Помоги проекту - поделись книгой:
— Если вы находите мой рассказ юмористическим, — начал он обиженным тоном.
— Нет, нет. Я только представил себе человека каменного века на скамье подсудимых, обвиняемого в бродяжничестве. Продолжайте, пожалуйста. Что нашли вы у реки?
— То, чего и ожидал: деревню, построенную на сваях посреди реки. Это была своего рода крепость: единственным путем, которым можно было добраться до нее, не промочив ног, был узкий мостик, вернее, доска, положенная так, что ее можно было убрать в любой момент. Около нее сидел человек, повидимому, приставленный для этой цели.
— Я ступал очень тихо, но он все же услышал меня, и когда я вышел из кустов, он смотрел в моем направлении.
На нем была звериная шкура, а в руках он держал лук, к которому, завидя меня, приставил стрелу. Он поднял тревогу, и толпа мужчин и жен-шин выбежала на платформу, на которой стояли хижины. Все они были вооружены копьями, дубинами или каменными топорами, и, сознаюсь, у меня душа ушла в пятки.
— Человек с луком стоял в нерешимости, не зная, стрелять ли, оттянуть ли доску, или принять меня как гостя. Я остановился у мостика, трижды раскрыл и закрыл зонтик в знак приветствия и стал ожидать их решения.
— В эту минуту, когда, — я думаю, — жизнь моя висела на волоске, послышался шум в кустах позади меня и вопль ужаса людей, стоявших на платформе, и, быстро обернувшись, я увидел другого страшного тигра с мечеобразными клыками.
— Это, я думаю, была самка того, которого я попалил. Она, вероятно, выслеживала своего товарища и напала на мой след. Как бы то ни было, она стояла на растоянии двадцати футов от меня, приготовляясь к прыжку, который неизбежно покончил бы со мною.
— Подходя к мостику, я бросил свой тлеющий факел, думая, что он мне больше не понадобится. Он все еще дымился на земле, совсем близко от тигрицы, и был, конечно, недосягаем для меня. Почувствовав, что настал мой последний час, я с отчаяния кинулся к зверю, крича и размахивая зонтиком, как сумашедший.
— У меня почти не было надежды, что эта безумная выходка спасет меня, но, против ожидания, она оказалась изумительно удачной: с испуганным ревом зверь повернул и удрал. Я преследовал его некоторое время, выкрикивая глупые угрозы, а затем величественно направился к мосту.
— На этот раз не было и намека на сопротивление. С тихим, благоговейным топотом люди отступили, когда я поднялся на платформу. Часовой упал на колени. Я уверен, что дикари приняли меня за какое-то божество. Со снисходительным жестом положил я руку на опущенную голову часового. Тот вздрогнул, и через секунду на меня яростно напали… блохи! Да, на этом субъекте была целая колония их, и часть их, почуя свежую жертву, сейчас же принялась за меня. Ах, проклятие!., я принес одну с собою!
Тут последовал антракт, в течение которого мистер Фипкинс с помощью Генри преследовал и поймал великолепный экземпляр…
— И — странная вещь, — при виде его я почувствовал внезапный страх: если блоха, то отчего же не один из тигров? И как мог бы констэбль, вооруженный одной палочкой, справиться с таким зверем. Уверяю вас, я облегченно вздохнул, когда вспомнил об оружейном магазине неподалеку от нас, в котором, наверное, нашлось бы оружие для борьбы с подобным нашествием.
Дело было сделано. Генри с благоговением положил изуродованный труп блохи в конверт и спрятал его в свой письменный стол. Повидимому, он хотел сохранить ее как драгоценность, как и подобает для блохи, которой по меньшей мере пять тысяч лет. Фипкинс продолжал, задумчиво почесываясь:
— В деревне стояла невообразимая вонь. Думаю, что люди питались преимущественно рыбой, и остатки тут же бросались и гнили. Я чувствовал, что долго оставаться там мне не подсилу, да и кроме того у меня было маленькое дело, с которым я желал поскорее покончить. Впрочем, об этом после.
— Первой моей заботой было объяснить как нибудь этим дикарям, что мне нужен конвой. Они окружали меня, указывая на различные части моей одежды, и шептались между собой. Особенное внимание привлек мой зонт: стоило мне только встряхнуть им, как они задрожали.
— Так мы стояли несколько минут, затем из хижины, стоявшей в центре, вышел старик и приблизился к нам. Это был субъект весьма гнусного вида, разукрашенный перьями и с ожерельем из костей вокруг шеи. Все почтительно отстранились, уступая ему дорогу; я догадался, что это их жрец.
Подойдя к нам, он потребовал, повидимому, объяснения, которое немедленно последовало, сопровождаемое обильной жестикуляцией. Выслушав их, он знаком пригласил меня последовать за ним.
Хижина, в которую он меня ввел, была вся обвешана шкурами. В углу стоял бесформенный чурбан, покрытый вот этой самой шкурой, что сейчас на мне. По одну сторону его стояло копье, по другую — эта каменная дубина; вокруг него висела цепь из костей. По тому благоговению, с которым жрец относился к чурбану, я догадался, что это изображение божества. При моем приближении к чурбану жрец резко отдернул меня, объясняя жестами, что никто кроме него не смеет дотрагиваться до него. Я кивнул головою. У меня не было ни малейшего желания прикасаться к чурбану, мне хотелось только поскорее убраться отсюда.
Я попытался объяснить ему это: помахивая руками, указывал на дорогу, по которой пришел, указывал на оружие в углу, подражал рычанию тигра, — все напрасно; его это только напугало.
Он попятился к двери, и, когда я последовал за ним, захлопнул ее перед моим носом и запер снаружи.
Вернувшись к своему народу, он начал какую то пламенную речь, и так как он говорил руками не меньше, чем языком, я понял ее содержание.
Он убеждал их, что я чужеземец и опасный человек, и потому следует как можно скорее убрать меня.
Речь возымела свое действие, и они с криком ринулись к хижине. Дело было плохо. С минуту я стоял в нерешимости, не зная, что предпринять, но меня осенила мысль: чурбан священен; должно быть, предметы, лежащие на нем также священны. Бросившись к чурбану, я сорвал с него шкуру и ожерелье, надел их на себя, взял копье и дубину и обернулся. Дверь распахнулась и на пороге показался жрец в сопровождении толпы мужчин.
При виде меня, раздался вопль возмущения, но никто не приблизился, и ни одно оружие не поднялось. Мой расчет оказался, очевидно, правильным: присвоив себе священные предметы, я сам сделался священным. Полагаю, что воспользуйся я только моментом, я бы мог наладить какое-нибудь примирение, но тогда я и не подумал об этом. Надо вам сказать, что в порыве самосохранения я пришел в такое исступление, что готов был сразиться с целым полчищем дикарей. Издав свирепый крик, я бросился вперед, они же пустились в бегство, падая и кувыркаясь.
В мгновение ока я очутился на мостике. За мною по пятам, размахивая руками и крича, бежал жрец; остальные также неистово вопя, стали преследовать меня, но держались на почтительном расстоянии. Все они были вооружены стрелами, но ни одна стрела не была пущена: думаю, они боялись попасть в священную шкуру. Насколько я мог судить, единственным человеком, способным сразиться со мною, был жрец; несмотря на свой почтенный возраст, он выказывал удивительную ловкость и силу.
Если бы кто-нибудь сказал мне раньше, что я могу мчаться с такой быстротою, я бы не поверил, а между тем я довольно продолжительное время держался впереди этого старого негодяя. Но с каждым шагом я чувствовал, как силы покидают меня. Отсутствие тренировки сказалось. Задыхаясь, страшным усилием воли я сделал огромный скачек вперед, обернулся как вихрь и ринулся на старого мошенника. Он поднял копье, чтобы вонзить его в меня, но я отклонил острие рукояткой этого топора и, раскачав его, со всего размаха ударил им по голове жреца. Послышался глухой треск и жрец свалился замертво. В эту минуту остальные преследователи настигли меня. Я сорвал с себя священное ожерелье и бросил его в толпу. Оно ударило одного прямо в грудь. Он взвыл от страха, повернулся и стал удирать со всех ног, повидимому, опасаясь гнева собратьев за прикосновение к священному предмету. Но последние стояли в полном замешательстве. Вождь их был убит и хотя они и жаждали моей крови, но боялись совершить святотатство, дотронувшись до меня, пока я в священной волчьей шкуре. Думаю, немалую роль в их решении сыграло также проворство, выказанное мною при употреблении священной дубины…
Как бы то ни было, я был уже далеко, когда они снова пустились в погоню за мною. Кажется, им скорее хотелось узнать куда я иду, чтобы иметь возможность в ближайшем будущем осчастливить меня своим вниманием, — чем тут-же меня поймать. Я легко удержался впереди них и скоро добежал до дерева, служившего исходным пунктом моего вступления в старый мир.
Прямо передо мною, точно сквозь матовое стекло, обрисовалась человеческая голова. Я сделал скачек по направлению к ней, почувствовал под рукою что-то компактное……и очутился во дворе, около вас.
Я обернулся и передо мною в последний раз промелькнул тот мир, в котором только-что мне пришлось быть таким неожиданным гостем. Представьте мое изумление: — моему взору представилось все в наклонном положении, точно за то время, что я там провел, та плоскость и эта перестали совпадать. Повезло же мне: — останься я там еще немного, я провалился-бы сквозь трещину во вселенной, чтобы очутиться — нигде…
А теперь позвольте послать вашего мальчика к моему приказчику. Он очень милый парень, но подумает чорт знает что обо мне, если я покажусь ему в таком виде. Если-бы я мог получить другой костюм и шляпу…
Искатель приключений в исчезнувших мирах с отвращением сбросил с себя волчью шкуру, с нежностью посмотрел на дубину, на которой я только теперь заметил зловещее темное пятно, и смущенно обернулся ко мне.
— Генри — олицетворение скромности и будет держать язык за зубами, — сказал я, многозначительно взглянув на Генри.
— Дайте ему записку к вашим домашним и он принесет вам другой костюм. А пока побудьте здесь.
— Прекрасно, — воскликнул он с облегчением и потянулся за бумагой и пером…
Вот вам голая, неприкрашенная история приключений Фипкинса в далеком прошлом. Я не пытаюсь объяснить ее, я даже не прошу вас поверить ей. В его собственной попытке найти объяснение путем аналогии с пулей, очевидно, кроется какая-то ошибка, хоть мне и не добраться до нее. Откровенно говоря, у меня кружится голова при мысли о плоскостях с четвертым и пятым измерениями, лежащих рядом с нашим миром, не соприкасаясь с ним. Иногда все это кажется мне абсолютным вздором, но временами вещественные доказательства в виде дубины и грубо выделанной волчьей шкуры, наряду с моим собственным мимолетным видением иного мира, убеждают меня в том, что есть много такого на свете, чего мы не можем еще постигнуть.
Право-же, Фипкинс умнее. Когда все его невероятные усилия разрешить проблему оказались тщетными, он махнул на все рукою и упоминает об инциденте только как о сновидении.
Пусть будет так!
ЖИЗНЬ ИЛИ СМЕРТЬ
Окончив свой обычный доклад, великий визирь Мустафа спросил хана: на какой день он повелит назначить казнь Ахмета.
Предлагая этот вопрос, Мустафа заранее радовался при мысли, что, наконец-то, скоро избавится от своего заклятого врага.
Ахмет был беден и незнатного происхождения, но, благодаря своей смелости и прямоте характера, постоянно разоблачал Мустафу в его мошеннических проделках, за что и был любим народом, и Мустафа опасался, что эти разоблачения могут дойти до хана, которого до сих пор ему удавалось обманывать. Оттого-то он так и возненавидел Ахмета и решился погубить его.
Наконец, при помощи подкупленных лжесвидетелей ему удалось очернить своего врага в глазах хана настолько, что казнь Ахмета казалась неизбежной. Но не даром Абдурахман-хан слыл не только за мудрого, но и за справедливого правителя, и поэтому ответ его был совсем не тот, которого ожидал Мустафа.
— Я долго думал о деле Ахмета, — сказал хан, — улики против него очень серьезны, но твердой уверенности в его вине у меня нет. Поэтому, обдумав это дело, я решил предоставить его на волю Аллаха. Слушай теперь, что я тебе прикажу. Видишь вот эту урну? Завтра, в моем присутствии, ты положишь в нее два свернутых билетика. На одном будет написано: «смерть», на другом — «жизнь».
Затем ты прикажешь привести сюда Ахмета, покроешь урну черным платком, и пусть он вытащит один из этих свернутых билетиков.
На следующий день ты сделаешь то же самое и на третий день то же.
Если он вытащит все три раза, или хотя бы только два раза бумажку с надписью «жизнь», — он будет свободен. Но, если, наоборот, все три, или даже два раза ему попадется «смерть», придется его казнить. Такова значит воля Аллаха!
— О, славный повелитель, — сказал Мустафа, — мудрость твоя светит ярче, чем солнце, а сердце твое чище горного потока, но превыше всего твое милосердие. По бесконечной доброте твоей ты рад был бы изливать свои милости не только, на правых, но и на виновных. Но дозволь мне. несчастному, пресмыкающемуся червяку, сказать, что Ахмет — опасный злодей, и не будет ли благоразумнее, вместо того, чтобы предоставлять дело случаю, прямо казнить его!
— Не рассуждай! — гневно закричал хан, — и делай, что тебе приказано!
Мустафа не смел больше возражать и, скрестив на груди руки, пятясь, вышел вон.
На следующий день, поутру, все было сделано, как приказал хан. В зале собрались все придворные, у дверей стояла стража, а перед креслом, где должен был восседать Абдурахман, была поставлена большая урна, прикрытая черным платком; в урну были положены две свернутых бумажки. На одной было написано «жизнь», а на другой — «смерть». Когда из внутренних покоев вышел хан и занял место на кресле, Мустафа приказал привести Ахмета. Ахмет, несмотря на пребывание в тюрьме, имел бодрый вид и вошел, в сопровождении четырех вооруженных аскеров, уверенным шагом, с высоко поднятой головой.
Мустафа объявил ему решение хана.
Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Ахмета. Он опустил руку под черное покрывало, вынул бумажку и громко прочел: «смерть», потом передал ее Мустафе, который, в свою очередь, отдал бумажку хану. Церемония была окончена, и Ахмета снова увели в темницу.
На следующий день, утром, все повторилось, как и накануне; также стояла урна под черным покрывалом, и также толпились у стен придворные, но чувствовалось более напряженное настроение. В сущности, этот день мог быть решающим: ведь, если бы Ахмет вынул опять «смерть», то это означало бы, что казнь неминуема. Значение этого дня понимал, конечно, и сам Ахмет, но, подобно вчерашнему, он так же смело подошел к урне и так же решительно вынул бумажку. В зале царила мертвая тишина; все затаили дыхание и ждали, что скажет сегодня судьба. Ахмет, вынув билетик, на мгновенье приостановился, но потом развернул его и, прежде чем он успел прочитать содержание, все знали уже, что вышло не «смерть», так невольно просияло его лицо и засверкали его черные глаза. Да, это была «жизнь»!
Но жизнь только сегодня, только до завтрашнего утра, когда в последний раз судьба скажет свое окончательное слово. Насколько были довольны друзья Ахмета, настолько же вытянулись лица у первого министра и его сторонников.
Через час после этого Мустафа сидел уже вместе со своим другом, главным муллой, и, затягиваясь душистым дымом кальяна, говорил об интересовавшем их деле.
— Да, — сказал Мустафа, — этому собаке Ахметке помогает сам шайтан! Сегодня он вытянул «жизнь», но если и завтра ему также повезет, то, ведь, хан его помилует, и мы так и не избавимся от этой собаки!
Мулла только промычал что-то в ответ и сложил руки на своем толстом животе.
— И хуже всего то, — продолжал Мустафа, — что если он не будет казнен, то уже, конечно, не забудет того удовольствия, которое мы ему устроили. Пожалуй, нам и не сдобровать тогда! Нет, так этого оставить нельзя, надо что-нибудь придумать, чтобы отправить его к шайтану!
— Надо, — односложно промычал мулла.
— Конечно, надо, — сказал Мустафа, — но вопрос в том, что сделать? Ведь, хан, ты знаешь, слова своего не изменит и, если проклятый Ахметка вытащит «жизнь», он его помилует.
— Нужно на обеих бумажках написать «смерть» и обе опустить в урну; билетика «жизнь» совсем не надо, — невозмутимо произнес мулла.
— Я и сам об этом думал, и это совсем нетрудно сделать, — сказал Мустафа. — Записки ведь кладу я, и хан ни разу не смотрел, что там написано; ему и в голову не придет проверять билетики! Так, значит, и устроим. Ну, брат, Ахметка, теперь тебе и шайтан не поможет! Можешь распроститься со своей прекрасной головой! Ха, ха. ха! — и все его жирное тело так и заколыхалось от смеха.
В это время вошел слуга и поставил перед собеседниками золоченое блюдо с душистой дыней. Перед тем как войти, услышав, что речь об Ахмете, он притаился за широким ковром, заменявшим дверь, и подслушал весь разговор двух приятелей.
Тотчас же побежал он к своему другу Гассану, брату невесты Ахмета — Фатьмы, и рассказал ему о готовящемся предательстве.
Гассан давно уже делал попытки спасти Ахмета, но они ни к чему не привели, и ему удалось лишь узнать, в какой темнице заключен Ахмет. Это было четвертое окно тюрьмы, считая от угла стены. Поразмыслив немного, он решил, что самое лучшее как-нибудь предупредить Ахмета о готовящемся обмане, а Ахмет, зная эту тайну, уже наверно что-нибудь придумает для своего спасения; если же самому действовать, то, пожалуй, вместо пользы, выйдет один вред, да и самому можно попасться. Но как известить Ахмета? Окно темницы, где он сидит, высоко, небольшого размера, с решеткой; однако, можно попытаться написать сообщение на бумажке, обернуть ею камень и бросить его в окно.
И не откладывая исполнения своего решения, Гассан тотчас же написал на клочке бумажки про готовящееся предательство, обернул этой бумажкой небольшой камень и побежал к тюрьме. Перед тюремной стеной, сверкавшей ослепительно белым светом от лучей полуденного солнца, ходил часовой, задерживаясь в том месте, где здание загибалось и где росло несколько чахлых деревьев, дававших небольшую тень. Гассан выждал, когда часовой подошел к этим деревьям, подбежал к стене, прищурил глаз, изловчился и швырнул камень прямо в четвертое с края окно, затем повернулся и с равнодушным видом, не торопясь, пошел по улице.
— Нельзя здесь ходить! Убирайся прочь! — закричал увидевший его часовой. Гассан объяснил, что не знал об этом и быстро удалился.
Ахмет лежал на соломе в своей камере и машинально глядел на полосу яркого света, проникавшую через маленькое окно, в которой дрожали золотистые пылинки.
Он думал о том, что хорошо бы вытащить завтра «жизнь», выйти из этой душной темницы, жениться на Фатьме и открыть торговлю, для чего у него уже было скоплено немного денег. Он представлял уже себя сидящим в лавке и предлагающим товары покупателям, как вдруг прямо на грудь к нему упал точно с неба свалившийся камешек. Ахмет приподнялся со своего ложа и стал рассматривать камешек и заметил, что он был обернут в бумагу.
Через минуту он уже знал содержание написанного и от радости стал приплясывать на грязном каменном полу тюрьмы.
Поделиться книгой: