Помоги проекту - поделись книгой:
ОСТРОВ СИРЕН
Было так ясно, что неба и моря нельзя было отличить. Все сливалось в одной нескончаемой, темно-голубой дали. Ни ветерка, ни облачка. Доносился заглушенный рокот волн, веселые крики детей на пляже. Было спокойно, слишком спокойно. Однообразие этой эмалевой глади раздражало меня. Я стоял у окна виллы, и пряный запах магнолий ударял мне в нос. Тщетно старался я заглушить его, дымя папиросой; это не удавалось. Голуби кружились над садом, нежно гулькая. Яркие бабочки садились на крупные махровые розы, образующие живую изгородь. Мальчик лет трех, с ослепительно-рыжеватыми локонами, копался в песке, под моим окном. Я не поэт, и вся эта поэтическая идиллия действовала мне на нервы. Я отбросил папироску, измеряя большими шагами комнату, и вдруг блестящая идея пришла мне в голову. В одно мгновение я переменил белый, полотняный костюм на защитного цвета парусиновые бриджи; на смену желтым туфлям с острым носком явились ботфорты и ботинки, кожаная фуражка осенила голову^ и с непромокаемым плащом под мышкой, с кодаком через плечо, я промчался мимо удивленных дачниц, впрыгнул в лодку, и через пять минут благополучно выплыл в открытое море. «Уф!» облегченно вздохнул я и, достав табак, стал набивать трубку. Было дивно.
Берег уходил назад и только можно было различить громоотвод электрической станции, и антены радио-телеграфа. И чем меньше становились они, тем сильнее охватывало меня чувство удовлетворения.
Я плыл к острову Сирен, лежащему неособенно далеко и названному так чьей-то странной фантазией, так как я ни разу не видел там ничего, кроме сухих водорослей и серых чаек. Среди высоких голых скал, в ветрянную погоду слышались чьи-то стоны, раздавался дикий вой. Вообще мрачный ландшафт нагонял жуть, и остров дачниками посещался редко и неохотно. Зато холили слухи, что контрабандисты далеко не избегают его, и часто скрываются там. Говорили также, что одно время там имела притон какая-то разбойничья шайка. Всем этим слухам я не придавал никакого значения, тем более что большей частью они исходили из женских уст. Да и мужчины курорта были не лучше, совершенно обабившись среди женского общества. Я решил сфотографировать почти неприступные скалы острова Сирен, живописные своей мрачной красотой и ореолом таинственности, окружающим их. Я скоро был у цели своего плавания. Они особенно резко и ярко вырисовывались на фоне безоблачного неба. Несколько чаек кружилось над ними. Глухо ударяли волны, откатывались, и вновь приползая, униженно лизали серую, гладкую поверхность. Лодка причалила. Я выпрыгнул на берег, привязал ее к выступу, и по природным грубо-высеченным ветром ступенькам начал взбираться наверх.
Полной грудью вбирал воздух, пропитанный запахом гниющих водорослей и соленой горечью моря. Останавливался то здесь, то там, запечатлевая щелчком аппарата понравившиеся мне места. А их попадалось не мало среди этих суровых скал, нависших над морем. «Моя коллекция будет пополнена», думал я, с увлечением меняя пленку за пленкой.
«Хорошо, что пришла в голову мысль удрать из этого приторного уголка. Вечные кисло — сладкие физиономии женщин, за которыми, как собаченки несущие поноску, следуют мужчины с зонтиками, простынями и романами в желтых обложках. Гримасы, когда имеешь неосторожность закурить папиросу в их присутствии, не говоря уж о том, что будет, если дым попадет им в лицо. Тенис с сухопарыми, рыжими мисс, как только спадает жара, и когда так тянет прокатиться куда-нибудь на велосипеде. А все остальное время выносить присутствие всей этой своры детей, которая теребит тебя за пиджак, мнет тебе панталоны, и портит шляпу под благосклонными взглядами мамаш. И приходится нежно улыбаться, и называть их дорогими и милыми, когда так и хочется собрать их всех в охапку и бросить в море. Пусть там кричат себе на здоровье».
Мои размышления были прерваны шумом скатившихся камней. Я поднял голову, обернулся… Руки мои разжались. и, стуча о камни, мой кодак покатился по склону, унося за собой всю коллекцию сделанных снимков. Губы открылись сами собой, и дикий крик, крик ужаса попавшего в ловушку зверя, раздался в тишине этого солнечного, ослепительного дня. Передо мной стояло какое-то странное существо, человек, вся голова которого была покрыта шлемом. На лицо была надета маска, сквозь отверстия которой горели мрачным огнем темно-серые глаза. В поднятой руке он держал револьвер, устремленный прямо на меня, и медленно подвигался вперед. Второй крик вырвался у меня из груди. Я был безоружен. «Шайка разбойников!» промелькнуло у меня в голове, и отчаянным прыжком, рискуя остаться там на веки, я перескочил через скалу на другую, и побежал. Я бежал как никогда в жизни, перескакивая через трещины, скользя вдоль скал, увлекая за собой камни, которые грозили сломить мне голову. Я взлетал на самые крутые вершины, катился под гору, не чувствуя боли раздираемого камня ми тела. «Лишь бы достичь лодки? Тогда — спасение», мелькало у меня в голове. И вдруг завертелась нелепая но неотвязчивая мысль: «В первый раз в жизни женщины оказались правы. О, чтоб их!».. Скатывались камни, рвалась на части моя рубаха. Дыханье прерывалось, силы истощались. С минуты на минуту я мог упасть. А он не отставал. Я слышал за собой его свистящее дыхание. Он повторял за мной все мои головокружительные прыжки, на которые меня толкали ужас и отчаяние. Расстояние между нами все уменьшалось, а до лодки было еще далеко. Я сделал последнее усилие. Но ноги подкашивались, голова отказывалась работать. «Остановитесь, чорт вас дери!» — донесся хриплый голос. «Остановитесь, а то…» Но я и так не мог уж более. Зловещие глаза впились в мои, две сильных руки обхватили меня. Я был во власти злодея С легкостью, как будто я был перышком без веса, он вбежал со мной на вершину. Это была воистину замечательная по своей красоте скала, дальше и выше всех выдававшаяся над морем. С громким, торжествующим криком, разбойник поднял меня на воздух, завертел, и размахнулся над пучиной. «Конец!» подумал я. Все закружилось и поплыло перед глазами. Я потерял сознание.
Когда я очнулся, солнце было очень низко. Я лежал на той же знаменитой скале, на чьем-то теплом пальто. Рядом со мной стояла бутылка рома. На груди у меня была прикреплена бумага. Я отцепил ее и. мигая глазами от удивления, прочел: «Многоуважаемый господин! Мы очень извиняемся за причиненное вам беспокойство. Но войдите в наше положение: нам необходимо как можно больше реальности в картинах. Прорепетированная несколько раз на острове Сирен сцена преследования английского лорда Черной маской никуда не годилась. Мы причалили сегодня для репетиции. Вы были слишком заняты фотографией и не заметили нас. План созрел в одну минуту. Фильма получилась идеальная! Готовится небывалый успех!!! У нас не было времени ждать, пока вы очнетесь). (Да и настроение у вас по всей вероятности, было-бы не из самых любезных). В правом кармане пальто вы найдете чек на тысячу долларов — честно заработанная вами плата, и возмещение за убыток сломанного кодака, а также и почетный билет во все кинематографы. Приходите посмотреть на себя в «Острове Черной Маски». Не пожалеете! Конкуренция устранена! Одна реальность, воплощенная жизнь. Небывалый успех!
Благодарная вам Дирекция Синематографическвх фильм Сине-Триумф».
ПРИКЛЮЧЕНИЕ
МИСТЕРА ФИПКИНСА
Теперь Фипкинс говорит об этом невероятном случае, как о сновидении или галлюцинации. Но я, слышавший расказ сейчас-же после происшествия, могу уверить вас, что в то время у него не было ни малейшего сомнения в его действительности. Ведь у него были вещественные доказательства, которые мне, по крайней мере, показались весьма убедительными. Однако, лучше послушайте сами эту историю в том виде, в каком он сам мне ее рассказал; постараюсь передать ее как можно точнее, со всеми прикрасами и комментариями — даже нравоучительными рассуждениями.
Фипкинс, надо вам сказать — старый лысый хрен. У него агентство в одном из дворов близ улицы Флит. Не назову точно улицы, ни укажу его специальности; скажу только, что Фипкинс агент по продаже предмета, употребляемого в печатном деле. Фирма была основана его отцом и дело шло, повидимому, автоматически, — а то вряд ли Фипкинс мог бы извлечь из него большой доход.
Так как и у меня агентство в том же дворе, я имею неизмеримое удовольствие лицезреть Фипкинса, приходящего ежедневно в 9 ч. 30 м. утра, в свою контору.
Он носит сюртук прекрасного покроя и цилиндр. Этот головной убор, ныне почти вышедший из употребления в коммерческом мире, а также некоторая точно окоченелая прямота походки, вызванная изрядным брюшком — выделяет его из толпы. Чтобы дать вам более полное представление о фигуре мистера Фипкинса, скажу, что вряд ли за последние годы он видел собственные ноги, — разве только в постели или в ванне, да и то лишь при счастливой случайности.
В то время наше знакомство было только шапочным: раза два мы встречались в ближайшем ресторане. Откровенно говоря, Фипкинс был не из приятных собеседников. Он считал себя философом: начитался Канта и Гегеля, Спенсера и Ницше — и даже сражался с Эйнштейном и был им побежден.
Все это, несомненно, очень похвально, и иногда служило приятным разнообразием после обычных будничных разговоров с печатниками. Но как главная тема для бесед за столом, — благодарю покорно! В десять минут можно было вполне насытиться этим. — Но довольно болтовни, перейдем к делу.
Был один из тех редких прекрасных апрельских дней, когда хочется дышать свежим воздухом, а не сидеть прикованным к письменному столу и иметь перед глазами в качестве пейзажа узкий двор и старую кирпичную стену. Я пришел в контору в 9 ч. 10 м., дал своему штату, состоящему из одного мальчика, бумаги для регистрации и уселся за письменный стол просматривать почту. Писем было немного, и к половине десятого я уже все прочел. Уставив взор на противоположную стену дома, я старался сосредоточить свои мысли на маленькой кредитной операции.
Обыкновенно такая поза располагала меня к мышлению, но на сей раз кредитные операции сразу вылетели из моей головы. Я остолбенел от изумления. В стене внезапно образовалась щель; казалось, кирпичи стали прозрачными. Сквозь них я ясно увидал залитую солнцем поляну, поросшую травой и терновником и окруженную крупным кустарником, а позади виднелся густой лес, состоявший из гигантских деревьев.
Видение длилось не более секунды. Оно блеснуло и исчезло. Потрясенный, я протирал глаза и раздумывал, не обратиться ли мне к окулисту или к невропатологу. В эту минуту показался Фипкинс. Сверкающий цилиндр, сюртук — чудо портняжного искусства, жемчужно-серые гетры на ослепительных ботинках, — словом, картинка из модного журнала, если бы не некоторый недостаток стройности в фигуре, о котором я уже упоминал.
Как раз против моего окна он остановился, уставился в стену, сделал неожиданный шаг вперед, так что должен был сильно ушибиться, — и исчез. Вот и все.
Между тем, стена стояла на своем месте, такая же, как всегда. Я схватился за голову. Я укусил свой палец. Я повернулся к Генри, — да, он был здесь, вполне реальный, и делал вид, что очень занят регистрированием бумаг. Убедившись таким образом, что я не сплю, я встал и вышел во двор.
Я. стал на то самое место, на котором в последнюю минуту видел Фипкинса. Каменные плитки, на которых я стоял, не думали шататься. Я провел рукою по поверхности стены. Цемент между кирпичами слегка осыпался, но, тем не менее, постройка была вполне солидной.
Я отвернулся, уверенный, что был жертвой галлюцинации, увидел, как Генри отскочил от окна, в которое следил за моим странным поведением, и только что хотел войти в контору, как услышал позади себя громкий вздох и увидел… Фипкинса.
Но вместо прежнего изящного, щеголеватого Фипкинса, передо мной стояло невероятно растрепанное и оборванное существо. Ослепительный цилиндр превратился в смятый, бесформенный предмет, утративший половину ободка и весь свой блеск. Жемчужно-серые гетры исчезли. Пальцы ноги вылезали из дырявого ботинка, одна штанина была оторвана от самого колена. Рубашка и остатки великолепного сюртука были грязны, точно он вылез из канализационной трубы, а на плечи было накинуто одеяние, которое я принял сперва за меховой коврик. Взамен аккуратно сложенного зонтика он держал в руке короткую дубинку с каменной головкой. Вообще это был совсем иной Фипкинс, ничуть не похожий на того, каким он был несколько минут тому назад.
Я был до того ошеломлен, что не мог даже выразить своего удивления, и только глазел на него с раскрытым ртом. Он схватил меня за рукав.
— Это вы, Смит? — произнес он с усилием, точно не веря своим глазам. — И все это… — Он окинул взглядом двор и поспешно юркнул в мою дверь. — Впустите меня к себе. Я не хочу, чтобы мой приказчик увидел меня в таком состоянии. — Он тяжело и хрипло дышал. — Я пережил ужасные три часа.
Он вбежал в мою контору. Предоставляю вам судить об изумлении Генри при его появлении. Мальчик стоял
Я усадил Фипкинса в кресло, достал из шкафа бутылку виски, хранившуюся там для… гм — на случай внезапного заболевания какого-нибудь клиента, налил ему изрядную дозу и с удовлетворением заметил, что это его ободрило. Он сжал ручки кресла, в упор посмотрел на меня, на Генри, переставшего даже притворяться,‘что занят работой, и снова взглянул на меня.
— Эйнштейн прав. И все эти остальные ученые, толкующие о четвертом измерении, тоже правы. Иначе быть не может. Это единственное объяснение.
— Послушайте, Фипкинс, дружище, у вас было какое-то ужасное потрясение, это видно, — сказал я успокоительным тоном. — Но вы что-то там путаете. Вы ведь уходили всего на каких-нибудь три минуты. Я видел, как вы вошли во двор, видел, как вы остановились, вон там, — и вдруг исчезли. Взгляните на часы. Вы вошли во двор в 9 ч. 25 м., как и всегда, а теперь только 9 ч. 41 м.
— Говорю вам, я пробыл там три часа, — настаивал он.
Я указал на часы. С минуту он был озадачен, затем слабо улыбнулся.
— Ничего не значит. Время — только одна форма движения. Я находился в другой плоскости, где измерение его иное. Вот и все. Пожалуй, я сумею объяснить вам. Допустим…
— Сперва лучше расскажите, что с вами случилось, — прервал я его — О теории мы поговорим после. — Кое что я видел сам, хотя только на мгновение: там, в стене появилась щель, и по ту сторону я заметил кусты и деревья. Это действительно показалось мне вполне реальным, но…
— Как раз то же самое и я увидел, — возбужденно воскликнул он. — Сначала я подумал, что это какой-нибудь рекламный трюк. В стене была дыра, и я прошел. Так просто прошел, прошел сквозь стену. Вы мне не верите?
— Сегодня я готов всему поверить. Да, кроме того, я же сам видел вас, — ответил я. — Ну, а затем?
— У меня слегка закружилась голова. Ощущение было такое, как при неожиданно быстром опускании лифта. На мгновение я был ошеломлен, и все вокруг точно покрылось туманом. Я протянул руку, чтобы опереться о стену, — рука прикоснулась к чему то шероховатому. Когда в глазах просветлело, я увидел себя стоящим на траве и ухватившимся рукой за ствол большого дерева. Представьте себе мое удивление! Я ведь знал, что во дворе нет ни одного дерева, а близ улицы Флит нет никакой открытой местности. Откровенно говоря, я здорово испугался. Я обернулся, чтобы вернуться сквозь стену, но она исчезла. Была только поляна, покрытая травой, а за ней лесная чаща. Из-за кустов пара, глаз следила за мной. Это был волк, огромный волк, какого я никогда не видывал в зоологическом саду. Он вышел крадучись, за ним последовало еще два. Они бросились прямо ко мне. Я говорил себе, что все это воображение, но когда до меня донесся запах этих зверей, я убедился, что опасность вполне реальна. Когда-то в детстве я читал историю о быке, который испугался зонтика. Я раскрыл свой и стал махать им, и, к моему великому облегчению, волки повернулись и убежали назад в кусты.
— Но я сознавал, что передышка будет непродолжительной. Я улавливал их беспокойные движения. Затем я увидел, как один направился влево, а другой вправо: очевидно, они хотели подойти ко мне с двух сторон. Оставаться на месте было опасно. Я осмотрелся кругом, ища убежища, но нигде не видно было ни одного строения.
— Дерево, под которым я стоял, было слишком толстым, чтобы я мог взобраться на него, но на небольшом расстоянии я заметил другое, потоньше, ветви которого спускались почти до земли. Громко крича и размахивая зонтом, я пустился к нему.
— Мое бегство ободрило волков. Не успел я добраться до дерева, как они уже были близко от меня. Я остановился и снова стал махать зонтиком, но на этот раз они отступили недалеко. Подняв большой камень, я швырнул его изо всей силы и, к счастью, попал в ближайшего волка. Они подались назад, и я благополучно добрался до дерева и влез на него.
— Я находился на высоте около шести футов, когда волки с воем напали на меня. Первый подпрыгнул и схватил меня за штанину; пасть его коснулась моей ноги, но зубы не проникли в тело. На мгновение зверь повис, затем штанина оборвалась, и он упал; я, тем временем, вскарабкался выше.
— На высоте около двенадцати футов я устроился в разветвлении, закрыл зонт, изрядно мешавший мне при подъеме, и стал обдумывать свое положение. Волки, повидимому, сделали то же самое, они уселись в кружок, точно обсуждая, как бы меня схватить.
— Я находился в состоянии полнейшего смятения. Да и неудивительно! Подумайте только, ведь я был перенесен из самого сердца цивилизации в среду абсолютного варварства, и притом безо всякой вины с моей стороны.
— Я осмотрелся вокруг. На север от меня лежали холмы, совсем близко, на юг — река, на восток — болотистое место, на запад и юго-запад — снова холмы. Очертание местности было знакомо мне. Я вспомнил рельефную карту Лондона и его окрестностей, которую недавно изучал. Сомнения быть не могло: вся эта область, окружавшая меня, была областью, на которой построен Лондон.
— Так могло быть три или четыре тысячи лет тому назад, — рассуждал я сам с собою, и вдруг меня поразила ужасная мысль, что все это и происходит несколько тысяч лет тому назад.
— Но… — начал я.
Фипкинс нетерпеливо махнул рукой. — Право же, это единственное объяснение, — сказал он. Подумайте сами. Мы говорим обыкновенно о трех измерениях — длине, ширине и высоте, и совершенно не принимаем во внимание время. Предположим, что пуля, лежащая в дуле винтовки, имеет один дюйм в длину и летит в первую секунду после выстрела со скоростью трех тысяч футов. Ясно, что пролетая любую точку пространства, она будет длиннее одного дюйма, ибо в любую частицу секунды она занимает площадь большую дюйма. Если мы назовем эту частицу 1/2000-ной секунды (протяжение времени, недоступное человеческому уму), то пуля будет длиною в один фут. Таким же образом, та же пуля, летя со скоростью тысячи пятисот футов в секунду, будет в тот же промежуток времени иметь шесть дюймов в длину. Ясно ли я выражаюсь?
Я смутно понимал, что в этом рассуждении есть какой то ложный вывод, но, горя нетерпением услышать дальнейшее о волках и других перепитиях этой истории, я только кивнул головой.
— Итак, наша пуля, находясь в движении, должна быть длиннее одного дюйма. Мы существуем в такой плоскости, где время должно рассматриваться, как расстояние. Под словом «время» мы подразумеваем непрерывное движение вперед. Мы не можем с точностью говорить о настоящем мгновении, ибо мгновение прошло, прежде чем мы успеем формулировать мысль о нем. Мы также не можем определить скорости его движения, хотя мы и приняли условный способ, основанный на движении земли, способ, вполне пригодный для практических целей, но и только.
— Следовательно, — я только высказываю предположение, — я проскользнул через трещину во вселенной, если можно так выразиться, в другую плоскость, где время имеет другую скорость движения; точно также, как если бы путешественник перешел из поезда, идущего со скоростью пятидесяти верст в час, в поезд, движущийся со скоростью двадцати пяти верст в час. Я предполагаю, что вступил в плоскость, где время отстало на четыре или пять тысяч лет от нашего. Понимаете?
— В данную минуту не хочу и пытаться понять. Расскажите же, что случилось с вами дальше, а вопрос о времени и местности мы обсудим после.
— Говорить о местности незачем. Дерево, на котором я нашел себе приют, стояло приблизительно на двести ярдов к западу от нас, скажем, у подножия Фэттер Лэн. Сидя на высоте двенадцати футов от земли, я думал обо всем этом и оплакивал свою несчастную судьбу. Я считал себя погибшим. Быть может, если бы я мог добраться до той точки, где вступил в этот юный мир, мне удалось бы возвратиться в мой век. Но подо мною стояли голодные волки, а я уже убедился, что их скорость передвижения значительно превосходит мою, так что мне ничего не оставалось делать, как сидеть на месте, пока они не уйдут или я не упаду прямо на них.
— Тут я вспомнил, что у человека есть защита против этих зверей, — огонь. Дерево, на котором я сидел, было чем то вроде сосны или ели и очень смолисто. Взобравшись повыше, я нарвал веток и свил из них факел. Сообразив, что при близком столкновении со зверьми мне полезно будет иметь запас огня, я не удовольствовался этим и, потеряв чуть ли не целый час, карабкаясь по сучьям, наделал себе полдюжины факелов, из которых каждый мог гореть по меньшей мере десять минут. Затем я приготовился спуститься. К этому времени я пришел в такое состояние духа, что был способен на все. То же, я думаю, было с волками: они следили за моими действиями с величайшим интересом, время от времени испуская нетерпеливый вой.
Но едва я спустился на фут или два, как они отступили. Я не верил своим глазам. Но нет, они, действительно, удирали по направлению к соседней чаще.
— Вот так то лучше, — подумал я. — Это трусливые звери и….
— Но тут мои размышления прервались, и я убедился, что они основаны на недоразумении. Волки удирали не от меня, как я гордо вообразил, а от чего то куда более страшного: от огромного зверя, покрытого рыжей с черными полосками шкурой. Из пасти его выдавались два ужасных изогнутых клыка, длиною не менее шести дюймов.
— Ух! — прервал Генри, весь превратившийся в слух, — да это был тигр с мечеобразными клыками! Я читал о нем в книжке, и — там была картинка…
— Думаю, вы совершенно правы, мой друг, — снисходительно сказал Фипкинс. — Я также видел изображение этого зверя, но, поверьте мне, никакая картина не могла бы дать правильного представления о страшном оригинале. Вряд ли я преувеличу, если скажу, что длиною он был, от морды до кончика хвоста, не менее двадцати футов.
Его сверкающие зеленые глаза были устремлены на меня и с диким ревом он понесся прямо к дереву, поднялся на задние лапы и содрал несколько футов коры со ствола, на котором я так непрочно держался.
Дерево покачнулось. Я был убежден, что чудовищу, при его невероятной силе, удастся сломать дерево или сбросить меня с него. Обхватив ногами ствол, я вынул спичечницу, к счастью оказавшуюся полной, зажег спичку и поднес ее к факелу. Мелкие ветки сразу вспыхнули, и весь пучек ярко запылал. Наклонясь вперед, я бросил его в тигра. Он упал на длинную шерсть, торчавшую вокруг его шеи, и она сразу воспламенилась.
Результат получился чрезвычайно удачный. Оглушительное рычание сменилось болезненным воем. Зверь опустился на все четыре лапы, и, когда я поспешно зажег второй факел и швырнул его прямо в морду, он с пылающей шерстью понесся к той самой чаще, где раньше скрылись волки. Я увидел, как последние выбежали с другой стороны, и через минуту чудовище помчалось на всех парах по направлению к вокзалу на улице Фаррингдон, или, выражаясь точнее, туда, где через несколько тысяч лет этот вокзал должен был стоять.
Я не терял ни секунды. Мое место мне надоело. Заметив, что волки имеют намерение обойти кругом и вернуться к прежнему прикрытию, я переменил свое первое решение добраться до той точки, где я проник в этот старый мир, и, поспешно спустившись, побежал на запад.
Мне пришло в голову, что близ реки я, может быть, найду людей. Когда то я слыхал, что во время раскопок близ Темпля найдены были остатки доисторической деревни, построенной на сваях. Я решил разыскать каких-нибудь первобытных обитателей этого примитивного мира, добиться, чтоб они проводили меня к месту моего появления, а там попытаться проскользнуть в свой век.
— Неужели вы решились бы притти вместе с ними? Если бы они…
— О, полиция позаботилась бы о них, — поспешно возразил он.
Я рассмеялся. Сопоставление наших важных, почтенных констеблей с шайкой дикарей каменного века показалось мне очень уж забавным.
Поделиться книгой: