролетарской революции, необходимо только, чтобы ход этого развития был нормальным, но в отношении евреев, считал Борухов, увы, не был таким. Национализм – по мнению большинства последовательных марксистов того времени – становится патологическим, когда господство буржуазии клонится к закату, и с ним необходимо бороться. Однако Борухов полагал, что для преодоления еврейского национализма нужно прежде всего обеспечить нормальные условия, создав еврейскую нацию. Таким образом, нация как феномен предшествует социалистической революции, представляя собой «стратегическую базу классовой борьбы». Евреи в России, находясь в аномальных классовых условиях в результате собственной замкнутости или насильственного оттеснения на обочину, образуют, писал Борухов, своего рода народ-класс. Создание еврейской нации обеспечило бы развитие классов и появление антагонизма между ними. Национальный характер капиталистического развития оздоровил бы национальное сознание и позволил бы пролетариату выработать классовое сознание.

Итак, в экономическом марксизме Борухов нашел необходимые элементы для конструкции своей программы по национальному вопросу, но натолкнулся на два нерешенных вопроса: первый – о происхождении народа, так как ссылки на производственные отношения не дают на него ответа, и второй – об отсутствии национального сознания, так как для выработки его нет ничего, кроме классов. Вот почему Борухов одним из первых вскрыл марксистское противоречие в национальном вопросе, объясняющееся тем, что все свое внимание марксисты сосредоточили на других проблемах и это помешало им осознать роль коллективных факторов и в качестве способа общественных отношений, и в качестве общественного культурного и идеологического феномена. Борухов, конечно, не мог не заметить ряд особенностей, отличавших немецкий рабочий класс от английского, французского и т.д., равно как и от совокупности классов. В те же годы об этом недостатке марксизма писал и Жорес в «Социалистической истории Французской революции»:

«Концепция экономического материализма, объясняющая крупные события в истории посредством классовых отношений, – это прекрасный путеводитель… но он не исчерпывает всей исторической реальности… Сами же классы, как таковые, не обладают классовым сознанием».

Борухов также пытается уравновесить зависимость общества от производственных отношений с помощью иного фундаментального определения, по его мнению, тоже связанного с экономическим материализмом, то есть с условиями производства. Он отмечает два вида деления человечества: «по горизонтали», связанное с классами и производственными отношениями, и «по вертикали», связанное с национальными различиями в экономике.

«Относительно различные группы, на которые делится человечество в зависимости от условий производства, называются „обществом“, социально-экономическими организмами (племена, роды, народы, нации). Группы, на которые общество делится согласно особым отношениям, связанным со средствами производства, называются „классами“ (касты и т.д.)».

Вследствие этого «национальная проблема должна бы определяться как конфликт между развивающимися производительными силами и состоянием условий производства».

Эти терминологические и понятийные колебания, выходящие далеко за рамки различия двух основ, проявляются и в перечислении «экономических условий»: 1) физические, климатические, географические условия; 2) антропологическое состояние рас; 3) исторические условия, в свою очередь носящие двойственный характер: внутренние условия, присущие конкретной группе, и внешние, определяющие межгрупповые отношения. Подобная эклектическая точка зрения может иметь тенденции к географическому детерминизму, связанному с территориальными условиями, или же к биологическому эволюционизму (расы). Но Борухов настаивает, скорее, на различии исторических условий в свете экологического объяснения, что довольно близко к Марксовым формулировкам о различиях «исторической среды». Так и кажется, будто вполне «законный развод» между экономическим марксизмом и этнологией мешает Борухову пользоваться категориями социального воспроизводства и приводит к признанию причинности, которая кажется материалистической, а на самом деле идет от натурализма.

Прочно привязанный к своей теории двоякого определения (национального и классового), Борухов пытается разрешить конфликт классового сознания. Согласно классическому переходу от сознания в себе к сознанию для себя, он сравнивает два вида сознания:

«Общество, члены которого находились в одинаковых условиях производства, – это народ [в себе]. То же общество, на определенном этапе своего исторического развития переходящее к независимости, становится нацией [для себя]… Жизнь через посредство общественных производственных отношений способствует возникновению классового сознания и классового братства. В тех же производственных условиях жизнь приводит к обретению национального сознания и к чувству национального родства».

В условиях нормального экономического развития народ подходит к национальному сознанию, избегая националистических извращений, через столь же обычное формирование классового сознания, особенно пролетарского. «Необходимо отдавать себе отчет в том, что классовое сознание не может развиваться нормально до тех пор, пока остается нерешенным национальный вопрос, в какой бы форме он ни ставился». Борухов развивал этот принцип, основываясь на платформе 1906 года, вплоть до момента, когда вновь занялся изучением еврейского вопроса, что привело его к созданию исследования «Экономическое развитие еврейского народа» (1914). В дальнейшем он занимал различные позиции в национальном вопросе и разрабатывал его еще в 1917 году. Однако он остался одиночкой и даже не вошел в Поалей-Цион, превратившийся в 1907 году во всемирную организацию. И произошло это только потому, что он был среди первых, если не самым первым, кто попытался по-марксистски увязать сразу оба понятия: и понятие «класса», и понятие «общности», – не говоря уже о том, что нации он предрекал долгую, если не вечную, жизнь, тогда как марксисты считали ее переходной категорией.

В то время как Борухов, сконцентрировав внимание на проблеме еврейского народа и определении его территориальности, пришел к подчинению и даже смешению понятий национального государства и национальности, Каутский уже в своих ранних работах отмечал, что в Центральной Европе нация весьма полиморфна и способна выжить благодаря трансформациям. Он отличал национальности (выделяющиеся различием культуры, особенно языка) от нации, являющейся экономическим образованием и политической формой, связанной с государством капиталистического Запада и загнанной в рамки империй Центральной и Восточной Европы, которые должны быть реформированы с целью создания национальных федеральных государств. Каутский в своих указаниях все более подчеркивает эту сложность, когда кавказские социалисты просят его рассмотреть национальный вопрос в Российской империи, особенно в период революции 1905 года[915]. В своем ответе он вновь настаивает на федеральности, пользуясь случаем придать своей точке зрения более историческое обоснование:

«Нация – это не общность, данная природой – как предполагают теоретики расы, – а социальная совокупность, которая в различное время возникает из различных условий, принимает самые разнообразные формы и зависит от постоянного течения истории… Но каковы бы ни были различия между нациями, у них есть одна общая характеристика – это общность языка».

Каутский настойчиво защищает особое положение народностей «на Балканском полуострове, в Малой Азии, в Австрии» или же на Кавказе, где эти народности невозможно разделить территориально. «Отсюда и появляются национальные вопросы, непонятные для западного европейца и не разрешимые средствами Западной Европы».

Реально существующая проблема многих национальностей в дальнейшем усложняется миграцией в поисках работы, что создает резервную армию «еще необразованных пролетарских масс», которую тем более необходимо воспитывать в духе интернационализма. «Борющийся пролетариат прямо заинтересован в том, чтобы в его рядах воцарилась всеобщая международная солидарность». Эти замечания об иммиграции и заключение о целях пролетариата в дальнейшем будут подхвачены Сталиным, но для того, чтобы подчеркнуть необходимость единства и централизма партии. В 1913 году Сталин позаимствует у Каутского и объяснение последствий проникновения капитализма на Кавказ – что разрушало местную изоляцию, городские и общинные барьеры и вызывало необходимость национального объединения армян (как, впрочем, и поляков в других местах) в единую государственную организацию, – чтобы применить эти соображения по отношению к Грузии.

«И тогда, – замечает Каутский, – возникает необходимость демократической организации государства… которая одновременно должна быть национальной и демократической [и которая] при многонациональной структуре не может найти иного разрешения, кроме как федерация национальных государств».

Впрочем, именно революция разрешит национальный вопрос в России:

«Если на смену абсолютистской России придет Россия демократическая, требование независимости наций может быть удовлетворено, даже если они останутся в рамках Российской империи, при условии преобразования этой империи и превращения ее в федеральное государство – „Соединенные Штаты России“».

В 1915 году эту формулировку будут обсуждать Ленин и Троцкий, впоследствии она ляжет в основу советской конституции. Значение этого текста, переведенного на русский язык Медемом в 1906 году в приложении к его брошюре, не столько в практическом применении, которое он получит – прежде всего у Сталина, – сколько в том, что именно в 1905 году он как бы уравновесил соображения о национальности и о нации, дополнив культурно-политическую концепцию, которая уже вырисовывалась в противоречивых дискуссиях по еврейскому вопросу. Дискуссии о культурной автономии и поисках национальных путей пролетариата готовят почву для более широкого теоретического обоснования национально-культурной общности, которое предпринял Бауэр. Следует также подчеркнуть, что революция 1905 года прошла и через это.

9. Отто Бауэр и национально-культурное развитие

«Во всех государствах европейской культуры в центр всех дискуссий ставится позиция рабочей социал-демократической партии в отношении национального вопроса». Значение этого вопроса усиливает революция 1905 года, замечает Отто Бауэр, который, однако, не принимает во внимание последствий пробуждения народов Востока. Революция 1905 года укрепила воинствующих революционеров и их сторонников в ожидании революции. Если на Западе продолжался процесс интеграции и эволюции легальности в рабочем движении – как это видно из профсоюзного реформизма и ревизионистского кризиса партий, чьи успехи на выборах вроде бы открывали перспективы вхождения в правительство, – то на Востоке вновь возникает возможность революции. На Западе же только крайне левые интернационалисты ставили в повестку дня этот вопрос. В Центральной Европе и на Балканах, а особенно в России революция казалась неминуемой, разразится ли она из-за национальных распрей или из-за все более обостряющихся аграрных проблем, резко выявляя и подчеркивая различия между Российской империей и Австро-Венгрией также и в том, что касается национального вопроса.

Но в основе русской революции лежала русско-японская война и даже угроза возникновения мировой войны из-за столкновения великих держав в поисках союзников и из-за разгула агрессивного милитаризма. В этом смысле 1905 год был генеральной репетицией 1914-го. Воздействие национализма сильно сказывалось на рабочем движении. В 1911 году перед фактом распада единого профсоюза и раскола федеральной Социал-демократической партии Австрии Адлер комментирует: «Миф, согласно которому мы, социал-демократы, обладаем иммунитетом от национализма, окончательно развенчан». Это замечание прежде всего относится к Западу, где сторонники рабочего и революционного интернационализма начинают оставаться в меньшинстве. Хотя интернационализм каутскианского толка и интернационализм Жореса, призывая к солидарности наций, маскируют этот регресс, в действительности национализм проникает повсюду до такой степени, что в рабочем движении все дискуссии концентрируются вокруг патриотизма. До 1905 года все, кто открыто разжигал страсти вокруг национального вопроса, находились в абсолютном меньшинстве во II Интернационале, а те, кто открыто призывал к сохранению национального характера основных социалистических партий, исключая разногласия между ними, организационно не составляли большинства. После 1905 года национальный вопрос преобладает в двух аспектах: с одной стороны, он связан с проблемой национальностей и включением рабочего движения в движение национальное, а с другой – с победным шествием навязчивых идей националистического толка. Инверсия субъекта и объекта по сравнению с 1848 годом и «Манифестом Коммунистической партии» становится тотальной для рабочего движения.

В 1905 году возникает новый момент политического и идеологического обострения, что вынуждает партии и социалистическую науку определить свою позицию по национальному вопросу. Двойственный характер движения приводит теоретическую практику марксизма – в ходе ее разработки, – с одной стороны, к теории империализма, которая с некоторым опозданием вырастает из разоблачений милитаризма, с другой – к теории нации, к которой склоняется Бауэр, в то время как немало других теоретиков прилагают усилия к тому, чтобы увязать рабочее движение с национальной борьбой. Во всяком случае, не только национальный вопрос, но само понимание национальности и нации уже навсегда теряют в марксизме свою наивную простоту.

С юношеским пылом Бауэр стремится по-марксистски обосновать то, что можно назвать нацией. Он пишет толстую, более 500 страниц, книгу, отягощенную повторами еще не вполне сформировавшейся мысли, и публикует ее в Вене весной 1907 года. Книга называется «Национальный вопрос и социал-демократия»[916]. Сам Бауэр объясняет свою смелость тем, что он был воодушевлен ранним австромарксизмом, который, как позднее будет сказано, появился тогда благодаря неокантианской философии, а возможно, в связи с исключительно благоприятной интеллектуальной обстановкой в Вене тех лет. Для этого неокантианства характерна тенденция к психологическому пониманию коллективных явлений, и если, с одной стороны, оно приближается к социальной психологии сознательного и бессознательного, то, с другой – подталкивает Бауэра к тому, что впоследствии будет названо концепцией основной личности – конкретизацией в индивидууме наследственности и характерных черт социальных условий существования. Как в философии познания, неокантианство привлекает внимание молодых марксистов к рассмотрению интеллектуальной и культурной сфер, той надстройки, которую экономический марксизм тщетно пытался соединить с инфраструктурой. Молодежь «в старой Австрии, раздираемой национальными распрями, должна была понять, как следует применять марксистское понимание истории к сложным явлениям, отвергая любое схематическое и поверхностное применение марксистского метода».

Бауэр начал с некоторых теоретических принципов, как это явствует уже из последовательности глав его книги: 1) теория нации; 2) проблема национального государства, многонационального государства и автономии; 3) программа и тактика национальностей в социал-демократии Австро-Венгрии. «Основу книги, – замечает Бауэр в предисловии, написанном для переиздания 1924 года, – составляет попытка понять с помощью марксистской концепции изучения истории современные нации как общности характера, сформировавшейся благодаря общности судьбы». По сути, подобное определение представляет собой вывод из историко-психологических изысканий Бауэра. Именно поэтому его книга – фундаментальная для изучения исторических движений наций Центральной Европы путем анализа социальных и идеологических конфликтов.

Самое новое в книге Бауэра было изложено на страницах, посвященных социологии и социальной психологии. Здесь анализируется механизм межнациональных столкновений и расовой ненависти. Бауэр решительно порывает с прямолинейной концепцией марксистского эволюционизма, которой придерживалась Роза Люксембург; его книга – противостоит ее «Промышленному развитию Польши», где как раз отрицаются эти противоречия. Таким образом, он принимает во внимание национальное пробуждение «народов без истории» и констатирует инверсию, которая делает их революционными, исходя из анализа реальности и фактов примитивного сознания и вскрывая на примере Австро-Венгрии то, что позднее подтвердит история освобождения от колониального ига.

«Всегда и повсюду там, где народ поднимается против своих угнетателей, там, где силы господствующего класса общества противостоят национальной борьбе и где цель национальной политики соответствует разрушению господствующего режима, рабочий национален».

Поместив себя непосредственно в гущу «национальной борьбы», он рассматривает национальность для самой себя. Расовая ненависть, которая свирепствует в особенности среди мелкой буржуазии, переживающей конкуренцию и экономический кризис, распространяется и на производственные отношения и объясняется неравномерностью развития. Предваряя тезис о неравномерности обмена, Бауэр показывает, как различается реализация прибавочной стоимости в отсталых областях и областях развитого капитализма, в отношении рабочей силы и в смысле различий в стоимости. Но более важны для него социальные последствия миграции и место иммиграции в обществе, а не экономические процессы. Именно эмиграция порождает национальную проблему и переносит ее на политическую почву, внутрь самого рабочего класса, когда эмигранты сталкиваются с сегрегацией в кварталах гетто, отвергаемые превосходящими силами национализма. Социальные преобразования в Чехии и Моравии служат не просто фоном у Бауэра, а органически входят в его книгу, которая, таким образом, становится теоретическим документом, основанным на конкретном анализе, а не на идеологическом переложении классической капиталоцентристской схемы.

Возможно, именно изучение образа мыслей заставляет Бауэра настаивать на психологическом национальном характере своего тотализирующего определения. Национальность он рассматривает как социальную индивидуальность, как отличительный характер, зависящий от приобретенных черт и от воли, а лучше сказать, от опыта, формирующего личность. Но повторение психологической формулировки, естественно утомляющей читателя, сделано с целью отклонить какое бы то ни было расистское определение национального характера, который рассматривается с точки зрения психики и культуры и, таким образом, не связан с физиологическим наследием: «Именно различие культурных сообществ, несмотря на кровосмешения, строго разделяет нации». Впрочем, Бауэру настолько надоедает расистский лексикон, свойственный его времени, и он так стремится постичь духовную сущность понятия культурной общности, что в самокритичном предисловии 1924 года даже согласен принять то, что сам называет национальным фетишизмом. Психологический характер, эту национальную психику, которая приведет в замешательство Сталина, Бауэр соотносит с историей: «Нация – это то, что есть у нас исторического», или же: «Общность характера есть устоявшаяся история». В этом – итоговое значение всего, что есть материального и духовного в формуле «общность судьбы», которую лучше было бы перевести как «общая судьба»[917], как советовал Лео Валиани.

В отличие от ортодоксальных марксистов с их экономическим эволюционизмом, Бауэр постоянно стремится показать двойственность становления человечества, хотя в большой мере упрощает этапы этого становления в смысле времени. По Бауэру, начиная с того, что он считает примитивным коммунизмом – по крайней мере с сельских общин, так же как и с германских и славянских племен, от пастушеских племен до племен горцев, – в изменениях первоначального языка и обогащении устной культуры проявляется развитие способов объединения, и именно эти сообщества являются хранителями определенного типа производственных отношений и классовых различий; отсюда в равной степени возникает специфичность культуры, выражающаяся в языке и передающаяся через язык.

В изучении языковых групп и ответвлений Бауэр весьма близок к Энгельсу и ссылается на «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Устная культура народна, однако в ходе развития социальных классов она становится достоянием господствующих классов; письменность также становится впоследствии культурой привилегированных. Так, Бауэр, считает, что культура рыцарского периода была элитарной, тогда как у крестьян она оставалась ограниченной их диалектами. Благодаря такой привилегии, как школа, буржуазная культура становится селективной, и только социализм сможет обеспечить полное развитие национальных культур – действительно национальных благодаря их общностному характеру. «То, что составляет нацию, уже не кровное единство и единство культуры, а единство культуры господствующих классов». И именно такому национально-классовому этапу кладет конец социализм с помощью освоения культуры всеми.

Все это объясняет и дополняет последовательность способов производства и возникновения классовых противоречий в ходе преобразования коллективистских структур, придающих значение и жизненность народности. Бауэр также пытается увязать оба ключевых понятия, когда пишет: «На политическую власть, на ее нарушения, на смерть и возрождение нации влияет изменение форм труда и производственных отношений». Мировые отношения в собственном смысле «интернациональны», тогда как история плюралистична благодаря разделению культур, развившихся из коллективных общественных образований. Интернационализм, не основанный на признании национальных культур, – это лишь «утопический космополитизм».

Поскольку Бауэр рассматривает культуру в ее преемственности, он зачастую не обращает внимания на постоянный процесс разрушения и обновления, который он, впрочем, признает. Иногда кажется, что он склоняется к «культурализму» и недооценивает влияния капиталистического нивелирования культуры (в чем его упрекал Каутский) или же принижает классовые противоречия, что подчеркивали еще до Ленина интернационалисты Штрассер и Паннекук. Но, определяя нацию через культуру (Бауэр не говорит в этом смысле о национальности), он выделяет ее как часть государства. Именно в этом заключается актуальность проблемы нации по сравнению с проблемами национальностей, весьма нестабильных элементов системы политической организации Центральной Европы, и в этом состояло возрождение актуальности проблемы в тот момент перед лицом сопротивления в области культуры, оказывавшегося национальными меньшинствами и лингвистическими группами в Восточной Европе. У Бауэра – четкий подход к вопросу о культурных сообществах, являющихся наследием истории, представляющих национальную идеологию и ограничивающих политическую борьбу стремлением к государственности. Социализм, не принимающий во внимание эту национальную автономию, реставрирует государственный гнет и, таким образом, теряет свой демократический характер. Культурная автономия есть в то же время осуществление демократической политики.

Бауэр не дает определения нации как исторически сложившейся общности, поскольку считает это понятие априорно необъяснимым, но идет от генезиса общностных коллективных сообществ (и их современной политической реализации), то есть рассматривает их как исторически сложившиеся сообщества, реализующиеся через культуру. Его объяснение показывает нам связующие факторы: нация – это комплекс взаимосвязей. Становление общности отвергает любое атомистически-индивидуалистическое объяснение общества как только суммы индивидов. Поэтому Бауэр и критикует, встречая непонимание со стороны Каутского, либеральную концепцию гражданского общества, которое рассматривается как сумма граждан и в общем имеет тенденцию быть сведенным к нации. Со своей стороны – не без уступок некоторому социальному органицизму – он прибегает к принятому у немцев разделению (которое, в частности, взял на вооружение Фердинанд Тённис) между обществом и сообществом: коллективная ассоциация поддерживает чувство принадлежности, которое и составляет национальную идентичность.

Таким путем Бауэр отказывается от формулировок, в которых суммируются все критерии, используемые немарксистскими авторами, в частности от формулировок «итальянских социологов», цитируемых Ф.Й. Нейманом в работе «Народ и нация» («Volk und Nation»), опубликованной в Лейпциге в 1888 году, и критически использованных Бауэром.

«Здесь остается противопоставить нашей теории нации исследования тех авторов, которые установили определенное количество элементов, составляющих нацию (так считают из-за их совладения). Итальянские социологи считают такими элементами общность: 1) территории, 2) происхождения, 3) языка, 4) обычаев и традиций, 5) опыта и исторического прошлого, 6) законов и религии. Вполне очевидно, что эта теория объединяет целую серию характеристик, которые вовсе не следует смешивать в одну кучу, но которые можно понять, лишь когда они находятся во взаимозависимости. Абстрагируясь от предполагаемого первого элемента, то есть от общности территории, и от группы других элементов, мы подходим к пятому – общности истории».

Сталин пойдет противоположным путем, исходя из формулировки об «исторически сложившейся устойчивой общности», но не давая исторического объяснения способов объединения. Он просто выбирает характерные черты, выстраивает их одну за другой и объявляет их необходимыми признаками нации.

В конце книги Бауэр упоминает Реннера, однако бегло, несмотря на искажение его мыслей в русском переводе и критику со стороны большевиков. В действительности же расхождения между этими двумя австромарксистами весьма основательны. Реннер – юрист, и он стремится спасти австрийскую империю. Он не говорит или почти не говорит о нации, которая для него является попросту категорией естественного права. Еще меньше внимания уделяет он национальности, которую рассматривает как сообщество граждан. Для него национальный вопрос – это проблема, относящаяся к сфере государственного устройства, и в своих работах на эту тему, среди которых следует упомянуть «Борьбу национальностей в Австрии за государство» (1902), с помощью искусственных юридических конструкций он предлагает некоторые проекты реформы имперской конституции, предусматривающие определенные гарантии для национальных меньшинств. Он скорее формулирует теорию нации, а не национальности, и понимает ее как органическое целое, а Бауэр полемизирует против того, что ему кажется «атомизированным государством».

Бауэр переписывался с Каутским еще во время работы над своей книгой, a затем дискуссия между ними развернулась на страницах «Нойе цайт» и в австромарксистском журнале «Дер кампф». Она продолжалась и после войны, вплоть до написания Бауэром его предисловия к переизданию 1924 года, где он прямо признает влияние неокантианства и Туган-Барановского. Вскоре у них обнаруживаются расхождения и в вопросе о балканских национальностях, чьи выступления подтверждают тезисы Бауэра, хотя он и принимает идею федерации. Аннексия Австрией Боснии-Герцеговины в 1908 году вызвала сильное недовольство южных славян. Бауэр не доверял комбинациям государственного порядка и предвидел, что национальности не смогут не следовать своей судьбе. Каутский в это время вновь возвращался к старому проекту «малого интернационала» партий и федераций государств.

Тем не менее Каутский приветствовал Бауэра как «первого исследователя, который, в частности, подошел к национальному вопросу по-марксистски»; у Реннера он компетентно, но довольно недоброжелательно отмечал «лассальянскую точку зрения», свойственную юристу, рассуждающему о государстве, в то время как Бауэр – с его точки зрения – обладал «марксистским взглядом экономиста». Во всяком случае, критика Каутского обращена против концепции национального общества, которой, по его мнению, Бауэр приписывал слишком большой вес и жизнестойкость. Защищая собственное определение нации как «преходящих социальных отношений», он считал, что историческое значение нации выводится из политической организации и что только язык является культурной реальностью и обладает очень длительной жизненностью. Он, однако, не считал, что можно говорить об общности характера и не говорить об общности культуры. Даже национальность, определяемая с лингвистических позиций, – явление преходящее, тем более что у всех языков есть тенденция к унификации и лингвистической интернациональной задачи.

Бауэр отвечал, что в итоге все примерно сводится к проводимому им самим различию между обществом и сообществом, возвращаясь к классическому ограничению нации рамками политического общества, тяготеющего к государству. Взяв на вооружение элементы теории Каутского, Бауэр мог бы продемонстрировать, что эта национализация государства осуществляется через государственную школу и государственный язык, а также через национализм интеллигенции, выступающей в качестве государственной бюрократии. И он сожалел, что не мог продолжить работу в области социологии общественных формаций, которая явилась бы марксистским ответом на этот вопрос.

Таким образом, Бауэр отлично видел центральный пункт расхождений: не удовлетворенный различием между экономической базой и надстройкой, он стремился изучить коллективные формы, поддерживающие различие культур и идеологических представлений. Каутский же обращал внимание только на экономические формации, не дающие возможности социально-политического анализа. Вебер пришел позднее к тому же выводу, восстановив различие между обществом и сообществом и создав политическую социологию, которая в какой-то части отходила от марксизма. Еще один пункт расхождений с тем, кого Бауэр называл своим «почитаемым учителем», касался упрощения социальных отношений и сведения культуры к лингвистическим явлениям. Если его понятие культуры включало и функцию языка, то язык не мог рассматриваться как единственный посредник в социально-культурной наследственности. Реальные же разногласия начинались с того, какое значение придавалось национальной культуре. Бауэр считал, что социализм способствует ее развитию, а Каутский, опираясь на свою концепцию экономического эволюционизма, способствующего исчезновению национальностей и интернационализации культуры, принижал ее значение. Поскольку нация – что-то весьма преходящее, Каутский мечтал о крупных федеральных государствах, которые должны присоединиться к крупным национальным государствам Запада и Соединенным Штатам России, чтобы образовать Соединенные Штаты Мира.