Помоги проекту - поделись книгой:
Наследие первоначального марксизма по тому, чтó считают национальностью и нацией, таким образом, не являлось плодом добровольной и синтетической разработки этой проблемы – оно было прежде всего результатом установленной Марксом и Энгельсом связи европейского демократического национального движения, в частности движения в германской Европе, с «горизонтами 1848 года»[867]. Оно связано также с деятельностью Маркса и Энгельса в I Интернационале в поддержку дела ирландцев и поляков, обнажившего противоречия между национальным вопросом и национализмом внутри самого рабочего движения. Вклад Маркса и Энгельса в разработку этой проблемы и оставленные ими при ее анализе пробелы можно объяснить, отталкиваясь от их фундаментальной концепции развития капитализма, являющегося результатом всемирной истории и предпосылкой социализма; они были настолько поглощены разработкой этой концепции, что оставили незаконченным исследование национального вопроса. Тезис о национальном государстве, имплицитно принятый с самого начала, постепенно все больше утверждал себя и в конце концов стал базой для создания II Интернационала, состоявшего из партий, пользующихся признанием в рамках существующих государств. В этих условиях, когда едва ли не окончательно была закреплена организационная и стратегическая линия рабочего движения, Каутский стал первым, кто предпринял попытку придать стройность и последовательность марксистской теории современной национальности.
«…Победа английских пролетариев над английской буржуазией имеет решающее значение для победы всех угнетенных над их угнетателями» – таков вывод, сделанный Марксом в речи, произнесенной в Лондоне 29 ноября 1847 года по случаю годовщины польского восстания 1830 года[868]. То было время, когда писался «Манифест Коммунистической партии», время кануна «весны народов» 1848 года, и молодой марксизм, выступавший тогда от имени пролетариата несколько философски, попытался совместить рабочее движение, которое, несомненно, стояло на первом месте, с движением национальным.
Но Маркс и Энгельс были воодушевлены событиями в Польше и до такой степени разделяли накалившиеся демократические страсти с членами польских эмигрантских ассоциаций в Лондоне, Париже и Брюсселе, что в Кёльне Маркс, например, предпочел примкнуть к Демократической ассоциации, а не к коммунистическому союзу или партии. Итак, впервые Маркс и Энгельс соприкоснулись с национальным вопросом в момент воспевания ими классовой борьбы и в рамках немецкого демократического движения, возлагавшего надежды на «Великую Германию», пока не наступило разочарование из-за Франкфуртского парламента и не развеялись все иллюзии под ударами контрреволюционных репрессий. На страницах «Новой Рейнской газеты» Маркс и Энгельс формулировали свою позицию перед лицом национальных восстаний в Центральной Европе, выступая главным образом против вмешательства царской России, представлявшейся им последним жандармом Священного союза. Они высказывались в пользу восстановления Польши, сохранения Австрии в ущерб чехам, реставрации Венгрии в ущерб хорватам и даже заявляли о желательности исчезновения южнославянских национальностей, «которые история уже в течение столетий влечет за собой против их собственной воли» и которые «неизбежно должны быть контрреволюционными»[869]. Топ их выступлений становился крайне презрительным, когда они говорили о панславизме, который «по своей основной тенденции направлен против революционных элементов Австрии и потому… заведомо реакционен»[870].
Именно участие Маркса и Энгельса в событиях 1848 года лежало в основе предложения Энгельса делать различие между «историческими» нациями и народами «без истории», то есть не имеющими исторического опыта государственности и приговоренными историей к исчезновению, – говоря вообще, этим же объясняется и отрицательное отношение Маркса и Энгельса к национализму, хотя они и не порывают со своими демократическими обязательствами, взятыми, например, в отношении Польши[871].
Энгельс писал, что четко определившимися великими историческими нациями Европы, нациями, несомненно, «жизнеспособными», являются Франция, Испания, Скандинавия, Англия, Италия, Польша, Германия и Венгрия. Однако только первые четыре, как считал Энгельс, – уже сформировавшиеся национальные государства, а остальные заслуживают полного суверенитета; Германия и Италия должны снова найти для себя место, обеспеченное им прошлым, путем объединения, а Польша и Венгрия – два порабощенных народа – выстояли, несмотря на ассимиляцию, и, следовательно, способны вести независимое национальное существование. Другие же народы потеряли свою «политическую жизнеспособность». Таковы, например, чехи – умирающая национальность, которую следует отнести к нациям без истории, к народам, у которых никогда не было ни истории, ни необходимой энергии. Эти последние представляют собой «натуральные», крестьянские, варварские народы, какие-то остатки народов и этнографические экспонаты; таким народам, по примеру Окситании, включенной в состав Франции, поглощение их Германией или Венгрией даст в качестве компенсации «демократию».
Характерная черта, обесценивающая южнославянские и балканские народы, согласно статьям Энгельса в «Новой Рейнской газете», следующая: это народы, которые должны исчезнуть, так как они являются «
Отказ в будущем чехам включен в контекст самого сурового осуждения панславизма. Было признано, что объединение славян открыло бы путь русской гегемонии. Нападки были направлены на Бакунина, который на Пражском конгрессе в июне 1848 года говорил о славянах как о «рабах земли» и восхвалял естественное право национальностей на существование и на восстание, объявив любое национальное движение угнетенных справедливым делом. Однако полемика, которую развернул Энгельс, касалась всех поборников национальных движений, считавшихся контрреволюционными или способными привести к контрреволюции. Такая позиция вынудила Энгельса отмежеваться от всех национальных движений. Тридцать с лишним лет спустя он в письме Бернштейну признал: «Первоначально – поскольку все мы сперва прошли через либерализм или радикализм – мы оттуда переняли это сочувствие ко всем „угнетенным“ национальностям, и я помню, как много времени на изучение мне понадобилось, пока я отделался от этого – но зато уж основательно». Но далее, во имя интересов пролетариата, Энгельс в том же письме обнаружил постоянство оценок и выбора в том, что касалось революционной стратегии:
«Мы должны сообща бороться за освобождение западноевропейского пролетариата и этой цели подчинить все остальное. И какой бы интерес ни возбуждали балканские славяне и т.п., но если их освободительные стремления вступают в коллизию с интересами пролетариата, то мне до них совершенно нет дела. Эльзасцы тоже угнетены, и я буду рад, когда мы снова сбудем их с рук. Но если накануне явно надвигающейся революции они захотели бы спровоцировать войну между Францией и Германией, снова натравить друг на друга эти два народа и таким образом оттянуть революцию, то я сказал бы: „Остановитесь! Вы можете терпеть столько же, сколько и европейский пролетариат. Когда он освободится, и вы, само собой, станете свободными, а до тех пор мы не позволим вам становиться поперек дороги борющемуся пролетариату“. То же и со славянами»[873].
