Помоги проекту - поделись книгой:
Дело повертывалось хорошо — завтра он заявит хану об обмане, билетики проверят, мошенничество будет обнаружено, и… тут он задумался. А дальше что? Да ровно ничего! В лучшем случае пострадает Мустафа, да вернее всего он сумеет вывернуться, но, как бы ни было, ему-то, Ахмету, от всего этого ничуть не будет легче. Хан велит положить два новых, на этот раз правильно написанных, билетика, и заставит его снова испытывать судьбу; короче говоря, положение ничуть не изменится, и все попрежнему решит судьба!
И Ахметом овладело уныние. Теперь уже ему казалось, что он наверно вытянет «смерть»; он представлял себе, как его поведут на казнь, как он положит голову на плаху, сверкнет острый топор и…
Прощай Фатьма, прощай мечты о счастье, прощай молодость, солнце, зеленые рощи и поля, горы и ручьи, прощай все, что мило и дорого сердцу, что любишь и чем живешь! Все исчезнет вмиг! А дальше что?..
И Ахмет в тяжком раздумьи опустился на пол и в первый раз после заточения горькие слезы потекли из его глаз.
Немного успокоившись, он с унынием оглядел свою темницу. Солнце почти зашло за угол стены, и лишь тоненький луч играл на полу. В свете этого луча он увидел брошенный ему камень и развернутую бумажку.
«А ведь бумажку-то надо уничтожить», подумал он. «А то заметит тюремщик, прочтет написанное, узнает об этом Мустафа и придумает другой подвох; что дальше будет — неизвестно, но уж хорошо и то, что он, Ахмет, знает об обмане, может быть, Аллах и поможет ему что-нибудь придумать. А как же уничтожить бумажку? Да самое лучшее разжевать ее во рту и проглотить, ведь она такая маленькая. И, не долго думая, он скомкал бумажку и проглотил ее. «Что. же, — подумал он, — пожалуй это немногим хуже той пищи, которую нам дают в тюрьме».
Затем он снова уселся на пол, но вдруг через несколько минут вскочил точно ужаленный; лицо его внезапно озарилось радостью, и он пустился в пляс, напевая какую-то веселую песню. Казалось, что проглоченная бумажка повлияла на него, подобно какому-нибудь чудесному лекарству.
На шум прибежал тюремщик и, увидев танцующего и поющего Ахмета, подумал, что заключенный сошел с ума. Но Ахмет успокоил его, объяснив, что просто хотел размять затекшие члены.
Приказав не шуметь, тюремщик ушел и сказал своим товарищам: — Ну, и молодец же этот Ахметка: завтра, может быть, его казнят, а он пляшет и поет!
Наступил, наконец, третий и последний день испытания, в который должна была решиться судьба Ахмета. Зала была переполнена народом: пришли все, кто только имел доступ во дворец. Мустафа не мог скрыть довольной улыбки, сиявшей на его лице.
Как и раньше, Ахмет спокойно подошел к урне, сунул руку под черное покрывало и вытянул билетик. Несколько мгновений он поглядел на него, потом развернул, прочел про себя написанное, и вдруг, неожиданно, не передавая бумажки Мустафе, скомкал ее, положил в рот и быстро начал жевать. Присутствовавшие не сразу сообразили в чем дело. Первым спохватился Мустафа. Он подскочил к Ахмету и закричал:
— Злодей! Что ты сделал! Отдавай сейчас билетик!
— Уж поздно, — отвечал Ахмет, — я проглотил его.
Тогда Мустафа обратился к хану и сказал:
— Великий повелитель! Ты видишь, что этот человек надсмехается над твоей справедливостью и милосердием. Это — самый величайший злодей, которого когда-либо видел мир! Прикажи немедленно отрубить ему голову!
Но Абдурахман жестом остановил его и, подозвав к себе Ахмета, обратился к нему:
— Скажи мне, зачем ты проглотил бумажку?
Ахмет упал в ноги к хану.
— Милосердный хан, — сказал он, — да будет прославлено имя твое во-веки, прикажи, как хочешь, наказать меня за мою смелость, но не вели меня казнить. Я знаю, что справедливость твоя сияет ярче, чем солнце над равнинами Туркестана, а слово твое тверже, чем скалы Алай-Дага. Ты сказал, что помилуешь меня, если я не менее двух раз вытащу «жизнь». Вчера Аллах помог мне, но и сегодня он не оставил меня. Сегодня я также вытащил «жизнь»!
— Хорошо, — возразил Абдурахман, — ты говоришь, что вытащил «жизнь», но чем ты можешь доказать это? По необъяснимой причине ты проглотил бумажку, не показав ее никому и теперь мы лишены возможности узнать, что на ней было написано и проверить тебя..
— Великий хан, — сказал Ахмет, — да сохранит Аллах жизнь твою на долгие годы. Не правда-ли, в урну были положены два билетика. На одном было написано «смерть», на другом — «жизнь»?..
— Понимаю! — прервал его хан. — Сейчас мы посмотрим, какой билетик остался в урне; если на нем написано «смерть», то, значит, на том, который ты сегодня вытащил, не могло быть ничего другого, как «жизнь», — лучшего доказательства и не надо.
И с этими словами он сам отдернул черное покрывало, вынул из урны билетик, развернул его и прочел громким и внятным голосом: «смерть», после чего передал бумажку присутствующим, чтобы они могли ознакомиться с ее содержанием. Бумажка стала переходить из рук в руки, и все читали ее, покачивая головами, удивляясь находчивости Ахмета и восхваляя мудрость хана.
Мустафа хотел что-то сказать хану, но тот поглядел на него таким грозным взглядом, что он счел за лучшее скрыться в задних рядах придворных.
— Ты свободен, — сказал Абдурахман Ахмету, — можешь идти. Впрочем, погоди…
— Абдулла! — обратился он к хранителю государственной казны, — выдай ему сто червонцев, они ему пригодятся для поправки его дел, которые, верно, пришли в расстройство за время его заключения. А ты, Ахмет, приходи ко мне завтра утром, я прикажу, чтобы тебя пропустили, мне хочется побеседовать с тобой.
Нужно-ли рассказывать про радость Фатьмы и Гассана, когда они увидели освобожденного Ахмета и узнали о милостях, которыми его осыпал, хан.
Но этим дело не кончилось. После беседы с Ахметом, Абдурахман приблизил его к себе и назначил начальником дворцовой стражи. Ахмет женился на Фатьме и поселился с нею в дворцовых покоях. Гассан также получил должность конюшего, так как очень любил лошадей и знал в них толк. Что же касается Мустафы, то после этого случая он впал в немилость. Вскоре же обнаружилась какая-то его новая проделка, но хан, по своему милосердию, не предал его казни, а только отстранил от должности и сослал в отдаленную область своего государства, где он, впрочем, продолжал заниматься разными темными делами. Старый же мулла, наевшись как-то раз слитком много жирного пилава с бараниной, внезапно умер. Между тем, хан так полюбил Ахмета, что сделал его первым министром, после чего слава Абдурахмана, как мудрого и справедливого правителя, не только укрепилась среди его подданных, но и распространилась далеко за пределы его царства.
КОТОРЫЙ ИЗ ДВУХ? [4])
ОТРАЖЕННЫЙ СВЕТ
«… солнце!.. Источник всего живого!.. Материальный бог материального мира. И из всех религий дикарей я уважаю солнцепоклонников, по край ней мере их религия логична…
— Кто же тебе мешает? Организуй у нас в Питере культ солнцепоклонников и прими звание верховного жреца.
Оба рассмеялись.
Они сидели в маленькой комнатке, выходящий в переулок. Фасад дома находился не на солнечной стороне и поэтому в комнате было прохладно и полутемно. А стену противоположного дома солнце заливало горячим светом и даже на расстоянии чувствовался зной раскаленного кирпича.
— Все солнце напротив — жаловался хозяин. — И утром и вечером…
— Переезжай напротив.
— Легко сказать. Я привык к своей комнате, да напротив все полно.
— Тогда пусть солнце переезжает к тебе — рассмеялся гость.
Его собеседник остался серьезным. Он помолчал и начал медленно:
— Ты невольно повторил мою мысль. Ты прав: солнце может переехать ко мне.
— Рефлектор?
— Да… Но подвижный, все время подставляющий солнцу свое блестящее лицо. Если ты имеешь минутку времени и терпения, я кое-что тебе покажу. Я и так хотел с тобой поделиться…
Он вынул из стола папку с бумагами и развернул ее.
— Слушай, смотри и… не смейся. Схема такова: три точки: солнце, отражающая поверхность (рефлектор) и твое окно. Из этих трех точек неподвижна одна — мое окно, а солнце и рефлектор подвижны. Какие же движения нужно придать рефлектору? Очевидно движения, соответствующие движению солнца (будем для упрощения говорить о солнце, как о движущейся точке. Значит нужно устроить так, чтобы рефлектор всегда стоял по отношению к моему окну под углом, равным углу падения солнечного луча, в центре рефлектора в данный момент (по закону: угол падения равен углу отражения). Он продолжал и говорил медленно: как бы что-то доказывая: Сколько же движений должен иметь рефлектор? Я думаю, что столько, сколько имеет солнце, а оно имеет одно движение, слагающееся из двух, как и всякая кривая: вверх и в сторону. Кроме того, ежедневно изменяется эта кривая (третье движение). Я ставлю на противоположной стороне слегка вогнутый рефлектор, соразмеряя вогнутость таким образом, чтобы фокус пришелся на полпути, между рефлектором и моим окном. Необходимые движения легко достигаются часовым механизмом. Точности тем легче достигнуть, что солнце величина точная в движении.
— Но тогда ты не можешь смотреть в окно…
— А!., пучек света?.. Я это предвидел. Вот смотри — они подошли к окну. Свет будет падать в особые створки у окна, а оттуда в зеркало на потолке комнаты.
— Но позволь. Это целая уйма зеркал: рефлектор — раз; створки там какие то — два; зеркало на потолке — три. Что это за зеркальный дворец?
— Видишь-ли, друг. Ты, отчасти, прав. Створки и зеркало на потолке — это уже роскошь, но мне хочется достичь чудесного рассеянного света, знаешь, — как жидкое золото. О, я вообще не остановлюсь на этом, мне хочется изобрести такие рефлекторы, чтобы они по желанию освещали самые недостижимые для солнца уголки. Нет больше темных помещений! Значит нет болезней, нет источников заразы, сырости. Везде солнце… побеждающее, великий источник жизни. Ведь это… он вдруг остановился с поднятой рукой и сконфуженно отошел от окна: в пылу разговора он только сейчас заметил, что в окне напротив появилась хорошенькая женская головка, с удивлением рассматривавшая человека, стоящего у окна и усиленно жестикулирующего.
— Пожалуй за сумасшедшего примет.
— Ничего… ничего… каждый изобретатель немного сумасшедший… А она прехорошенькая. Смотри: волосы, как жидкое золото, о котором ты мечтаешь. Ну, а скажи: все эти зеркала ведь дорого стоят?
— Ничего подобного. Я установлю составное зеркало из мелких зеркал, почти осколков, а они стоят гроши. Часть я уже купил.
— А часовой механизм?
— Уже есть. За пять рублей на толчке купил. Механизм, что надо.
— Когда же открытие этого девятого чуда света?
— Я думаю скоро. Ведь ты еще зайдешь. В газетах во всяком случае объявлено не будет: я человек скромный.
— Ну, желаю успеха… Как-нибудь зайду.
— А соседка все смотрит. — … и волосы как расплавленное золото — медленно проговорил хозяин.
Проводив приятеля, он подошел к окну.
Напротив в окне стояла залитая солнцем молодая девушка. Волосы были, действительно, прекрасного золотистого света и коротко острижены. Она перегнулась за окно и они закрыли ей лоб и щеки: она. привычным движением головы откинула их и Блажин (фамилия хозяина) невольно зажмурился — они сверкнули на солнце, как горсть брошенных золотых. Девушка взглянула в окно напротив, улыбнулась и пошла в комнату. Окно чернело в солнечной раме и Блажину показалось, что в глубине комнаты сверкают золотистые волосы.
Блажин был человек увлекающийся, и этим, а также полным отсутствием правильного воспитания, можно объяснить то, что к 32 годам он был настоящим пролетарием, городским интеллигентным пролетарием. В минуты относительного материального благосостояния он жил «под все», а потом бегал, искал заработка и, найдя его, ухитрялся проживать заработок ранее его получения. Благодаря большим знакомствам и покладистому характеру, он без. особого труда находил заработок, но нуждался он всегда, так как, будучи увлекающимся человеком, он, не задумываясь, бросал любое дело, если в эту минуту подвертывалось какое-либо увлечение — будь то азарт, новый человек в его жизни, или какая нибудь идея, почему то показавшаяся ему новой и увлекательной.
Но солнце, музыку и человеческую мысль он любил всегда неизменно.
Мысль о рефлекторе для освещения его маленькой темной комнаты была его очередным увлечением и он решил ее осуществить. Кстати подвернулся заработок и он накупил массу разных зеркал и больших, и маленьких, и осколков. На толкучке он раздобыл старый большой часовой механизм, который привел в порядок, отдав знакомому механику, и после недельной работы разработал конструкцию вращающегося рефлектора, который по его убеждению, вполне достигал цели.
Сильно смущало его то обстоятельство, что постановка рефлектора должна была происходить на улице, так сказать публично. Он предвидел любопытные расспросы, насмешки зевак и стыд неудачи (а это он не исключал) и пр. и пр., но он пересилил себя и, набравшись духу, направился в жилтоварищество напротив. Улучив минуту, когда управдом был с кем то на дворе, он обратился к нему.
— Видите ли, я занимаюсь физическими опытами и мне нужно было бы на вашем доме, на высоте третьего, этажа, поставить такой, знаете, солнечный отражатель.
— Какой это отражатель?
Блажин постарался кратко объяснить суть дела.
— Гм… Значит вы нам стену будете портить?
— Совершенно незначительно…
— Так… Ну а сколько вы нам за это заплатите?
Блажин удивленно посмотрел на него: он никак не ожидал этого во проса.
— Ну да… что-ж тут странного. Нам, знаете, дом чинить надо, расходы, а вы, значит, будете, так сказать, эксплоатировать часть стены. Мы с вас возьмем — ну, скажем, по рублю с сажени.
— Да ведь я займу каких-нибудь сажень-полторы.
— Вот и прекрасно — обрадовался управдом — значит полтора рубля, а у нас есть целые квартиры по полтора рубля ходят. Нам нужно везде выколачивать, иначе развалимся. Вы уж, товарищ, не скупитесь, ведь — так сказать — через нас солнце получаете и берем мы недорого.
В хозяйственном азарте управдом уже соображал — нельзя ли, вообще, сдавать в аренду солнечный свет.
Блажину оставалось только согласиться.
Рефлектор, не весь в целом, а пока только отражающий диск, был готов. Он состоял из металлического щита, на котором были укреплены зеркала, образуя один сверкающий слегка вогнутый щит. Нужно было проверить достаточен ли он для освещения всей комнаты. Это можно было сделать легко: стоило в окне напротив укрепить рефлектор, наведя отражение на комнату, но для этого нужно было просить разрешения живущих напротив. Блажину вспомнилась женская фигура и он чувствовал странную робость.
Но нужно было пить чашу до конца и как-то Блажин, с тем же управдомом, стучался в квартиру напротив. Вышла старушка чистенькая, маленькая. Блажин долго объяснял ей сущность его просьбы, а управдом поддакивал и успокаивал старушку и эти успокоения ей, видимо, казались особенно подозрительными.
— Значит вы не надолго окно закроете этим самым зеркалом?
— На двадцать минут, не больше.
— А что такие штуки во всех квартирах будут ставить?
— Еще не скоро, а вообще будут, вероятно.
— Значит опять на квартиру набавят — прошептала старушка и грустно посмотрела на управдома.
Решили притти завтра в десять утра.
Поделиться книгой: