Металл цвета крови

— Кто еще из присутствующих находился в оккупации? — спросил Березин.

— Ой, так это же я… — обреченным голосом произнесла пожилая женщина — Авдеева Зинаида Ивановна — невысокая, морщинистая, на удивление подвижная. Из всех присутствующих по 1941 году запомнились только две особы — Юлия Черкасова и Зинаида Ивановна Авдеева. Остальных он видел впервые.

Олег слушал ее рассказ: женщину пару раз вызывали в немецкую комендатуру, просили описать события 17 сентября тогда еще текущего 1941 года. Авдеева описывала, куда деваться? Ее допрашивал очкастый офицер в черной форме, задавал вопросы через переводчика.

Потом внезапно от нее отстали. Она выращивала овощи на крохотном участке, шила. Ни мужа, ни детей. С 1943 года начали вывозить людей на работы в Германию, многих хватали насильно, запихивали в фургоны, не давая времени собраться. Ее не взяли, какой с нее прок? При немцах Зинаида Ивановна усердно притворялась чахоточной, хромала…

— Позвольте замечание, Олег Иванович? — сказала Юлия Владимировна. — Мы с Зиной Ивановной хорошо знакомы, часто виделись, поддерживали дружеские отношения. Если в чем-то возникают сомнения насчет нее, то спешу вас уверить: она глубоко порядочная женщина, никогда не сотрудничала с немцами… если не считать, конечно, сотрудничеством швейные работы…

— Спасибо, Юленька, — пробормотала Авдеева, избегая пристального взгляда Березина, — не представляю даже, что мне можно предъявить…

— Вы? — кивнул Олег сухопарой бледной женщине средних лет.

— Ковалец Тамара Леонтьевна, 44 года, сама из Перми, работала в тамошнем краеведческом музее. Получила предложение продолжить работу на освобожденных территориях Ленинградской области, переехала сюда в феврале… Сначала собирались определить в штат Екатерининского дворца, но оказалось, что там негде жить, тогда мне предложили перебраться в Никольск, где имелись свободные жилплощади…

— Как насчет семьи, Тамара Леонтьевна? — поинтересовался Березин.

С семьей было сложно. Женщина побледнела, потом стала рассказывать, заново переживая свое прошлое. Муж был главным инженером металлодобывающего предприятия в Предуралье, в 1937 году попал под уголовное дело, связанное с вредительством, получил пятнадцать лет… Супруге ничего не предъявляли, она продолжала жить и работать. Сыну четыре месяца назад исполнилось восемнадцать, призвали в армию, сейчас воюет в Прибалтике. С этим и связана причина переезда. Лучше находиться здесь, ближе к сыну, чем сходить с ума в Перми…

— Успокойтесь, Тамара Леонтьевна, не надо нервничать, — сказал Олег. — Меня не интересуют дела вашего мужа. А вашему сыну желаю дойти с победой до Берлина и в добром здравии вернуться домой.

Мужчины нервничали не меньше женщин. Снулый тип с плоским лицом и водянистыми глазами — некто Ралдыгин. «Белый билет» от армии, полный букет «тяжелых, неизлечимых болезней». Работал младшим научным сотрудником, имея за плечами незаконченное высшее образование по археологии. Ушел с Красной Армией в Ленинград, жил с женой у тетки на Васильевском острове, те умерли от истощения. Сам выжил, в начале февраля вернулся в Никольск…

Олег делал размашистые пометки на листке, пытливо глядел на говорящих.

Некто Кулич, молчун, коротышка — водитель при музее, до войны шоферил на элеваторе, теперь здесь. А куда еще, если работы толком нет? Жил в эвакуации в Вологодской области, теперь вернулся. В армию не взяли из-за болезни кишечника…

Человек с боевым опытом среди присутствующих все же был. Пожилой истопник Ильинский — мужчина с изувеченной левой рукой, которой неплохо орудовал, хоть это и смотрелось неприятно. Полтора года партизанил в Ленинградской области, взрывал немецкие колонны, пускал под откос эшелоны. И, кстати, именно он был одним из сопровождающих знаменитый партизанский обоз с продовольствием, который в марте 1942 года прибыл в Ленинград из Псковской области, хитроумно обойдя немецкие посты!

А неприятность с рукой произошла в последнем бою, когда немцы упорно сопротивлялись наступающим частям Красной Армии, а партизаны в это время ударили по ним с фланга, фактически из болота. Граната упала рядом, Ильинский схватил ее, чтобы отбросить, но не хватило какой-то доли секунды — ему оторвало два пальца…

— Понятно, — заключил Олег. — Я так понимаю, из штатного состава на сентябрь 1941 года в музее остались только двое — гражданки Черкасова и Авдеева? Что стало с остальными?

— Трое погибли, когда наступали фашисты… — У Юлии Владимировны дрогнул голос. — Территорию дворца обстреливали… Они не успели убежать. Это Наташа Сидоркина, Алексей Тимофеев, Катышева Анастасия Павловна… Двое умерли в оккупации от голода… Вы же не думаете, что здесь жировали? Директор музея Родман Михаил Борисович не внял уговорам — не уехал, когда была возможность, кричал, что у него тут семья, большое хозяйство… Его расстреляли через несколько дней вместе с семьей — с евреями фашисты не церемонились…

— Инну Соломоновну Плоткину тоже расстреляли, — подала голос Зинаида Ивановна, — а еще сестру и племянницу… Они не верили, что фашисты на такое способны — без всякой причины, только за то, что они евреи…

— Евреев в Никольске проживало сотни четыре, — сказала Юлия. — Кто-то успел эвакуироваться, другие не стали… Мы слышали, что их хотели вывезти в Гатчину — немцы свозили туда еврейское население. Но возникли трудности с транспортом, всех согнали в Никитин лог на восточной окраине и расстреляли… А еще Алла Григорьевна Шепелева недолго прожила, — добавила женщина, — тоже наша сотрудница, занималась эвакуацией картинной галереи. Два дня прошло, как немцы пришли, под грузовую машину попала — обе ноги раздавило, умерла на месте от потери крови… Водитель так ругался, мол, теперь колеса не отмыть…

— Понятно, — кивнул Олег. — Чем вы тут занимаетесь, Марианна Симоновна? Простите за вопрос дилетанта, просто интересно. Все пострадавшие парки и дворцы будут восстановлены — и в самом Ленинграде, и в области. Все заработает и станет таким же, как до войны, даже красивее. Но вы прекрасно понимаете, что активные работы не начнутся, пока не закончится война. Сейчас не до этого, как бы печально это ни звучало. Нужны генеральный план, специалисты, финансы, четкая программа восстановления. На это уйдут многие годы, возможно, десятилетия. В здании небезопасно находиться, все может обрушиться… — Он покосился на потолок.

— Отчасти вы правы, Олег Иванович, — директриса поджала губы. — Но это не значит, что сейчас на территории нет работы. Мы в штате, получаем зарплату и карточки — значит, должны трудиться. Что-то убираем, растаскиваем завалы своими силами, моем, штукатурим, собираем и вывозим мусор. Обзваниваем и навещаем ленинградские хранилища, составляем каталоги экспонатов, которые в недалеком будущем вернутся в музей.

Олег покосился на телефонный аппарат — связь имелась. Дальнюю стену занимали шкафы — очевидно, с каталогами и музейной документацией.

— В конце концов, мы обязаны присутствовать хотя бы ради сохранности того, что тут осталось, — пафосно возвестила директриса. При этих словах на губах некоторых присутствующих заиграли печальные усмешки: никаких ценностей здесь, понятно, не осталось. — Немцы вывезли все, что было. Спасибо, что перед бегством не взорвали дворец.

— А что, кто-то покушается? — как бы невзначай спросил Олег.

Директриса не ответила, остальные тоже промолчали, стали переглядываться. Странная реакция на простой вопрос. Тимашевская немного поколебалась, потом проговорила:

— Нет, на музей никто не покушается, все спокойно… Были пару раз какие-то хулиганские происки… Вы же понимаете, после освобождения сюда приехали не только приличные люди, есть и шпана, уголовники — им интересно, что тут у нас происходит, нельзя ли чем-нибудь поживиться…

— Что вы можете сказать про «Изумрудную кладовую»? — тихо спросил Березин.

Все замолчали, сделали постные лица. Лишь мужчины, бывшие в неведении, недоуменно пожали плечами и с любопытством уставились на майора. Водитель Кулич мял папиросную пачку, не решаясь закурить в присутствии контрразведчика. Ралдыгин расчесывал до крови зарубцевавшуюся царапину на большом пальце. Истопник Ильинский боролся с зевотой, мрачно посматривая на свою искалеченную руку.

— По данному вопросу мне нечего сказать, — выдавила из себя директриса. — Все происходило до меня… История прискорбная. С одной стороны, «Изумрудную кладовую» успели эвакуировать, с другой — данных о ней нет ни в Гохране, ни в Управлении культуры Ленинграда, ни в Комитете по делам искусств при Совнаркоме. Коллекция считается утерянной, судя по всему, она попала к немцам…

— А вы что скажете, Юлия Владимировна? — Березин перевел взгляд на молодую особу.

Та решилась — долго вертелись эти слова на языке. Она глубоко вздохнула и — словно прыгнула в бездну:

— Вы же сами вывозили «Изумрудную кладовую», Олег Иванович, разве не так? Я вас узнала. Вас было двое офицеров, тогда, в сентябре 1941-го… Вы сильно изменились, но это точно были вы…

Теперь застыли все. Березин сохранил хладнокровие и даже слегка улыбнулся.

— Зинаида Ивановна, скажите, вы же узнали товарища майора? — повернулась она к своей смутившейся коллеге. — Вы же были тогда с нами. Ну, скажите, Зинаида Ивановна…

— Нет, не помню, — пожала плечами Авдеева. — Как я могу такое помнить…

— Браво, Юлия Владимировна, у вас отличная память, — похвалил Олег. — Я не обязан отчитываться, но так и быть, скажу. Колонна в пути попала в серьезный переплет, пришлось принять бой с немецкими парашютистами. Выжил только я, но был тяжело ранен, долго лежал в госпитале. Груз, который мы везли, попал к немцам…

Вся компания угрюмо молчала. Вопросов было много, но люди боялись их задавать.

— Повторяю и настаиваю, — произнес Березин, — если есть сомнения в моих полномочиях, телефонируйте на Литейный. Проводится расследование событий того дня, и вы обязаны отвечать на вопросы и оказывать мне содействие. В деле много неясностей, и я надеюсь их прояснить. Сегодняшняя встреча у нас — не последняя. Не хочу вас долго задерживать. Осталось несколько вопросов. Экспонаты музея, помимо «Изумрудной кладовой» — какова их судьба? Юлия Владимировна, ответить лучше вам. Вы участница тех событий.

— Картинную галерею успели вывезти. Это были полотна русских живописцев — Саврасов, Шишкин, Куинджи, Кустодиев, Крамской, Ге…

— Че? — вырвалось у непросвещенного Кулича. Остальные украдкой заулыбались.

— Товарищи, давайте серьезнее. — Юлия сделала суровое лицо. — Помимо картин в экспозицию входили небольшие статуэтки, ювелирные изделия, предметы быта — опахала, зонты, шкатулки, табакерки, посуда, предметы одежды, символы русской государственности, ордена… Все это вывезли 15 и 16 сентября — когда фашисты только захватывали Гатчину. С данной эвакуацией все прошло успешно. Мы не понимали, почему тянули с «Изумрудной кладовой», ведь она куда ценнее. Может быть, считали, что немцы сюда не придут? Многое вывезти не успели. Это скульптуры, иконы, часть Золотого фонда русской живописи, хранившаяся в запасниках. Немцы все разграбили, вывозили мебель — старинные трельяжи, серванты, буфеты, бюро, венскую мягкую мебель. Отламывали панели, снимали хрустальные люстры… То, что было уже сломано, они бросали — это нужно восстанавливать. В аварийные помещения пригнали советских военнопленных — те вытаскивали оттуда все ценное, рискуя быть погребенными под рухнувшим потолком. И в некоторых залах действительно происходили обрушения, гибли люди… То, что натворили на территории дворца, — вообще отдельная история… В западном крыле и дворцовой церкви устроили военный госпиталь, туда свозили раненых солдат с фронта. Раненые, конечно, умирали — их хоронили за котельной, в западной части парка, там, где буковая роща. Теперь это обширное немецкое кладбище — могильные холмы во много рядов, кресты, на крестах — солдатские каски. И что нам делать с этим кладбищем? У нас никогда не было кладбища. Уничтожить, срыть бульдозером? Но это же страшно и, как ни крути, кощунственно — пусть там и враги лежат. Слухи все равно пойдут, люди шарахаться станут…

— Вы увлеклись, Юлия Владимировна, — с улыбкой перебил Олег, — спасибо за ответ. Последний вопрос. Вы перечислили не всех сотрудников, находившихся здесь 17 сентября 1941 года. Очевидно, забывчивость сказывается. Был еще шофер по фамилии Фонарев. Он должен был везти колонну, но капитан Клыков заменил его другим человеком. Смутно помню, как Фонарев убегал вместе со всеми. Был человек по фамилии, если не ошибаюсь, Вишневский — высокий такой, нескладный. Он занимался административно-хозяйственной частью. Эти двое сопровождали нас в гараж с капитаном Клыковым, машина уже стояла, готовая к отправке, и в ней находилась…

— …конечно же, коллекция, — захлопала глазами Юлия, — а что же еще там могло находиться?

— Да-да, просто к слову пришлось. Я помню, как Вишневский выходил из гаража, но больше я его не помню — нам срочно пришлось уезжать. Где эти двое сейчас, если не секрет?

— Насчет Фонарева могу сказать определенно, Олег Иванович. Он умер у себя в доме в первый день оккупации. Смерть была какая-то странная. Помните, Зинаида Ивановна? — Она снова обратилась к коллеге. — Мы с вами к нему пришли, с нами еще Дьяченко был — тогда еще живой, не знали, куда Инну Соломоновну спрятать, она в подвале сидела… Дверь открыта, Фонарев на полу, шея свернута… Помните, Зинаида Ивановна?

— Не помню, Юленька, — замотала головой Авдеева, делая испуганные глаза, — Инночку помню, а больше — ничего…

«Амнезина Ивановна», — подумал Березин.

— Да ну вас, — отмахнулась Юлия. — Мы как шарахнулись, огородами вскачь понеслись… Немцы, конечно, ничего не выясняли. Подумаешь, русский умер. Так совпало — на следующий день несчастный случай с Шепелевой Аллой Григорьевной… С Вишневским тоже непонятная история. Ехидный он был, грубый иногда, но работник ответственный. Не знаю, в какой гараж он с вами бегал, но это был последний день, когда я его видела. Он просто исчез… Вы помните Валеру Вишневского, Зинаида Ивановна?

— Помню, конечно, Юленька, — вздохнула пожилая женщина. — Ты уж совсем меня за беспамятную-то не держи. Когда убегали из дворца, не было его с нами. И потом нигде не было…

— Но это ничего не значит, — вздохнула Юлия. — Вы помните, Олег Иванович, что здесь творилось. Немецкие танки уже из леса шли, мы все от страха с ума посходили. Взрывалось уже здесь… Он мог уйти в другую сторону — побежал на север, в Ленинград, мог погибнуть, мог выжить. Его могло завалить обломками — под гаражом, под фонтаном, да и от дворца отваливались целые стены… Он, может, до сих пор там лежит — никто же не разбирал завалы, этого не сделать вручную…

«Но тема все равно интересная», — подумал Березин.

— Немцы свозили трупы в Никольск, к базарной площади. Если находилась родня, тело забирали и хоронили. Если нет — сжигали в овраге, у немцев это просто делалось… А в музей нас фашисты не пускали, они смеялись, когда мы убеждали их, что здесь работаем, гнали прикладами…

— Ну, хорошо, закончим на сегодня. — Олег сложил пополам бумажный лист. — Можете работать, товарищи. Марианна Симоновна, не будете возражать, если Юлия Владимировна проведет мне экскурсию по пейзажному парку?

— Как видите, это не лучшая ваша шутка, — вздохнула Юлия, застегивая пуговицы плаща. Ее немного знобило, хотя день был теплый. — Да, еще три года назад это был красивый исторический пейзажный парк. А сейчас — все легче срыть и отстроить заново. Тяжело такое видеть, Олег Иванович… — В глазах женщины блеснула слезинка.

— Простите, — отозвался Березин. — Шутка не удалась, бывает.

Они стояли у разрушенного фонтана, возле обломков белокаменной лестницы. Спуститься с террасы можно было только по тропе — при этом очень осторожно. Он подал ей руку, помог спуститься. Она ойкнула, когда вдруг подвернулась щиколотка, но ничего страшного не стряслось, сумела спрыгнуть.

— Вот так и гуляем. — Она бросила на офицера быстрый взгляд. — Это был один из самых красивых фонтанов в стране. Львы, тигры, скульптурные фигуры греческой мифологии. Потоки воды причудливо переплетались, били вверх, в стороны… Фонтан обрамляли лестницы, превратившиеся сами видите во что. Удивляемся, что сохранилась фигура царя Петра — по странному стечению обстоятельств ее пощадили осколки. Все остальное уже не узнать. Где Самсон, где Давид? Где Геракл, усмиряющий дикого быка? В Ленинграде архитектура сильно пострадала, однако власти уже успели принять меры. Самые важные объекты маскировали, прятали, укрывали мешками с песком и фанерными щитами памятники Петру на Сенатской площади, Ленину у Финляндского вокзала, Николаю на Исаакиевской площади. Замаскировали египетских сфинксов на Университетской набережной. Памятник Александру III закрыли накатом из бревен и песчаной насыпью — он даже выдержал прямое попадание фугаса… Скульптуры Летнего сада, коней с Аничкова моста зарывали в землю. Здания тоже маскировали — защитными сетками, парусиной, мешковиной. Закрашивали купола, замаскировали шпиль Петропавловской крепости, укрыли маскировочным чехлом купол Петропавловского собора. И все равно многие объекты сильно пострадали — Кунсткамера, Гостиный двор, Юсуповский, Шуваловский дворцы, церковь Святой Екатерины, Инженерный замок, здание Сената… А нас никто не мог защитить — вы сами видите, чем это кончилось.

— Но это не самый популярный дворец, согласитесь?

— Да уж, куда нам до пышности Эрмитажа и Екатерининского дворца, — фыркнула Юлия — с какой-то неуместной ревностью. — Отсталая провинция… На самом деле все не так, Олег Иванович. Аннинский дворец — это значимая часть нашего культурного наследия, а если мы начинаем говорить о ценности той же «Изумрудной кладовой»… — Она многозначительно замолчала.

Из глубины парка дворец представал во всем своем мрачном великолепии. Никакого лоска, глянца. Почерневшие стены, обвалившиеся люкарны. В нескольких местах разбита крыша, зияли дыры в стенах от попаданий снарядов. Полуразрушенная церковь в качестве западной пристройки к комплексу, завалившаяся «стреха» восточного портика.

Дорога к гаражу оказалась тернистой. Здесь рвались снаряды — как минимум три. От гаража уцелело тоже немного — стояли покосившиеся ворота, правая часть строения лежала в руинах, остальное напоминало карточный домик.

— Музей когда-то владел бесценной коллекцией, — заметил Березин, — ее должны были круглосуточно охранять. Этим не могли заниматься гражданские, тем более женщины. Когда мы прибыли в тот памятный день, здесь не было никакой охраны.

— Охрана была, — возразила работница. — Ее сняли за два часа до вашего прибытия, когда с юга стали приближаться немцы. У них был приказ: в бой бросали всех, кто мог держать оружие. Глупо, конечно, но это понимается только сейчас…

— Немцы защищали эту территорию или ушли без боя?

— Ушли без боя — это точно. Госпиталь эвакуировали за день до наступления Красной Армии — раненых вывозили на трех грузовиках. В Никольске пытались обороняться. В городе рвались снаряды, многие дома получили повреждения. Но немцы быстро поняли, что это бесполезно — наши части шли с востока и с юга. Целая колонна пронеслась через город — драпали, как зайцы… Все, что вы сейчас видите, — она обвела глазами окружавшее их пространство, — это результат немецкого обстрела в 1941-м — они особо не разбирались, дворцы тут или военные казармы…

Делать у гаража было нечего. Они перелезли через рытвины и вскоре оказались напротив фонтана на нижней террасе. Обломки конструкции возвышались над головой. Часть стены террасы была заделана камнем. Сейчас от этой стены ничего не осталось, перед фонтаном возвышалась груда битого камня и бетона.

— В этом здании находилась летняя резиденция императрицы? — спросил Олег.

— Именно так, — кивнула Юлия. — Мы имеем в виду императрицу Анну Иоанновну, правившую десять лет — с 1730 по 1740 год. Дворец в Никольске построили в 1731 году, а потом было всякое — подвергали забвению, перестраивали… Это не единственный ее летний дворец. Доподлинно известно, что наш объект царствующая особо не сильно почитала, была тут всего несколько раз, а постоянно проживали тут ее приближенные. Время с апреля по октябрь Анна Иоанновна любила проводить в Петербурге. Ее любимый Летний дворец находился в центре города, на берегу Невы. При Екатерине I там построили «Залу для славных торжествований» — это была деревянная галерея и большой зал. Анна Иоанновна приказала сломать строение, и всего за шесть недель архитектором Франческо Растрелли был возведен пышный деревянный дворец. Летом 1732 года императрица торжественно в него въехала. С тех пор дворец в Никольском она совершенно игнорировала.

С Летним дворцом на Неве, кстати, связана ее загадочная смерть в 1740 году. Мистическое событие произошло за несколько дней до смерти. Дело было ночью, караул стоял недалеко от тронной залы. Анна Иоанновна уже ушла в свои покои. И вдруг зовет часового, выстраивается караул, офицер выхватывает шпагу, чтобы отдать честь. Императрица выхаживает по тронной зале, вся задумчивая, ни на кого не смотрит. Солдаты замерли в ожидании, все смущены — что за ночные гуляния? А подойти и спросить о намерениях императрицы не решаются. Тут офицер видит фаворита Бирона и докладывает ему: мол, так и так, ее величество шляется по тронной зале, как сомнамбула. Тот пальцем у виска: с ума сошли? Я только что ушел от государыни, она изволит ложиться спать. Офицер: а вы сами поглядите. Бирон заглядывает в тронный зал и начинает зеленеть. Шепчет офицеру: это точно заговор — чтобы морочить людей… Потом бежит в покои императрицы, просит ее выйти, чтобы в глазах караула изобличить самозванку. Царица взволнована, набрасывает накидку, бежит с Бироном. Видят женщину, поразительно похожую на Анну Иоанновну. Та нисколько не смущается, дерзит. Бирон зовет караул, солдаты видят двух императриц. У самозванки спрашивают: ты кто? Привидение пятится, гипнотизируя взглядом царицу, восходит на трон — и исчезает… Все в изумлении. Анна Иоанновна печально произносит Бирону: это, мол, моя смерть и, пошатываясь, уходит к себе…

— Неплохая сказочка, — оценил Березин.

— Жутковатая, — поправила Юлия. — Через пару дней императрица скончалась в возрасте 47 лет. Ей еще в детстве нищий предсказал, что она умрет после того, как увидит свое отражение без зеркала. И шутихи при дворе предсказывали, что царствующих особ женского пола будет поджидать смерть в женском обличии. История, кстати, могла иметь материальное объяснение: после смерти императрицы на берегу Мойки обнаружили женский труп, потрясающе похожий на покойную царицу. Она могла быть тем самым призраком. Но как она попала во дворец, окруженный солдатами?

— Красивая загадочная история, — признал Березин. — К сожалению, и современность подбрасывает нам не менее запутанные истории…

— Что вы имеете в виду? — насторожилась женщина.

— Не обращайте внимания, — улыбнулся он. — Что стало с тем дворцом? Никогда о нем не слышал.

— В царствование Елизаветы Петровны Летний дворец разобрали и перевезли в Екатерингоф. Из стройматериалов сделали пару флигелей. А сейчас на месте Летнего дворца — Летний сад, который вы прекрасно знаете, и его знаменитая ограда, выходящая к набережной…

— Расскажите про «Изумрудную кладовую».

— Если честно, это небольшая комната. Настенные лакированные панели со встроенными драгоценными камнями: изумруды, корунд, жемчуга, сапфиры, аквамарин… Все это великолепие создавалось многие века придворными ювелирами. Это действительно кладовая: оттуда брались украшения на балы, что-то дарилось приближенным по торжественным случаям и тому подобное. Так что кладовая — это не только стены. Это экспонаты из личных коллекций императорских семей: шкатулки, подобия сейфов, это собрание рукописных пергаментов в серебряно-позолоченных окладах. Это шедевры ювелирного искусства XVIII и XIX веков, ордена, государственные регалии, парадные ювелирные изделия — наградные и подарочные. Это замечательные коллекции драгоценных камней, фарфоровые пасхальные яйца, табакерки, предметы быта со встроенными алмазами… В конце концов, это знаменитое жемчужное ожерелье Марии Федоровны в пять ниток — изделие непревзойденной красоты…

«Неплохая коллекция», — подумал Березин.

— Мария Федоровна — это жена Александра III, — пояснила Юлия. — Не надо путать с другой Марией Федоровной — супругой императора Павла I. Вдовствующая императрица, так сказать, мать последнего русского императора. Есть свидетельства, что ей этот дворец нравился, и она неоднократно сюда наезжала… Возможно, вы слышали про Бриллиантовую комнату Эрмитажа, — продолжала девушка. — В 1914 году, когда началась Мировая война, ее эвакуировали из Санкт-Петербурга в Москву, где без особой проверки приняли в Оружейную палату Московского Кремля. К перевозимым ценностям относились бережно, но эвакуация проводилась в сжатые сроки, и ориентировались по описи 1898 года, которая лежала в каждом сундуке. Сейчас уже не выяснить, почему часть коллекции изменила направление и доехала лишь до Аннинского дворца…

В годы Гражданской войны особое значение уделялось спасению музейных коллекций, и я не припомню, чтобы было много утерянного. ВЧК работала блестяще. Уже в 1921 году дворцово-музейный комплекс в Никольске вовсю действовал и принимал посетителей. Люди приходили отдохнуть в живописных парках, побродить по дворцовым покоям, осмотреть картинную галерею, другие экспонаты. «Изумрудная кладовая» экспонировалась недолго; по решению специальной комиссии при Совнаркоме экскурсии резко ограничили, экспонаты поместили в подземное хранилище. Выставлялись попеременно только фрагменты коллекции. Пару раз части «кладовой» вывозились на международные выставки, колесили по стране. Не мое это дело… — Юлия смутилась, — но в 1920–30-е годы во дворце случались банкеты по случаю годовщин, здесь потчевали каких-то иностранцев, приезжих партийных и государственных деятелей… Случалось, что-то ломали, наносили вред зеленым насаждениям, ели, пили, танцевали, произносили здравицы… Сотрудники НКВД оцепляли комплекс, и в эти дни посторонних не пускали. Несколько раз на женах партийных работников замечали ювелирные изделия из «кладовой»… Мы тряслись от страха, обращались к нашему руководству, умоляли сделать так, чтобы ничего не пропало…

— И не пропало? — уточнил Олег.

— По описям вроде нет…

«Попробовали бы только спереть», — мысленно усмехнулся Березин.

— Понимаю, так было надо… — Женщина смутилась.

— Не смущайтесь, — успокоил ее Олег. — Все хорошо. Вы весь период оккупации провели в Никольске?

— Да, это был не самый лучший период в моей жизни, — вздохнула Юлия. — Стараюсь реже об этом вспоминать. Так стыдно, унизительно, безысходно… Смотреть, как нелюди хозяйничают на твоей земле, уничтожают, оскверняют то, что создавалось веками… У меня был муж, он пропал без вести. Последнее письмо, когда они отходили к Киеву в июле 1941-го. Мне рассказывали, что там была мясорубка, не было возможности вынести погибших с поля боя… Детей нет, мама умерла в 1940-м — так уж вышло, через два месяца после нашего бракосочетания… Я жила в сарае, потом в бане — в доме квартировал немецкий офицер из комендатуры, по счастью, не похотливый. Но выпить любил, вечно совал мне фотографии своих отпрысков… Работала посудомойкой, в 1942-м и 1943-м стриглась почти налысо, чтобы немцы не смотрели, ходила, прихрамывая. Прятала в подвале одно время семью евреев — потом их переправили в лес. В конце 1943-го несколько раз выполняла поручения партизан. Хоть за это мне не стыдно — внесла свой микроскопический вклад. А в январе этого года, когда подходили наши, меня переправили в лес, потому что боялись, что немцы перед отступлением будут зверствовать и просто сожгут городок. Но они не успели — наши танки прорвались, и фашисты пустились наутек. Но я не жалуюсь, в нашем положении просто неприлично жаловаться. Нас унижали, мы жили под угрозой расстрела, вывоза в Германию, но у нас была хотя бы теоретическая возможность достать еды, в отличие от жителей Ленинграда…

— Можете припомнить, как собирали «Изумрудную кладовую» для эвакуации?

— Так она была собрана еще утром 16 сентября. Я это точно помню, потому что мы ночевали возле ящиков, тряслись над ними. Фонарев выгнал машину из гаража, подвел к крыльцу, мы стаскивали контейнеры, мужчины загружали их в кузов. Потом пришлось поставить машину обратно в гараж — не ночевать же ей под открытым небом. Утром вывели, но самолеты летали — опять загнали…

«Какой же бардак тут творился», — мысленно посетовал Олег.

— В местном гаражном хозяйстве были еще машины? Имеются в виду полуторки «ГАЗ-АА».

— Да, у нас, помнится, были три такие машины… — Юлия нахмурила лоб, — одна постоянно не заводилась, над ней Фонарев колдовал каждую свободную минуту, у нее даже капот не закрывали… А две были на ходу.

— Они похожи?

— В каком смысле? — удивилась Юлия. — Ну, да, похожи — одна модель… А почему вы спрашиваете?

В голове зрела сомнительная теория, концы которой пока не сходились. Слишком уж фантастично все выглядело.

— Вспомните хорошенько время оккупации, особенно первые дни или недели. Проводились ли допросы сотрудников музея? Возможно, немцы интересовались судьбой каких-то экспонатов?

— Ну, конечно, мы же рассказывали… Меня вызвали на Севастопольскую, допрашивал офицер через переводчика, был подчеркнуто вежлив. Требовал хронологию событий в музее с 15 по 17 октября. Большинство экспонатов вывезли в Ленинград — о чем я ему с радостью рассказала. «Изумрудную кладовую» тоже вывезли — я искренне в это верила. Когда мы убегали из-под обстрела, видели, как ваша колонна уносится через арку… Офицер гримасничал, хмурился, задавал другие вопросы: не было ли второго конвоя, еще какую-то чушь. Я сейчас не помню. Одно осталось в памяти: его холодные глаза. Он так смотрел — казалось, выхватит сейчас пистолет и пристрелит… Но нет, отпустил, больше меня не вызывали.

— Еще кое-что, Юлия Владимировна. На мой вопрос, не случалось ли в последнее время чего-то странного, Марианна Симоновна ушла от ответа, заговорила про хулиганов. Повторяю вопрос, теперь уже вам: что здесь происходило? И давайте не юлить, хорошо?

— Да как хотите… — Юлия поежилась, стрельнула глазами по сторонам. — Иногда, находясь во дворце, особенно в темное время, мы слышим странные звуки: словно кто-то скребется, ходит, возится за стенами или под полом… Кто-нибудь задержится на работе — а потом умирает от страха, слушая все это. И со мной такое было, и с Марианной Симоновной, и с Тамарой Леонтьевной… Иногда — ничего, а бывает, явно слышишь посторонние звуки… Причем в разных концах дворца — и в западном крыле, и в восточном… Иногда кажется, будто что-то падает — вроде как кирпичи вываливаются из кладки…

— Мыши? — предположил Олег.