В результате поражения революций 1848 – 1849 годов как в Праге, Париже и Будапеште, так и в Кёльне и Франкфурте Маркс и Энгельс в своей политике отошли от идеи союзов с демократическими силами и стали подозрительно относиться к любому национальному движению независимо от того, где оно возникло – внутри великих наций или же в немецкоязычных землях. В «Обращении», направленном в марте 1850 года Союзу коммунистов с целью возродить его к жизни, содержался призыв к бдительности в отношении мелкобуржуазных демократов и к созданию рабочей партии, «возможно более организованной… и возможно более самостоятельной» во имя того, чтобы «сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что… по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев». Если Маркс и Энгельс отвергают национализм, то государство остается в силе как пролетарское государство; цель революции, по их мнению, заключалась теперь в том, чтобы не только построить в Германии «единую и нераздельную германскую республику», но и добиться в ее рамках «самой решительной централизации силы в руках государственной власти»[874].
Так выглядели первые наброски идеи о диктатуре пролетариата, которая должна была бы осуществиться в условиях сохранения государства по крайней мере в развитых капиталистических странах. Эта идея займет впоследствии центральное место, несмотря на критику социалистического государства лассальянского типа. Энгельс продолжил свою разработку этой идеи в работе «Революция и контрреволюция в Германии» (1852) на основе исторических изысканий по периоду возникновения немецкой нации в ходе крестьянской войны XVI века. На этом пути, оказавшемся плодотворным, но все же не лишенном влияния национализма, вероятно, идущим от немецкой историографии, Энгельс приблизился к этнологическим представлениям о национальности, хотя стержнем и этой его позиции осталось подчинение проблемы интересам революционной партии.
Позиция, занимаемая Марксом и Энгельсом в начале 50-х годов XIX века, не только показывает их отход от демократического движения, но и, быть может, объясняет, почему они поставили под сомнение самое будущее Польши, названной Энгельсом «une nation foutue» [пропащая нация, обреченная нация. –
Польский вопрос снова оказался причиной столкновения с Бакуниным. Основа аргументации Маркса и Энгельса осталась, однако, неизменной и подкреплялась тем же тезисом о народах без истории: по отношению к ним Маркс и Энгельс отказываются применять принцип национальностей, обычно используемый ими в связи с «великим вопросом о праве на национальное существование исторических народов», при этом они ставят вопрос, «что же такое панславизм, как не применение Россией в своих же интересах принципа национальностей к сербам, хорватам, русинам, словакам, чехам и другим остаткам былых славянских народов в Турции, Венгрии и Германии»[877].
Принцип восстановления независимости Польши был повторен в 1875 году с геополитической мотивировкой.
«Другой причиной симпатии рабочей партии к возрождению Польши является особенность ее географического, военно-стратегического и исторического положения. Раздел Польши – вот та цель, которая сковывает между собой три большие военные деспотии: Россию, Пруссию и Австрию. Лишь восстановление Польши может разорвать эту связь и тем самым смести величайшее препятствие, стоящее на пути к социальному освобождению европейских народов»[878].
Развитие экономики Энгельс использует в аргументации в поддержку польского дела и в 1892 году (на основе аналогичных аргументов пятью годами позже Роза Люксембург выступит с диаметрально противоположными выводами): «…Быстрое развитие польской промышленности, оставившей позади русскую, является в свою очередь новым доказательством неиссякаемой жизненной силы польского народа и новой гарантией его будущего национального возрождения»[879]. Таким образом, виталистическая концепция национального существования была сохранена и, быть может, даже усилена под воздействием дарвинизма. Однако двойственный политический детерминизм не претерпел изменений и по-прежнему зависит от будущего революции и от межгосударственных отношений. Впрочем, в том, что касается Польши, судя по всему, был намечен принцип необходимости национального освобождения как предварительного условия постольку, поскольку это освобождение обеспечивает развитие демократического движения в стране, считающейся «великой нацией», а также развитие рабочей революции в угнетающих странах, благодаря подрыву их консервативного деспотизма.
Правда, Маркс и Энгельс не смогли вывести понятие перехода к социальной революции от движения за национальное освобождение непосредственно из своей экономической доктрины или своей исторической концепции о всемирной миссии пролетариата. Хотя их относительно неизменная позиция в поддержку независимости Польши (и скрытым образом в поддержку немецкого единства, пусть даже и осуществляемого Бисмарком) и кажется нам сегодня близкой к национально-демократическому течению, но против такого представления говорят романтические порывы и разочарования, ставящие на одну доску все проявления нетерпимости к национальному угнетению. Немецкие демократы, космополиты по своей тенденции, выступили в силу своего интеллектуального воспитания в роли апостолов социалистической революции в «главных» капиталистических государствах. В этом корни противоречия, которое в связи как с ирландским вопросом, так и с деятельностью I Интернационала превратилось едва ли не в парадокс.
3. Ирландия как исключение и уроки I Интернационала
Участие Маркса и Энгельса в разработке линии и акций Международного товарищества рабочих, главным образом в лондонском Генеральном совете, часто свидетельствует о поддержке ими двух национальных вопросов, которые в качестве таковых считаются двумя единственно важными задачами рабочего движения, о чем Энгельс счел необходимым еще раз напомнить Каутскому в письме от 7 февраля 1882 года: «…
Однако с осени 1867 года на первый план выдвигается ирландский вопрос, считавшийся «ключом к решению английской проблемы и английским решением европейской проблемы». В этот вопрос Маркс и Энгельс оказались вовлеченными даже в личном плане, так как дочери Маркса помогали ирландским политзаключенным и поддержали их голодовку, а Энгельс – ввиду отношений с Лиззи Бернс. Маркс был склонен ставить скорее на практическую, чем на теоретическую почву проблему прямой связи между национальным и рабочим движениями, между национальным вопросом и социалистической революцией. В случае Польши необходимость «национального восстановления» выводилась прежде всего из демократического принципа, а развитие демократии считалось этапом на пути развития капитализма в такой же мере в Польше, как и в России, Австрии, Пруссии и Германии, политическую эволюцию которой блокировала реакционная ситуация. Считалось также, что решение польского вопроса привело бы в действие демократический процесс, обычно сопутствующий развитию экономического либерализма. Если бы такого рода движение в итоге привело к пролетарской революции, то между ними не было бы прямой причинной связи. Напротив, ирландский вопрос, как считали Маркс и Энгельс, ставит на повестку дня пролетарскую революцию.
Рабочее движение, или Интернационал, должно взять на себя решение этой национальной задачи не из демократических соображений, а именно потому, что от ее решения зависит сама его судьба. При этом, впрочем, учитывается, что ирландское национальное движение, сугубо националистическое фенианство в ответ на ужасный гнет, обрушивающийся на Ирландию, прибегает к терроризму, а английская армия, как всякая колониальная армия, может прибегнуть к репрессиям в отношении английского рабочего класса. Но это соображение рассматривалось как второстепенное, как считается второстепенным социальное и даже социалистическое значение этого движения, поскольку оно оценивается как выражение ирландского пауперизма. Правда, Маркс склонен приписывать фенианству социалистическую тенденцию, так сказать, «от противного», как движению, направленному против частной земельной собственности. Так, он писал Кугельману:
«Я все более и более прихожу к убеждению, – и теперь дело в том, чтобы вкоренить это убеждение в умы английского рабочего класса, – что он никогда не будет в состоянии сделать в самой Англии решительного шага вперед, пока не порвет окончательно с политикой господствующих классов в ирландском вопросе, пока он не только не станет действовать заодно с ирландцами, но и не возьмет на себя инициативу в деле упразднения основанной в 1801 г. унии и замены ее свободным союзом на федеративных началах. И такой политики английский пролетариат должен держаться не из сочувствия к ирландцам, а потому что она является необходимой с точки зрения его собственных интересов… Каждое народное движение в самой Англии парализуется разладом с ирландцами, которые и в самой Англии составляют очень значительную часть рабочего класса».
Кроме того, решение ирландского вопроса нанесло бы решающий удар по гегемонии земельной олигархии, имеющей свой «сильно укрепленный форпост» как раз в Ирландии:
«…Уничтожение земельной аристократии… произойдет там несравненно легче, чем здесь, потому что для Ирландии это не только чисто экономический вопрос, но в то же время и
Рассуждения Маркса, когда он подчеркивает значение классовых отношений и формирования сознания английских рабочих, связано с логикой капиталистического развития, как оно проанализировано в «Капитале», а также исходит из господствующего положения Англии в капиталистическом мире. В письме к Зигфриду Мейеру и Августу Фогту от 9 апреля 1870 года он писал:
«Англия, как метрополия капитала, как держава, до сих пор господствующая на мировом рынке, является пока самой важной страной для рабочей революции и к тому же
Несколько выше в том же письме подчеркнуто «самое важное»:
«Все промышленные и торговые центры Англии обладают в настоящее время рабочим классом, который
Возможности освобождения рабочего класса в Англии и во всем мире, возможности социалистической революции связаны, таким образом, с требованием того, чтобы английские рабочие приобрели классовое сознание. Это как раз то условие, которое не было выполнено, что и явилось одной из причин краха I Интернационала. Однако Маркс и Энгельс благодаря своему воинствующему энтузиазму долгое время сохраняли на это надежду.
Ирландский вопрос имел для Маркса и Энгельса такое исключительное значение также потому, что они впервые на этой основе вынесли на обсуждение вопрос о перспективах пролетарской революции, которую они считали возможной в скором будущем. Сами того не осознавая, они таким образом затронули один из главных узлов будущих событий: рабочая революция разразится не в сердцевине капиталистических государств, ибо рабочий класс в развитых странах будет интегрирован – точно так же, как это произошло в XIX веке в Англии, – в государство и, разделяя господствующий национализм, отдалится от революционного социализма. Речь идет не только о феномене рабочей аристократии, который был отмечен Энгельсом в предисловии 1891 года к «Положению рабочего класса в Англии» и к которому впоследствии возвращался Ленин, так как национальное отчуждение в данном случае касается всего рабочего класса Англии, а о замеченном уже тогда разрыве между реальным развитием рабочего движения, с одной стороны, и революционной теорией – с другой.
Однако ни Маркс, ни Энгельс не стали заниматься в дальнейшем проблемами, связанными с формированием классового сознания. Не оставляя ирландское дело, они тем не менее перестали считать его решающим, так как, по их мнению, революционный центр переместился в континентальную Европу. Необходимо также учитывать и то, что, хотя ирландский вопрос и был определен Марксом и Энгельсом как колониальный, идея о необходимости предварительного национального освобождения подавляемой нации все же не была распространена на заморские колонии. И хотя ужасы колониализма осуждались, колонизация, характеризующаяся бурной капиталистической экспансией, рассматривалась в рамках великого поступательного движения цивилизации[884]. Да, конечно, сопротивление колонизации тогда только начинало приобретать черты, характерные для национального движения. Это проявилось уже в восстании в Египте в 1882 году, возглавляемом полковником Араби, что, очевидно, ускользнуло от внимания Энгельса: именно в этот период в своих письмах он размышлял об обуржуазивании английского рабочего класса, как бы расширяя анализ ирландского вопроса, но о будущей независимости говорил прежде всего в отношении стран-колоний, а не в отношении колонизованных обществ, которые являются подлинно угнетаемыми нациями, если только за них не заступится пролетариат метрополий.
«Вы опрашиваете меня, – писал он Каутскому 12 сентября 1882 года, – что думают английские рабочие о колониальной политике? То же самое, что они думают о политике вообще: то же самое, что думают о ней буржуа. Здесь нет рабочей партии, есть только консервативная и либерально-радикальная, а рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке. По моему мнению, собственно колонии, то есть земли, занятые европейским населением, Канада, Кап, Австралия, все станут самостоятельными; напротив, только подчиненные земли, занятые туземцами, Индия, Алжир, голландские, португальские, испанские владения, пролетариату придется на время перенять и как можно быстрее привести к самостоятельности»[885].
Не забудем, однако, что Энгельс добавил следующее: «Победоносный пролетариат не может никакому чужому народу навязывать никакого осчастливления, не подрывая этим своей собственной победы». Итак, мы снова оказываемся перед логикой приоритета пролетарской революции, согласно которой решение национальных вопросов как второстепенных должно быть отложено на последующее время.
Противоречия, наметившиеся в связи с ирландским вопросом, быть может, помогут объяснить возвращение Маркса к диалектическому парадоксу при анализе, сделанном им после Парижской коммуны. Несмотря на все то, что можно было бы сказать после прочтения Маркса и его комментаторов, Коммуна была в основном национальным актом, а уж потом превратилась в рабочее дело, или, лучше сказать, Коммуна в основном ставила своей задачей обеспечение национальной обороны и с этой целью осуществляла народную власть, вдохновляясь интернационалистскими позициями рабочих. Этот демократический опыт был ограничен рамками города и не приобрел национального масштаба: в этом заключалась драма Коммуны, заметил Маркс; но, быть может, по данной причине Коммуна и оказалась одним из последних крупных проявлений городского коммунализма, по крайней мере в стране развитого капитализма. Во всяком случае, движение коммунаров шло на гребне великого патриотического порыва, и Коммуна представляется нам прежде всего высоким проявлением национального духа.
В «Воззваниях», составленных от имени Международного товарищества рабочих, и особенно в «Гражданской войне во Франции» Маркс смещает центр реальных событий и использует борьбу коммунаров, анализируемую им как взятие рабочими власти, в качестве предлога для развития своих взглядов на пролетарское государство:
«Единство нации подлежало не уничтожению, а, напротив, организации посредством коммунального устройства. Единство нации должно было стать действительностью посредством уничтожения той государственной власти, которая выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле эта государственная власть была лишь паразитическим наростом на теле нации… Коммунальное устройство вернуло бы общественному телу все те силы, которые до сих пор пожирал этот паразитический нарост, „государство“… Одним уже этим было бы двинуто вперед возрождение Франции… Она была, по сути дела, правительством рабочего класса… политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда».
Затем в «Гражданской войне во Франции» дается общая картина диктатуры пролетариата, образовавшейся в рамках одной страны и трансформирующей национальное государство, кладя конец национализму:
«Коммунальное устройство ошибочно считали попыткой заменить союзом мелких государств, о чем мечтали Монтескьё и жирондисты, то единство, которое – у крупных наций, – хотя и создано было первоначально политическим насилием, стало теперь могущественным фактором общественного производства»[886].
Парадокс пролетарского государства состоит в том, что оно является национальным вне рамок национальности или нации, а также не имеет никакого налета национализма, поскольку пролетариат, согласно формулировке, близкой к философскому парению периода 1845 – 1848 годов, отразившемуся в «Манифесте Коммунистической партии», будет «лишен отечества». В этом сердцевина противоречивости марксизма по национальному вопросу: не имея никакой теории нации, марксизм вынужден признать национальное государство, пусть для того лишь, чтобы возвратить государство гражданскому обществу, выводя его из лишения рабочего класса отечества посредством классового сознания.
Точности ради следовало бы заметить, что в эпоху I Интернационала рабочий класс еще не «обрел отечество», ибо он еще только складывался в индустриальных капиталистических странах в результате ухода крестьян из деревень, широчайших региональных миграций, а также вследствие своей еще тесной связи не столько с ремесленным производством, сколько с физическим трудом и профессиональными навыками. В состав рабочих обществ, групп, секций и федераций I Интернационала входили именно трудящиеся-космополиты, кочевавшие из одной страны в другую, и ремесленники – портные, сапожники, лудильщики и т.п., – более многочисленные, чем промышленные рабочие (исключением были рабочие крупных корпоративных федераций): Интернационал по веским соображениям держался отнюдь не на национальной основе.
Именно английский рабочий класс был тем первым рабочим классом, который «обрел отечество», то есть подвергся последовательной общей интеграции в
И вот уже в речи, произнесенной в Амстердаме, сразу после Гаагского конгресса, состоявшегося в сентябре 1872 года, Маркс признал необходимость учитывать национальные условия[887]: деятельность международного рабочего движения должна была теперь осуществляться в рамках национальных государств. Такой урок вытекает из конца I Интернационала.
4. «Капиталоцентризм» и незавершенность исследования национальности
Оставим в стороне позиции, продиктованные конъюнктурными соображениями, но все же характеризующиеся значительным постоянством проводимой линии и мотивировок, и рассмотрим теперь мысль Маркса и Энгельса с точки зрения разработанной ими общей концепции развития капитализма: всем странам уготована судьба подчиниться закону этого развития и его закономерностям при переходе через капиталистическую стадию, известную как важнейшая фаза на пути прогресса цивилизации, дающая возможность преодолеть узость национальных барьеров, кладя конец варварству крестьянских наций, первобытному разбою и кочевой жизни, дикому состоянию «естественных» наций. В этом смысле термин «нация», имеющий небольшое значение, употребляется Марксом и Энгельсом почти исключительно как показатель разнообразия народов[888]. Что касается феодальных перегородок, патриархальных связей, то создание мирового рынка и развитие свободного обмена сокрушат национальные границы; капитализм подготовляет исчезновение наций. «Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными», – утверждается в «Манифесте Коммунистической партии»[889].
Мало того, что Маркс весь свой анализ сосредоточил на торговом капитализме, который в Англии превратился в промышленный, в экспликативном аппарате «Капитала» также наблюдается тенденция увязать всю историю, сегодняшнюю и вчерашнюю, с этим типом капиталистических отношений. И дело не столько в европоцентризме – ибо Маркс признает смещение центра тяжести капитализма, вызывающее одновременное смещение революционного центра в направлении Германии и, возможно, в XX веке в направлении Соединенных Штатов и России, – сколько в капиталоцентризме, к которому сводится все развитие человечества. Способы производства сменяют один другой как «прогрессивные эпохи экономической общественной формации», а «буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства… Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества»[890]. Данная перспектива революционной цели и его исторический агент – организация рабочего класса – в конечном счете и оправдывают конъюнктурный выбор того или иного национального дела. Выходит, напрасный труд противостоять шествию материальной силы – историческому материализму капитала; выходит, защищать специфику старых деревенских общин, отставших в своем развитии народов, варварских национальностей, являющихся обломками цивилизаторских демиургов, означало бы согрешить против истории и научных законов.
Именно такого рода примыкание марксизма к односторонним представлениям о прогрессе и связывает его с научным эволюционизмом XIX века до такой степени, что заставляет думать о своего рода дарвинистском отборе народов. Настойчивость, с какой Энгельс переносит экономические законы на законы природы и связывает историческую диалектику с диалектикой природы, делает такую параллель еще более очевидной.
Все это, однако, не означает, что в этих основополагающих текстах марксизма – несмотря на неопределенность словаря – отсутствует различие между национальностью и нацией: в этих текстах есть даже исследование национальности. Одно только примечательно: не это мы находим за рамками работ, посвященных экономике, и за рамками обобщающих статей Энгельса, излагающих суть учения, и даже – главным образом – его публицистических выступлений, посвященных национальному вопросу и международным событиям. Нация восходит к современному обществу капиталистического государства, национальности же связаны с длительным периодом прошлых дифференциаций и объединения населения в народы. Конечно, общинные формы и история великих наций – на первом этапе развития исторической мысли Маркса – расставлены вдоль магистрального пути, который от азиатского способа производства, если не от первобытного коммунизма, ведет к античному способу производства, затем к рабовладельческому, феодальному и к западному капиталистическому способу производства. Причем этот путь ведет в той последовательности, которую не может не напомнить нам движение идеи Гегеля – от Китая к Персии, Египту, Греции, Риму и т.д., через германские нашествия, к Священной Римской империи и современным монархиям Запада, наконец, к государствам буржуазной революции, освещенным взрывом Французской революции. Но вся эта прямолинейная схема очень скоро полностью разрушится в ходе исследований Маркса и Энгельса. Ведь уже и период написания «Капитала» Маркс изучал «формы, предшествующие капиталистическому способу производства», как об этом стало известно почти столетие спустя после опубликования «Экономических рукописей 1857 – 1859 годов». Сельские общины рассматриваются как коллективные социальные образования, которые не связаны с одной лишь классовой структурой, не сводятся к производственным отношениям, различаются между собой этнически. В то же время они служили подпоркой социальной эволюции, завершающейся или не завершающейся в национальном плане, и их можно иногда обнаружить в составе наций (например, в Шотландии) или же проследить их исчезновение (в Германии) либо сохранение (в России).
Позднее внимание Маркса и Энгельса привлекла проблема родственных связей и отношений, о чем свидетельствуют «Этнологические тетради» Маркса, недавно изданные Л. Крадером, и «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса (1884). В итоге работа над «Капиталом» так и не была доведена до конца: в целях уточнения природы земельной ренты Маркс с головой ушел в длительные исследования организации сельских общин и докапиталистических форм, положив начало изучению социальной истории, идущей гораздо дальше схем экономического производства и воспроизводства. Общинные реальности сельских и этнических общин привели к глубокому изменению самих представлений о прошлом, что нашло отражение в многомерной истории, очерченной Марксом в набросках письма к Вере Засулич от 1881 года[891]. Выписки из книги русского ученого Максима Ковалевского о коллективной земельной собственности – в книге, полученной Марксом из Москвы сразу же после ее публикации в 1879 году, – свидетельствуют о расширении сферы исторического исследования за счет множественности перспектив[892].
Можно только сожалеть о том, что если о «молодом Марксе» существует обширная литература, то его последние размышления до сих пор не подвергнуты такому же изучению. На заключительном этапе исследований Маркса фоном для проведения различий между той или иной «исторической средой» становится дифференциация по коллективному признаку, хотя эта догадка приводит обычно лишь к классическому противопоставлению Востока Западу. И все-таки здесь начинает прослеживаться различие между моделью наций «Запада, развившихся полностью буржуазным путем», и национальной формацией, которая будет иной на Балканах, в Центральной или Восточной Европе. Так, когда Каутский опросил Энгельса, как он представляет себе национальную судьбу южных славян и какую позицию следовало бы занять социалистам, Энгельс затруднился ответить, ибо эти национальные движения находятся «вне нашей культурной среды» (см. письмо от 11 мая 1882 года), что, однако, не помешало Энгельсу перейти затем к поспешным выводам относительно международной политики.
Помимо такого рода политических высказываний, исследование проблемы национальности продолжалось. Энгельс, больше погруженный в свою великую работу, чем Маркс, расширил сферу исследования национальности благодаря изучению лингвистических племенных стволов, миграции народов, общинных структур, основанных на родственных связях, организации деревни и наконец признал, что исторически существуют способы общественных отношений, непосредственно не принадлежащие к производственным отношениям и тем не менее лежащие в основе общественного воспроизводства. Это такие коллективные формы, которые могут стать национальной базой в ходе собственной трансформации и благодаря своей возможности ассимилирования, а также долговечности культуры.
Что касается Польши и многонациональной ситуации в Восточной и Центральной Европе, то Энгельс весьма быстро заметил наличие движения населения, а также изменение языковых и территориальных границ на протяжении «исторического развития последних двух тысячелетий». Многонациональный состав государств, а значит, и современных национальных государств, объясняется именно этими факторами: «В Европе не существует такой страны, которая бы не состояла из различных национальностей, находящихся под властью одного правительства… И по всей вероятности, так будет всегда».
Энгельс, работая над своей незавершенной «Историей Ирландии» (1869 – 1870), особенно углубил изучение этнической ассимиляции и сохранения специфики национальной культуры независимо от изменений в словаре и от привычного для той эпохи языка науки, использовавшего расистскую терминологию. Он полагал, что ирландский национальный характер определяется благодаря именно этому двойному движению – амальгамированию и дифференцированию:
«Если бы эта ассимиляция[893] удалась, то ход ее следовало бы целиком отнести к области истории. Он подлежал бы ее приговору, но возврат к прошлому был бы уже невозможен. Но если, после семивековой борьбы, ассимиляция
Энгельс занялся изучением народной культуры, легенд и песен, литературной культуры духовенства с целью обнаружить, «несмотря на все примеси германской крови», ирландский национальный характер.
Объясняя формирование нации, Энгельс далее подчеркивает решающее значение колониального положения страны, которое изменило ход ирландской истории: несмотря на языковое и культурное угнетение, накладывающееся на аграрную колонизацию, национальность не исчезает, напротив, социальная оппозиция препятствует ассимиляции, и сопротивление превращается в национальное движение. Ирландия должна стать нацией, порвав с колониальным господством. Необходимо отметить исключительный характер анализа ирландского вопроса как вопроса колониального: ведь аналогичный анализ не распространялся на страны, находившиеся в то время на положении колоний. И все-таки этот подход Энгельса предвосхищает представления о национально-освободительных движениях, пусть даже он касался лишь их отношения к британской метрополии, которая по-прежнему считалась очагом рабочей революции в капиталистическом мире.
Наибольшим достижением исследований Энгельса по национальному вопросу – по крайней мере в том, что касается публично изложенных взглядов, так как работать в этом направлении Энгельс не прекращал и в дальнейшем, – можно считать предисловие к «Происхождению семьи, частной собственности и государства», где содержится признание основополагающей функции общественного воспроизводства, то есть чередования поколений людей, составляющих коллективные общественные формации, воспроизводства такого рода, которое нельзя оторвать от экономического производства и воспроизводства, но нельзя и отождествлять с ними.
Энгельс писал:
«Согласно материалистическому пониманию, определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны – производство средств к жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой – производство самого человека, продолжение рода. Общественные порядки, при которых живут люди определенной исторической эпохи и определенной страны, обусловливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны – труда, с другой – семьи»[895].
Следует подчеркнуть, что сведение марксизма к простой «природе» отношений и способов экономического производства – этот ортодоксальный взгляд в дальнейшем приведет к выстраиванию в шеренгу механических чередований способов производства, к «капиталоцентризму», ставшему господствующим взглядом в ходе развития социализма как идеологии, или как «сознания», европейского рабочего движения, – повлекло за собой утрату в марксистской теории возможности решить проблему, сопоставляя нацию и классы посредством исторического объяснения, ведущего к пониманию общества через экономический анализ классовых отношений, неявно существующих до капитализма, и через осмысление самого воспроизводства общества как общинного комплекса – начиная семьей и кончая народом, – а также как исторического сообщества, претерпевающего постоянные преобразования в своих внутриэкономических отношениях и в ходе непрерывного процесса культурной ассимиляции и диссимиляции, на котором базируется национальность. Утрате такой возможности, несомненно, способствовали сама действенность марксизма в борьбе трудящихся масс и его относительное укоренение в рабочем движении и в среде работников умственного труда. Эта утрата и привела к известному сведению марксизма к экономизму, тем более что оставшиеся незавершенными исследования Маркса и Энгельса и поднятые ими историцистские вопросы долгое время оставались неизвестными – никто не видел ни текстов, ни черновиков рукописей. Марксизм II Интернационала взял на вооружение только «Манифест Коммунистической партии» и «Капитал», в основном первый том, в меньшей степени – второй, вышедший в 1885 году, и еще меньше – третий, опубликованный в 1894 году, хотя именно третий том возвращается к проблеме генезиса капитализма, хотя здесь анализ общества и не доведен до конца. Так образовался разрыв между этнологией и тем, что призвано было стать марксистской традицией, то есть комментирование работ классиков об экономике, их полемических произведений, посвященных политическим вопросам, а также исследований материализма. По этой же причине в конце концов упор стали делать на принцип национального государства, тем более что социалистические партии, и в первую очередь немецкая социал-демократия, сформировались как национальные партии, объединенные во II Интернационале.
5. Национальный этатизм и его первая теоретическая разработка у Каутского
На основе опыта, приобретенного в связи с национальным вопросом, а также благодаря размышлениям Маркса и Энгельса о национальности наметился путь, который, с одной стороны, подавал народам «без истории» больше надежд на будущее, а с другой – привносил известную рационализацию во взгляды на место, занимаемое национальным государством в истории, и на его все большее утверждение, хотя и без терминологического пояснения. Трудно сказать что-то большее, не обращаясь к источникам и вне контекста. Правомерность национальности и многонациональной реальности стала признаваться более широко, но политические судьбы национальностей по-прежнему подчинялись революционным интересам. Когда Энгельс в письме к Бернштейну от 9 октября 1886 года излагал свою точку зрения на балканский кризис, он был настроен в пользу национальных движений южных славян только в том случае, если они находились в оппозиции к России. Если же они вдруг восстали бы против Оттоманской империи, то это движение следовало бы считать контрреволюционным, так как оно создало бы возможность для экспансии царизма. Впрочем, естественно, если бы Россия перестала быть реакционной державой, то есть там произошла бы демократическая революция, то южные славяне могли бы самостоятельно развиться[896]. Наряду с этим Энгельс в 1890 году допускает, что сохранение Австрийской империи оправданно постольку, поскольку она представляет собой преграду на пути продвижения русских к Константинополю; если бы империи исчезли, то национальности были бы свободными:
«Мадьяры, румыны, сербы, болгары, арнауты, греки и турки получат, наконец, возможность уладить без иностранного вмешательства взаимные споры, произвести размежевание своих национальных территорий, устроить свои внутренние дела по собственному усмотрению. Тогда сразу обнаружится, что главным препятствием к автономии и свободному объединению народов и обломков различных народностей на территории между Карпатами и Эгейским морем был все тот же царизм, который использовал мнимое освобождение этих народов для маскировки своих планов мирового господства»[897].
Логика рассуждений Энгельса не изменилась, однако проводимое различие между историческими нациями и народами без истории исчезло, и, следовательно, демократическая революция могла теперь вылиться в освобождение национальностей.
В то же время Энгельса начинает беспокоить проблема национализма. Когда речь идет о «подлинной» угнетаемой или даже разделенной национальности вроде Польши, тогда это – законное явление, тем более что, становясь навязчивой идеей, оно уводит в сторону от классовой борьбы. Касаясь той же Польши, Маркс, по словам Энгельса, говорил: «Пока жизнеспособный народ скован чужеземным захватчиком, но по необходимости направляет все свои силы, все свои стремления, всю свою энергию против внешнего врага; и пока его внутренняя жизнь остается таким образом парализованной, он не в состоянии бороться за социальное освобождение»[898]. Энгельс же теперь опасался, что пролетариат не в состоянии идти против течения. Так, в 1882 году он писал Бебелю:
«Европейскую войну я считал бы несчастьем; на этот раз дело приняло бы чрезвычайно серьезный характер, война на долгие годы разожгла бы повсюду шовинизм, так как каждый народ боролся бы за свое существование. Вся работа русских революционеров, которые уже находятся накануне победы, оказалась бы бесполезной, пошла бы насмарку; нашу партию в Германии сразу же захлестнул и расколол бы поток шовинизма, и то же самое произошло бы во Франции»[899].
В 1891 году в статье, появившейся в «Нойе цайт», Энгельс бьет тревогу в связи с опасностью возникновения войны между Германией, с одной стороны, и Францией и Россией – с другой. Германия, по его мнению, будет бороться за существование, но то же случится и с социал-демократической партией, которая должна будет защищаться до последнего человека. Его утверждения впоследствии были использованы немецкими социал-демократами в 1914 году для оправдания своей поддержки национальному делу и голосования за военные кредиты. Раз судьбы революции в Германии связаны с ростом социал-демократии, то разве не необходимо попытаться спасти партию любой ценой[900]. По мнению социал-демократов, решающим фактором в революционной ситуации было соотношение силы между государствами, причем государственная мощь только усиливала революционный эффект; развитие государства, полагали они, расширяло также возможности пролетариата.
Национальная модель, модель развитого капитализма и буржуазной демократии, – это, следовательно, и есть то государство-нация, какое виделось Энгельсу. Если национальное государство – нормальная форма организации господствующей буржуазии, то «без установления независимости и единства каждой отдельной нации невозможно ни интернациональное объединение пролетариата, ни мирное и сознательное сотрудничество этих наций для достижения общих целей». Подводя своеобразный итог развитию европейских стран после 1848 года, Энгельс подчеркивал:
«Но ни в какой стране господство буржуазии невозможно без национальной независимости. Поэтому революция 1848 г. должна была привести к единству и независимости тех наций, которые до того времени их не имели: Италии, Германии, Венгрии. Очередь теперь за Польшей»[901].
По этой причине первоочередной задачей рабочего движения должно было стать создание «мощных национальных организаций».
В конечном счете для марксизма нет разницы между государством-нацией и тем, что Маркс называет обобщенно «современным обществом», то есть «капиталистическое общество, которое существует во всех цивилизованных странах, более или менее свободное от примеси средневековья, более или менее видоизмененное особенностями исторического развития каждой страны, более или менее развитое»[902]. Уже сформировавшаяся или потенциальная нация (например, Польша) – это та сфера, в которой развивается классовая борьба, то есть прежде всего осуществляются господство буржуазии и, следовательно, завоевание рабочими политического руководства. В Европе 1848 года буржуазия предприняла попытку прийти к власти в Италии, Германии, Австрии и Венгрии; контрреволюция остановила ее движение, и буржуазия разных стран должна была снова добиваться национального единства. По завершении этого начинания благодаря завоеванию власти в национальном масштабе рабочим классом начнется социалистическая революция.
Не удивительно, что сотрудничавший с Энгельсом молодой Карл Каутский, который в 1883 году был одним из основателей теоретического журнала немецкой социал-демократии «Нойе цайт», попытался систематизировать наследие марксизма и дать первую синтетическую формулировку того, что он называл «современной национальностью». В силу своего происхождения и воспитания Каутский остро осознавал национальный вопрос, или, лучше оказать, проблему национальностей, в Австро-Венгерской империи и – в более широком плане – в Центральной, Восточной Европе и на Балканах. Когда в 1887 году Каутский начал писать свою статью в «Нойе цайт», у него еще были свежи впечатления от поездки в Лондон, где он сопоставлял, в частности по ирландскому вопросу, свои идеи с мыслями Энгельса. Поэтому можно сказать, что благодаря соединению тех и других он был в состоянии систематизировать учение марксизма по национальному вопросу. Каутский воспринял и дополнил марксистское объяснение формирования нации: ее генезис в условиях восходящего капитализма, начиная с торгового капитализма итальянских и немецких городов в XV веке; ее распространение при неравномерном развитии капитализма, вызывающее фазы спада и отливов в Центральной Европе и Средиземноморье и периоды быстрого продвижения в атлантической Европе; ее кризис под воздействием свободного обмена и даже ее неизбежное исчезновение. «Классическая форма современного государства – это национальное государство», – утверждал Каутский. Но это законное оправдание существования национального государства вызвало как следствие необходимость признать национальный вопрос: «Сегодня нет ни одного чисто национального государства, которое было бы в состоянии полностью включить в себя нацию и которое не включало бы в себя целиком или частично другие нации. Формирование национальных государств и формирование самих наций еще не завершено». Таким образом, в отличие от былых наблюдений Маркса и Энгельса, относивших национальности к прошлому, Каутский считает, что они существуют для себя и принадлежат настоящему. Если он и осуждает панславизм, то только потому, что он «несовместим с подлинной национальной жизнью каждого славянского народа». Можно было бы сказать, что его австрийский опыт подсказывает ему то, что нам представляется постоянной практикой в тех случаях, когда речь идет о поиске решений, призванных примирить государственную организацию жизни с национальным вопросом. Коль скоро капитализм развивается регионально, полагает Каутский, то национальный антагонизм обостряется, равновесие разрушено, и необходимо найти новую национальную организацию политической жизни общества.
Национальную зрелость, являющуюся, следовательно, результатом развития капитализма, Каутский определяет как социальное расширение: если классы крестьян и мелких буржуа подвергаются угрозе, то усиливаются собственно капиталистические классы. В ходе этого преобразовательного движения всякий регресс на пути национального развития подвергает опасности общество в целом, и – что еще хуже – в случае покорения или расчленения нации «страдает весь народ». На протяжении столетий идет борьба, вызываемая стремлением к единству и национальной независимости: «Национальное чувство, таким образом, является движущей силой, действующей самостоятельно, вне связи с экономическим развитием, а в некоторых случаях становится даже препятствием для такого развития».
Однако более самобытный, чем определение значения национального чувства, вклад Каутского в разработку национального вопроса заключается, вероятно, в осмыслении функции интеллигентов в национальной сфере – тех, кого он называет «умственным пролетариатом», то есть тех, для кого образование – единственный капитал, с помощью которого они могут вырваться из крестьянской или мелкобуржуазной среды, тех, чье социальное будущее зависит от создания новых рабочих мест, что возможно благодаря расширению деятельности государства[903]. Это тот социальный слой, который в конце концов становится носителем национальных требований, так как национальная независимость дает этим интеллигентам возможность продвигаться вверх по социальной лестнице. Этот слой готов даже ринуться в колониальную политику и согласиться с изгнанием с государственной службы ненациональных элементов. Но надежда на доступ к государственной службе в рамках национального государства может и не оправдаться, если развитие капитализма пойдет ускоренными темпами. Поэтому, полагает Каутский, чешское национальное движение действительно обречено на провал, так как должно победить более широкое движение.
Такой подход к проблеме привлекает внимание к силе национализма, к его особой социальной базе, которую в то время составляли мелкая буржуазия и те, кто выполнял ее функции в государственном аппарате, к связанным с национализмом чаяниям и его способности идеологически мобилизовать угнетаемые нации. И хотя вопреки ожиданиям Каутского чешское национальное движение не потерпело провала и даже добилось создания нового государства, его толкование проблемы, как показывает сегодня опыт приобретения независимости колониальными странами, сохраняет свое значение: «пролетарская интеллигенция» прибирает к рукам новое государство, или, попросту, старое колониальное государство, узаконивая национализм в ущерб оказавшимся в меньшинстве национальностям или вообще отказывая им в праве на существование, а также в ущерб соседним соперничающим государствам, – и снова национальный этатизм одерживает триумф.
Все же Каутский считает, что будущее принадлежит не этим движениям. Подобно Марксу и Энгельсу, он питает иллюзии в отношении интернационализма свободной конкуренции:
«Внутренний рынок теряет свое значение по сравнению с внешним рынком по мере того, как растет экономическая зависимость каждой из современных наций от заграницы».
Территориально рынок становится слишком узким, языковые границы рушатся. Появляются мечты об универсальном языке – «волапюке». Нация уже сейчас переживает кризис. Прибегая к помощи протекционизма, чтобы справиться с перепроизводством, впадая в шовинизм, буржуазия становится реакционной. Теперь дело за пролетариатом – он должен разрушить национальные рамки, довести до конца работу капитала:
«По мере развития современного способа производства и углубления интернациональной солидарности трудящихся национальная солидарность между рабочими и капиталистами одной и той же нации уменьшается».
Но ведь теперь уже нельзя сказать, что пролетарский интернационализм «не знает границ», как говорилось в «Манифесте Коммунистической партии»; даже пролетариат проходит фазу «обретения отечества». Каутский вскрывает новое противоречие между рабочим движением и марксизмом, ибо сам рабочий класс становится национальным и в свою очередь приносит жертву национализму:
«Конечно, антагонизм между буржуазией и пролетариатом не перестает расти, но в то же время пролетариат все более становится ядром нации благодаря своей численности, интеллигентности и энергии; интересы пролетариата и интересы нации совпадают во все возрастающей степени. Враждебная по отношению к нации политика была бы, следовательно, самоубийственной для пролетариата».
В заключение Каутский делает попытку совместить пролетарский интернационализм, имеющий тенденцию к благопристойной утопии, с солидарностью наций, стремящихся к социализму. Революция подведет итоги национальным государствам:
«Задача этого столетия состоит в том, чтобы открыть путь такому развитию посредством ликвидации экономических антагонизмов, которые, с одной стороны, отделяют нации одну от другой, а с другой – в возрастающей степени раздирают сами нации изнутри. Задача заключается также и в том, чтобы установить единство международной жизни одновременно с единством жизни национальной».
Таков идеал мира между народами, который пытались противопоставить националистическому озлоблению деруледов, катковых и «Кёльнише цайтунг», то есть тому, что в то время повсеместно именовалось патриотизмом, выражавшимся даже в милитаристской форме.
Несмотря на свою прямую преемственную связь с первоначальным марксизмом, и в особенности на соответствие с эволюцией взглядов Энгельса, которые после смерти Маркса шли в направлении к национальному государству и огосударствлению рабочего класса, это первое марксистское обобщение по вопросу о нации открывает новую эпоху. В эту эпоху действительно закладывается фундамент для национального развития рабочего движения. Но в то же время она характеризуется противоречиями между буржуазным либерализмом, сохранившимся в Западной Европе и вселявшим надежды на демократический прогресс на Востоке, национальной и националистической реакцией на протекционизм и первыми формами монополистических экономических образований. Каутский, как и Энгельс, верил в продвижение к социализму в рамках крупных капиталистических государств благодаря двойному наступлению индустриализации и урбанизации наряду с наступлением рабочего движения, ставшего движением большинства.
В частности, в этой схеме Каутского уже содержатся в зародыше узловые вопросы дискуссии о нации, по которым в дальнейшем начнутся столкновения между социалистическими партиями и фракциями, партийными представителями, теоретиками и доктринерами. К этим вопросам относятся: индустриализация, которая, как утверждает Роза Люксембург, опережает рост рабочего движения; федерализм, с помощью которого можно найти выход из многонациональной ситуации в Австрии и на Балканах; значение национального чувства, языка и культуры на этих двух территориях и в связи с еврейским вопросом в России; национальное государство как модель нормального (по мнению марксистов-экономистов, легальных марксистов и Борухова) развития классов и классовой борьбы; функция интеллигенции и мелкобуржуазный характер национальной идеологии (как понимали ее радикальные интернационалисты). Только Отто Бауэр, осмысливая историю формирования наций, рискнул выступить с другим обобщением марксистского учения по национальному вопросу, с обобщением совершенно иного масштаба. Каутский устранил такое положение вещей, когда национальный вопрос рассматривался марксистами как второстепенный и трактовался с этатистских позиций, на первых порах лишь молчаливо подразумевавшихся, а впоследствии ставших явными в результате развития рабочего движения в рамках государства-нации. Во II Интернационале национальная проблема стала центральной, а национализм был субъектом и объектом краха тогдашнего рабочего движения.
6. Кошмар национализма во II Интернационале
В сентябре 1907 года на Эссенском съезде германской социал-демократической партии подруга Розы Люксембург Клара Цеткин, также занимавшая левые позиции в партии, говорила о «родине», которую пролетариат должен завоевать в борьбе против «внутреннего врага» и которая должна стать «родиной для всех». Обращаясь к правому крылу партии, в частности к Носке, призывавшему к «национальной солидарности», она напомнила, что капитал лишает пролетариев их отечества. В то же время она отвечала и тем, кто вслед за Гюставом Эрве восклицал: «Наше отечество – это наш класс!» Незадолго до того Клара Цеткин опубликовала в еженедельнике женщин-социалисток «Глайххайт» («Равенство») серию статей о «нашем патриотизме», в которых утверждалось, что рабочий класс борется «за превращение государства эксплуататоров в подлинное отечество для эксплуатируемых». «Пролетариат, – писала она, – вынужден прежде всего завоевывать отечество для себя»[904]. Эти фразы напоминают нам слова Жореса, но как изменился и тон и язык, если вспомнить, к чему взывали за 30 лет до этого Гед или В. Либкнехт, говоря о международном пролетариате, подымающемся против буржуазной нации!
В том же, 1907 году Бауэр опубликовал работу «Национальный вопрос и социал-демократия», где можно прочитать, например, следующее (это еще ближе к Жоресу):
«Социалистическое общество осуществит на практике мечту Фихте: приобщить каждого к развитию национальной культуры… Социализм обретет свое значение благодаря доступу всего народа к общности национальной культуры, благодаря завоеванию полного самоопределения нации, благодаря национальной духовной дифференциации».
Казалось, социал-демократия намерена вырвать знамя «отечества» из рук буржуазных партий и использовать его в качестве требования рабочего движения. По мере того как в последнее десятилетие XIX века и в начале XX века европейский национализм становится все более угрожающим и появляются сторонники войны, II Интернационал развивается в атмосфере националистического угара и в нем все больше возрастает напряженность между защитниками «национального интереса», склонными отождествлять его с национальным государством, пусть даже буржуазным, и верными приверженцами марксизма, которые пытаются заменить национальное государство отечеством пролетариата или всенародным государством. Эту ситуацию, вызывавшую изменение позиций в ходе медленного и часто противоречивого процесса развития, можно сравнить с серьезным поворотом в советском и международном коммунистическом движении, когда в 1934 – 1936 годах (достигнув апогея после немецкой агрессии в 1941 году) даже с еще большей быстротой брали на вооружение «национальные ценности». Судя по всему, угроза войны, подобно катализатору, ускоряет проявление противоречий марксизма в вопросе о нации.
Однако при сравнении этих двух исторических периодов не следует заходить слишком далеко, так как в эпоху II Интернационала конфликты только начинали развиваться, хотя и прогрессировали весьма быстро. В частности, конфликты эти были тогда двух различных видов и могут быть отнесены к двум разным сферам. В развитых капиталистических странах существовал национализм, направленный на защиту данного государства, а для рабочих этот национализм служил защитой того положения рабочих в национальных рамках, которое завоевал пролетарский класс, имеющий тенденцию к определенной форме интеграции в государство, особенно через синдикализм. В Западной Европе лишь одна Ирландия отличалась по степени развития национального вопроса; там этот вопрос приобрел иное значение, а именно борьбу за освобождение. На Балканах же, в Центральной и Восточной Европе ставился вопрос о национальности, или, лучше сказать, о национальностях. Для II Интернационала национальные рабочие движения в Восточной Европе открыли своего рода второй фронт, ставший также ареной теоретической дискуссии об осуществлении национального вопроса при социализме. Социалистические партии раскалываются, фракции противопоставляются друг другу, и на таком фоне развертывается оживленный теоретический поиск. Дебаты начались на Лондонском конгрессе 1896 года в связи с вопросом о Польше, и уже на этом конгрессе произошло размежевание между националистами и сторонниками развития всех национальностей. В дальнейшем они развернулись еще шире, в итоге принятия компромиссной австрийской программы в городе Брно (1899), которая породила дискуссию в России. Особенно серьезной эта дискуссия стала после революционного взрыва 1905 года. Началась она с работы Бауэра и его диалога с Каутским, затем обострилась из-за разногласий по вопросу о самоопределении и достигла кульминации в споре между Лениным и Розой Люксембург.
Это крещендо дискуссии, знаменовавшее собой и развитие теории, происходило в обстановке столкновений по организационным вопросам, определявшим практику рабочего движения. На первый план выдвинулся вопрос о партии и ее программе: партия национальная или партия революционная, национальная автономия или централизм? Быть может, именно в связи с обсуждением этого вопроса о партии обнаружились новые противоречия: марксизм и национальный вопрос, проблема коммунизма и верховенства партии, – противоречия, которые коренились в недостаточности большевистского решения проблемы, но на первых порах были замаскированы тем, что это решение имело успех в условиях разгула национализма, вызванного развязыванием империалистической войны.
7. Национализм и национальное освобождение: от Розы Люксембург к Джеймсу Конноли
Восстановление рабочего Интернационала с 1889 года происходило, как правило, хотя прямо это нигде не было установлено, на основе участия в конгрессах одной делегации от каждой страны. Делегация формировалась из представителей политических и профсоюзных организаций, если, конечно, они не были объединены в одну, как это было в случае Бельгийской рабочей партии. Формы представительства – а по сути дела, политический отбор, проводившийся исходя из признания необходимости автономной политической деятельности, – вырабатывались иначе, чем у анархистов, иными словами, иначе, чем у тех, кто считал, что борьба за рабочее дело неделима. Такова была центральная тема Лондонского конгресса 1896 года, однако именно на нем, правда, под сурдинку, и возникла по инициативе Розы Люксембург дискуссия по национальному вопросу.
Поделиться книгой: