Металл цвета крови

— О, господи, это вы, Олег… — Ее голос дрожал от волнения.

— Почему не спрашиваете — кто? — строго спросил он.

— Не знаю… — она попыталась улыбнуться, — так испугалась, что забыла спросить…

— Простите за поздний визит. Возвращался домой, увидел свет в окне, решил, что вы не спите.

— Да, у меня есть небольшой запас свечей. Читаю книгу… Слышали хорошую новость? — Женщина встрепенулась. — Сегодня приходили работники из домоуправления, лазили на крышу, проверяли провода и изоляторы. Сказали, что через неделю наш дом подключат к городской электросети. И еще одна приятная новость: в наш квартал подогнали экскаватор, говорят, будут ремонтировать водопровод, и через месяц нас подключат к водоснабжению и канализации…

Новость действительно хорошая, если, конечно, не из области слухов. Водопровод в городе отключили еще в первую зиму блокады. Трубы лопались от холодов, вода замерзла. Горожане брали воду из замерзшего водопровода, прорубали лунки на Неве. То, что удавалось набрать, носили домой ведрами.

— Тогда и у меня есть хорошая новость, Рита, — сообщил Березин. — Вернее, не совсем хорошая, но могла быть хуже… В марте 1942 года вашего отца, Грачева Николая Викторовича, доцента кафедры Ленинградского университета, за антисоветскую деятельность приговорили к пятнадцати годам лагерей. Где он сейчас, неизвестно — органы затруднились ответить. Этапировать в лагеря по причине блокады было невозможно. Но в городе его нет — точно, возможно, он находится в специальном учреждении где-то в области… Поверьте, Рита, это самая хорошая новость про вашего отца из всех, что могли быть. Есть надежда, что он жив, и в недалеком будущем вы все про него узнаете.

Женщина заплакала. Стояла на пороге и, как ребенок, размазывала слезы по щекам. Потом улыбнулась, и эта улыбка уже выглядела убедительнее.

— Спасибо вам, Олег, теперь я точно сегодня не усну… Проходите в квартиру, прошу вас…

— Нет, благодарю, — он решительно покачал головой. — Завтра рано вставать, дела. Как только появятся новые сведения, я вам немедленно сообщу. Увидимся, Рита, дней пять я еще точно пробуду в городе.

Глава 5

Ночь прошла без приступов, без разрывающей головной боли. Дома и стены помогают…

Проснувшись спозаранку, Олег недоуменно разглядывал свою старую кровать, облезлые обои на стенах, собственную фотографию, сделанную отцом в 1933 году, когда сын после армии поступил на только что созданный физический факультет Ленинградского университета. Учеба не задалась, он отмучился год, перевелся на заочное, бросил и отправился учиться в Школу милиции. Но в том году событие это было радостное, одна его счастливая физиономия чего стоила…

Водопровода и канализации решительно не хватало. Заходить к соседке он не стал, не хотелось ее снова смущать.

Двигатель работал прилично, если не вслушиваться. Он сполоснулся в Фонтанке недалеко от Аничкова моста, предъявил документы вездесущему патрулю.

Защитные конструкции с постаментов уже сняли. Но конные статуи еще не вернули на историческое место — многие скульптурные шедевры в 1941-м зарывали в землю, чтобы уберечь от бомбежек.

Он набрал воды во фляжку из ближайшей колонки, снова сел за руль, свернул на улицу Рубинштейна и поехал в южном направлении.

На дорогу ушло больше часа. Несколько раз машину останавливали. Красная книжица с потускневшим тиснением действовала безотказно. К сотрудникам контрразведки оборонного ведомства относились настороженно, с ними старались не связываться.

Пару раз он делал остановки, сверялся с картой. Пришлось выбрать длинный маршрут, через пригородное шоссе. В город шли автобусы, наполненные людьми, зашивался служивый люд на постах проверки.

Строительная техника восстанавливала дорогу, поврежденную обстрелами. Мрачные люди в телогрейках лопатами набрасывали щебень на насыпь. Лесной массив с памятными болотами остался в стороне. Он выехал на шоссейную дорогу к Красному Бору, у развилки свернул на Никольск и вскоре въехал в населенный пункт.

Местность была красивой, городок окружали зеленые рощи — они живописно стелились по волнистым холмам. Никольск лежал в низине вдоль берегов мелководной речушки. Под колесами прогремел бетонный накат моста, потянулись частные дома.

Населенный пункт был малоэтажный. Две сравнительно широкие улицы — Колхидская и Севастопольская, множество переулков и безымянных проездов. В восточной части городок граничил с извилистым озером, напоминающим затопленное речное русло; с запада его подпирала рослая лесополоса, за которой простирались владения Аннинского хозяйства.

Населенному пункту дважды не повезло. В 1941-м здесь был отчаянный бой, когда потрепанные советские части, не имея приказа к отступлению, цеплялись за каждый клочок земли. В 1944-м все было наоборот — немцы упорно оборонялись, бросались в контратаки, бились так, будто именно здесь решалась судьба их «великой» Германии.

Но, как ни странно, не все было плохо. Разрушений хватало, от многих домов остались лишь кучи мусора. Валялись заборы, деревья, столбы электропередачи. Но уже стучали топоры, визжали пилы — восстановление жилой части городка шло полным ходом. Зеленела уцелевшая растительность, зацветали вишня и черемуха. Воронки на проезжей части засыпали щебнем, заливали бетоном. Несколько женщин в платочках пытались поднять рухнувшую ограду. Работницы весело перекликались. «А ну-ка, бабоньки, три-четыре, взяли! — голосила жилистая раскрасневшаяся молодуха. — Кто, если не мы? На мужиков рассчитывать не приходится! Ой, смотрите, девчонки, еще один проехал, какой красивый, офицер-инвалид, наверное!»

Он отвернулся, пряча усмешку. Таким только дай волю — живо «сыном полка» сделают. Он проехал мимо здания городского совета на Колхидской, над которым жизнеутверждающе развевался флаг СССР, мимо сгоревшего фашистского «Тигра», который тихо приютился под забором и пока никому не мешал. Во внутренностях обгоревшей машины возились мальчишки, что-то откручивали.

Во взорванном трехэтажном здании, по-видимому, располагался горком. В период оккупации здесь заседали немецкие власти. В текущее время комитет парторганизации приютило, потеснившись, отделение милиции.

Учреждения находились в одном бараке, только с разных его концов. У отдела рабоче-крестьянской милиции стояли несколько машин, курили сотрудники в темно-синей форме. Городской рынок находился здесь же, на другой стороне дороги. Очень удобно: криминальным элементам следует быть начеку — отделение под боком.

Навстречу пропылила «эмка», протащился обрубок грузовика «ГАЗ-4» с подпрыгивающими в кузове досками. Олег прижался к изувеченному поребрику, вышел из машины.

Рынок работал. Полчаса назад Березин, выехав из города, сделал остановку, съел банку овсяной каши. С куревом было сложнее. Курила вся страна, временами поиски табачных изделий превращались в настоящие приключения. В округе было людно — как-никак городской центр.

Олег перешел дорогу, потолкался в торговых рядах. Особым ассортиментом рынок потребкооперации не блистал. Продавались прошлогодняя картошка сомнительной наружности, ранняя зелень, соленья в банках. В мясную лавку стояла очередь — уже издали было слышно, как рубят кости.

Карточки не отменили, и большинство населения жило только на них. Что-то купить на деньги в государственных магазинах было невозможно. В магазинах кооперации и на рынках банкноты имели хождение, но цены сводили с ума — особенно на курево и водку. Большинство торговых операций балансировало на грани нарушения закона. На мелкие нарушения милиция смотрела снисходительно — все понимали, что людям надо как-то жить.

Деньги у майора контрразведки водились. Он приобрел несколько банок трофейных консервов, пару пачек папирос, спички, бутылку ситро без газа. А когда перешел дорогу и собирался сесть в машину, как-то тоскливо заныло под ложечкой.

Это был явный сигнал. Мимо прошел невзрачный мужичок в кепке, искоса глянул и поспешил нырнуть в переулок. Тянущее чувство в загривке оставалось долго и даже усиливалось.

По проезжей части тащились машины: «эмки», грузовики. Прорычал двухтонный «ГАЗ», едва не зацепил приткнувшуюся к поребрику «эмку». Водитель высунулся, смерил взглядом щель между машинами, ухмыльнулся, мол, ладно, в следующий раз попаду.

С плаката на стене здания смотрел суровый советский солдат, надпись гласила: «Очистим советскую землю от фашистской нечисти!» На той стороне дороги шумел рынок, сновали люди. Сзади, на крыльце горотдела, курили сотрудники — уже другие, настала их очередь.

Кучерявый сержант в заломленной на затылок фуражке бросал в сторону Олега любопытные взгляды, наткнувшись на встречный взгляд, смутился. Нет, не то… майор чувствовал недоброе внимание к себе. Смотрели со злостью, досадой, раздражением — дескать, только этого субъекта тут не хватало! Смотрели так, словно знали, кто он такой и зачем сюда явился.

Это было странно. Может, он ошибался? Больная голова не дает покоя, пухнет воображение. Нет, на него точно смотрели. Откуда — непонятно. Возникало глупое ощущение, что сейчас начнут стрелять.

Самое лучшее в подобной ситуации — не подавать вида. Он даже ухом не повел. Сделал вид, что надышался свежим воздухом, и забрался в машину. «Надо бы снова тент накинуть, — мелькнула мысль, — на всякий случай. Так хоть шальная граната не залетит».

В этом странном эпизоде была пища для размышлений. Не исключался самый плохой вариант: клиническая паранойя. Пора бы уже… Мания преследования вместо интуиции? Он возражал против такого варианта. Но и первый не радовал. Жжение в затылке усиливалось.

Олег проехал квартал. Стало лучше. Но теперь появилась злость. Не понравилось ему знакомство с городком. Он повернул направо, доехал до оврага, у которого обрывался городок.

Проезд сквозь лесополосу здесь отсутствовал. Валялись сгнившие деревья, обросшие грязью гильзы снарядов, чернели воронки. В 1941-м здесь стояла батарея, прикрывала западную окраину Никольска. Ей и досталось от немецких танкистов… Для засады это просто идеальное место!

Березин расстегнул кобуру, огляделся. Переулок был пуст. Еще только май, а уже бурьян по пояс. Он повернул направо, двинул машину по едва видневшейся из-под чертополоха грунтовке. Следом никого. Померещилось? Делать выводы было рано. Он чертыхался, что забрался в такую глушь.

Дворец был рядом, за деревьями, а попробуй доберись! Колеса месили грязь, но автомобиль оказался неплох — не застрял ни разу. Майор объехал городок, сделал остановку на северной окраине. Слежка отсутствовала. «А зачем следить, если и так понятно, куда я поеду?»

Он выехал на гравийную дорожку за чертой города и через пару минут оказался у знакомых ворот. Память — странная штука: стоило увидеть, и словно не было этих двух с половиной лет! 17 сентября 1941 года ворота были также настежь, за ними царило такое же запустение. Но в 1941-м северный парк смотрелся лучше. Он был заброшен, не ухожен, но цел. А теперь тут — как Мамай прошел: переломанные деревья, воронки от снарядов, раскуроченная лавочка повисла на толстой ветке и смотрелась весьма странно. Трупов, конечно, не было, но возникало опасение, что если углубиться в лесистую зону, то можно наткнуться на всякое…

Через пару минут он выбрался к северному парку. Здесь тоже похозяйничала война. Скульптур не осталось, возвышались одни пьедесталы да треснувшие вазоны. Северная сторона дворца тоже сильно пострадала. Купол был пробит в нескольких местах. Зияли провалы, обрушилась часть крыши, наружу торчали обугленные вертикальные балки. От позолоты не осталось и следа, слезла краска, уцелевшие стены смотрелись так, словно их усердно подвергали копчению. Разбитые фальшколонны, пилястры, осыпавшиеся козырьки над оконными проемами.

Арка в левой части здания, на удивление, сохранилась. Основание пролета было мощным — выдержало несколько артиллерийских попаданий. Вспомнилось, как сыпались на голову элементы перекрытий, когда они уходили отсюда на тех машинах…

Дугообразный купол заметно просел. Волосы шевелились, когда он проезжал под ним. Во внутреннем дворе часть пространства уже расчистили. Олег узнавал предметы антуража, испытывал при этом странное чувство. Крыльцо сохранилось, напротив него стояла грузовая машина с отброшенным бортом. Знакомые атланты подпирали бельэтаж, но шеренга скульптур понесла потери. А те, что выжили, смотрелись, мягко говоря, не празднично.

Он поставил машину рядом с грузовиком. Смотреть на все это было тяжело. Разбитых ангелов с крылышками стащили в кучу. Валялся перевернутый пьедестал. Вместо газонов и кустарников теперь была пашня. Фонтан подвергся прямым попаданиям, сложился и провалился в землю. Живописные террасы, спускающиеся к югу, раньше связывали белокаменные лестницы. Сейчас — тропинки, протоптанные между обломками гранита и мрамора. Дворцовая церковь осталась без куполов. Сильно пострадал восточный портик — там взрывом снесло колонны, их обломки валялись в грязи. Прогнулся верхний этаж, который они подпирали. Край здания висел, как стреха над избой. Опасное место огородили дощатым забором.

Павильоны в глубине парка тоже лежали в руинах. Олег отыскал взглядом гараж в низине с правой стороны. Там тоже все было печально: часть строения уцелела, другая вмялась внутрь. Причудливо смотрелась сохранившаяся скульптура в центре парка — человек в треуголке на высоком пьедестале. Земля вокруг него была расчищена, там даже пытались оформить клумбу. Надо же с чего-то начинать…

С крыльца спускался долговязый небритый мужчина в «летней» телогрейке. За плечом висела охотничья берданка. Из здания вышла невысокая женщина со сколотыми на затылке русыми волосами, опасливо посмотрела в сторону Березина.

— Здравствуйте, что вы хотели? — сипло поздоровался мужик. Он важно надувал щеки, хмурился. «Сторож», — догадался Олег.

Он кивнул, показал удостоверение. Зрение у стража дворцовых покоев было неважным: он щурился, долго всматривался в документ. Потом кивнул:

— Понятно… Вы к Марианне Симоновне?

— Это кто?

— Так это… — мужчина растерялся, — директор нашего музея, ее недавно назначили в Наркомпросе… Тимашевская Марианна Симоновна…

— И к ней тоже, — допустил Березин. — Представьтесь, пожалуйста.

— Так это… — сторож поежился, испытывая неловкость, — Бочкин я, Петр Афанасьевич Бочкин, сторожу тут понемногу… Инвалид я, — поспешил он объяснить, — плоскостопие, бронхи гнилые, а еще и зрение так себе… Но устроен в учреждение официально, получаю зарплату, карточки, проживаю в Красивом, дом там у меня, семьи, правда, нет…

— Достаточно, Петр Афанасьевич, — улыбнулся Березин. — Для первого раза вполне достаточно. Как служба? Никто не беспокоит?

— Да нет, — мужчина отвел глаза.

— Что охраняете, Петр Афанасьевич?

— Так это… развалины, — сторож усмехнулся. — Вроде больше нечего. Не осталось здесь ничего ценного, немцы-супостаты все вывезли… Но по штату сторож положен, вот и работаю. Сутки на посту, потом сплю, а меня Петрович подменяет — он тоже инвалид, ногу потерял еще на Халхин-Голе, но ружье держать умеет…

— Сколько человек в штате?

— Вот этого точно не знаю, — озадачился Бочкин. — С десяток, пожалуй, наберется, если нас с Петровичем считать да истопника Ильинского…

— Это товарищ Тимашевская? — кивнул Олег на женщину, застывшую на крыльце. Та поколебалась, стала медленно спускаться.

— Нет, что вы, — усмехнулся Бочкин, — это Юлия Владимировна Черкасова, сотрудница музея, искусствовед… или кто она там. А Марианна Симоновна, наверное, на рабочем месте. Это там, слева по коридору…

— Здравствуйте… — Женщина смотрела на Березина неуверенно, что-то во внешности гостя ее беспокоило. — Мы никогда с вами не встречались? Ваше лицо мне смутно знакомо…

— Мне ваше тоже, — кивнул Олег, — смутно знакомо. Здравствуйте, Юлия Владимировна. СМЕРШ, майор Березин Олег Иванович. Мы с вами встречались однажды, очень давно, можно сказать, в прошлой жизни. Думаю, еще поговорим об этом. Рад, что с вами все в порядке. Не проводите к директору? И хорошо бы собрать в одном месте весь коллектив.

У нее была приятная внешность. Собранные гребнем волосы красиво обрамляли овальное лицо, на котором выделялись большие серые глаза. Впрочем, она не казалась образцом здоровья и женской грации. Женщина сутулилась, часто покашливала в кулак. Иногда подергивалась фиолетовая жилка между виском и глазом.

— СМЕРШ… — растерянно проговорила она. — Но я не понимаю… Это же военная организация… Ладно, не мое дело, товарищ майор. Пойдемте, провожу.

— Вы не боитесь там работать? — кивнул он на здание.

— Почему мы должны бояться? — Она не поняла. — Там нет привидений…

— А вы не видите, на что это похоже? — Он обвел взглядом покосившиеся стены. — Такое ощущение, что здание держится только на честном слове.

— Ну, что вы, — она улыбнулась, — это прочно. Там, где есть угроза обрушения, мы не появляемся, эти места огорожены. А все остальное осмотрели специалисты, сделали вывод, что ничего страшного. Ходить там можно…

«Но при этом не разговаривать и не кашлять», — подумал Олег.

Он первым вошел под своды дворца, застыл в нерешительности. Отваги сотрудникам музея, конечно, не занимать. Холл был устлан мрамором. Сейчас в нем были провалы, плиты вздыбились, и между ними красными ленточками были очерчены дорожки. Отвалилась лепнина, в стенах зияли дыры. На полу валялись разбитые балки потолочных перекрытий.

— Здесь еще не убирали, — объяснила сотрудница, дышащая в затылок. — Это опасно, вы правы. Слева Бальный зал, там мы более-менее все расчистили. Справа Холл для приемов, Императорская гостиная, там тоже не так страшно… Можно подняться наверх, иногда мы это делаем, вытаскиваем мусор, кое-что цементируем, если находим материалы…

— Но зачем? — не понял Березин. — Зданию нужна капитальная реконструкция. То, что вы делаете, это временные меры.

— Вам не понять, — вздохнула сотрудница. — Мы не тратим государственные средства, их просто нет. Все добываем сами, на свои деньги. Или не на деньги… слышали про натуральный обмен? Вот сейчас мы примерно там же… Поймите, мы не можем без боли смотреть на это варварство, мы обязаны что-то делать…

— Где вы все живете? — Олег смещался к арочному проему, за которым просматривался широкий коридор.

— Большинство сотрудников живут в Никольске, только сторожа из Красивого… Проходите налево по коридору, первый проем направо. Эта комната когда-то называлась Канцелярией Ее Императорского Величества… имеется в виду императрица Анна Иоанновна, но только по оформлению. Фактически там не было никакой канцелярии. Но комната очень красивая…

Коридор на фоне остального беспорядка выглядел неплохо. Сохранились скульптурные изваяния в арочных нишах. Работало электричество: по потолку тянулся провод, к которому были приделаны несколько маломощных ламп. Пол был подметен, но пахло пылью. Она щипала нос, вызывала неудержимое желание чихнуть.

От «красивой» комнаты тоже сохранилось немного. Окна выходили на северную сторону, их закрывали облезлые шторы. Часть стены, впрочем, выглядела целой, кое-где проступала позолота настенной лепнины. Канцелярские столы с резными ножками, бюро из красного дерева, несколько венских стульев.

Из-за стола навстречу вошедшим поднялась статная женщина лет пятидесяти — темноволосая, с непропорционально развитым носом и строгим взглядом…

Глава 6

Они сидели на венских стульях, напряженные, озадаченные нежданным визитом, испытывали беспокойство. Березин исподлобья разглядывал собравшихся, боролся с внутренними противоречиями. Сохранять анонимность, прикрываться чем-то несуществующим — глупо, они все поймут, а он только больше запутается. Цель визита должна быть очерчена — пусть и в туманных формулировках.

Инцидент в Никольске не давал покоя. Он явно попался кому-то на глаза, за ним следили — он не сумасшедший, он все понимал. Незачем разыгрывать пьесу «Инкогнито из Петербурга», она никого не убедит.

В комнате присутствовали семеро — трое мужчин, четыре женщины, и хоть тресни, никто из них не тянул на немецкого шпиона! Враг изощренный, хитрый, коварный, способный на любые маскарады и трансформации, а здесь было не то. Он не первый год в органах. Может быть, стоило подумать насчет пособников или тех, кого используют вслепую?

— Представьтесь, пожалуйста, — сухо попросил он. — Кратко о себе. И поменьше вопросов, товарищи. Не надо волноваться, потом я все объясню. Если кто-то сомневается, имею ли я право отвлекать вас от работы, прошу связаться с майором Рябовым из Ленинградского управления НКВД, он подтвердит мои полномочия. Не можете сделать это сами — действуйте через свое руководство. Все вы являетесь штатными сотрудниками Наркомпроса?

Помимо образования, науки, книгоиздательства и прочих гуманитарных сфер, Наркомат просвещения контролировал театры, музеи, а также парки культуры и отдыха, к которым относились, безусловно, и исторические дворцово-парковые ансамбли.

— Да, это так, — напряженным грудным голосом ответствовала директриса. — Я Тимашевская Марианна Симоновна, приказ о моем назначении директором Аннинского музея был подписан лично наркомом Потемкиным Владимиром Петровичем… К сожалению, штат у нас, мягко говоря, не полный, но пока такой и не нужен, сами видите, что здесь творится…

«Да и вы тут — лишние люди», — непонятно почему подумал Олег.

— Все присутствуют? — спросил он.

— Да, — кивнула Тимашевская. Потом спохватилась: — Вернее, нет. Отсутствуют оба сторожа. Петр Афанасьевич Бочкин на посту. Виктор Петрович Леденев отдыхает дома. Галина Яковлевна Пожарская болеет, она после инсульта, состояние очень тяжелое, это продолжается уже две недели… Она пожилая женщина, ей 62 года…

— Гражданка Пожарская — местная?

— Она из Ленинграда, пережила блокаду. Сотрудница Русского музея. Такая крепкая всегда была, заботилась о дочери, добилась, чтобы внука в 1942 году отправили в эвакуацию… Дочь скончалась перед самым снятием блокады. В начале февраля Галина Яковлевна переехала в Никольск, целиком ушла в работу, чтобы забыться, но вот как получилось… Удар случился утром, когда она собиралась на работу…

Сторож Леденев — местный, тоже пожилой, инвалид Гражданской войны, пережил оккупацию, при немцах был чернорабочим, надо было как-то жить… Его проверяли органы, претензий не возникло.

Бочкин переехал в Никольск из Красного Бора сразу после освобождения района — в оккупации у него умерла жена… Послушайте, — решилась женщина, — не знаю, как к вам обращаться. Мы не совсем понимаем, что происходит…

— Меня зовут Олег Иванович, — сообщил Березин. — Повторяю: все вопросы потом. Давайте познакомимся. Вставать не надо. Называйте себя, сообщайте краткие биографические данные.

Он слушал, пытливо всматривался людям в глаза, ожидая подсказки изнутри. Тимашевской 49 лет, до войны была сотрудницей Эрмитажа. Вместе с частью музейной коллекции убыла в эвакуацию в Свердловск, а когда вернулась, приказом наркома была отправлена в Никольск, где получила часть дома и небольшой приусадебный участок. Готова служить Родине в любом месте, где та прикажет, но… чувствовалось, что женщина обижена. Муж скончался в 1939-м от тяжелой болезни, дочь — по медицинской части далеко в Хакасии…

Юлии Владимировне Черкасовой было 32 года, проживала в Никольске, окончила факультет историко-архивного дела Московского историко-архивного института. Судьба привела ее в Ленинград, была сотрудницей музейного комплекса «Царское село», потом перевелась в Аннинский дворец. В период оккупации находилась в Никольске, работала посудомойкой в столовой… Женщина сильно волновалась, рассказывая о себе, она старалась держаться, но постоянно разминала пальцы, чем выдавала беспокойство.