Металл цвета крови

— Как наши заключенные, товарищ полковник? Не сознаются в содеянном?

Заключенных было двое — начальник армейского управления тыла полковник Евдокимов и заместитель начальника политотдела подполковник Глазнев. В этих людей уперлось расследование по выявлению вражеских шпионов, засевших в армейских структурах. У обоих были прекрасные послужные списки, заслуги, награды. Но у кого-то из них за душой было нечисто.

— Евдокимов продолжает все отрицать. Провели два допроса с пристрастием и ни на шаг не сдвинулись. У Глазнева хороший покровитель — его начальник Гуревич. Он рвет и мечет, требует освободить Глазнева, которого прекрасно знает и которому полностью доверяет. Есть информация, что Гуревич уже написал рапорт члену Военного Совета фронта генерал-лейтенанту Пахомову. Фактически улик против Глазнева нет, нам придется его освободить, принести извинения и придумать, каким козлом отпущения пожертвовать…

— Павел Ильич, ни в коем случае! — вскричал Березин. — Глазнева не отпускать! Это «крот», которого мы ищем! Информация получена от полковника Зельцера, а этот старый пруссак не врет! Если дали приказ об освобождении из-под стражи, немедленно отмените! Глазнев мигом смоется, глазом не успеем моргнуть! Под мою ответственность, товарищ полковник!

— Да ты что? — опешил Сухов. — Вот так новость… Поздравляю, Березин, ты молодец! Приказ еще не отдан, но, каюсь, грешным делом, уже собирался позвонить в изолятор… Что по Евдокимову?

— Такой фамилии Зельцер не знает, я уверен, ему можно верить. Полковник Абвера искренен, уж поверьте моему опыту. В управлении тыла всплыла другая фамилия — майор Хромов, он отвечает за инженерные коммуникации и прочую армейскую инфраструктуру. Его можно смело брать. А полковника Евдокимова придется выпустить, он не имеет к шпионской сети никакого отношения.

— Вот черт, неловко вышло, — хмыкнул Сухов. — А мы ведь склонялись к мысли, что это он… Хорошо, постараемся решить вопрос.

— Мне доставить фон Зельцера? Могу утрясти вопрос с ленинградскими товарищами. Этот человек — просто клад, товарищ полковник…

— Распорядись, чтобы изолировали от остальных и тщательно охраняли. Мы пришлем конвой. А твоя работа закончена, Березин. Посмотрел Ленинград? Давай на вокзал — и в Новгород. Или… ночку там переночуй, если есть где остановиться, а потом приезжай. Знаю, ты ведь там жил…

— Спасибо, Павел Ильич, утром выезжаю…

Он вышел во двор, сел на ближайшую скамейку. Неподалеку оживленно переговаривались младшие офицеры из конвойной части. Перехватили его взгляд, вразнобой козырнули.

Березин закрыл глаза, наслаждаясь прохладным ветерком. Недавний приступ прошел, оставался только легкий звон в ушах. Он не ожидал, что все закончится так гладко. В чем подвох? Он анализировал сложившуюся ситуацию и приходил к выводу, что подвоха нет, просто дико повезло. Такое случается в работе.

В искренности Зельцера сомневаться не приходилось — у того было время подумать. Знал, что рано или поздно контрразведка СМЕРШ нанесет ему визит. Зельцера этапируют в Новгород, начнется серьезная работа по выявлению всей агентурной сети — и не только в Новгороде, но и в Ленинграде, в Пскове…

Снова закружилась голова. Где же он видел майора из соседней камеры? Фигура знакомая. Потолстел, подурнел, раньше был не такой. Значит, встречались давно — за год или полгода так сильно не изменишься.

Он закрывал глаза, напрягал память. Лицо, глаза, искривленная физиономия, чего-то требующая от подчиненных… Олег прекрасно запоминал лица людей, но не всегда мог вспомнить, кто они. Еще эта боль в голове, когда в нее лезет всякая ненужная всячина…

С чем ассоциировались его воспоминания? С отчаянием — определенно. Отчаяние, безысходность, невозможность сделать то, что ты должен. А если оставить эмоции? В какой антураж он без фальши вписывается? Во что одет? Китель, шинель, гражданский костюм? Зачем он пытается это вспомнить? Других дел, что ли, нет?

И в этот момент он его увидел — контрастно, выпукло! Офицер одет в пятнистый десантный комбинезон с капюшоном, на груди разгрузочный жилет, на голове фуражка, в руках «МР-40», а на боку еще и кобура! Он выскакивает из кустов, орет на подчиненных ему десантников, шарахается от очереди, выпущенной Березиным. А Олег сидит в кабине грузовика, стоящего на проселочной дороге, тарахтит и взбрыкивает поврежденный двигатель…

Он вспомнил! Прошлое поросло быльем, сделалось мутным, неотчетливым. Середина сентября 1941-го, немцы захватывают пригороды Ленинграда, гонят Красную Армию к городу. Тех, кто не успел отступить, берут в кольцо.

Грузовик с ценностями, вывезенными из Аннинского дворца под Никольском. Фашистские парашютисты в небе… Этот офицер командовал немецким десантом. Тогда погибли семь человек, включая капитана Клыкова, самого Березина тяжело ранило. Машину утопить не удалось, гитлеровцы вывезли ценный груз, пока Березин валялся без сознания. Добрые люди вывезли его в Ленинград, он два месяца валялся в госпитале на улице Жуковского, пока фашисты замыкали кольцо вокруг города…

Он вынул очередную папиросу, долго разминал ее. Что делать с этими воспоминаниями? Немец в 1941-м обыграл его, перегрузил ценности в машину, вывез к своим. А может, просто дождался, пока свои придут. Сдал добычу, получил благодарность, Железный крест… или какие там кресты они получают? И где сейчас эти ценные экспонаты Аннинского музея? В частных коллекциях фашистских бонз? Продали, а деньги пустили на поддержку чахнущей армии?

В этом не было смысла. Поборники «нового порядка» грабили везде: в Павловске, в Пушкине, в Петергофе. Разграбили Екатерининский дворец, сровняли с землей Павловский, вывезли в неизвестном направлении Янтарную комнату… Все это кануло в Лету, пропало — не найти. Вроде все ясно. Но что-то не давало покоя…

— Снова вы? — удивился дежурный майор.

— Вторично приветствую, — согласился Березин. — Телефоном позволите воспользоваться?

— Что-то забыл, майор? — проворчал на том конце провода полковник Сухов. — Понимаю, память у тебя ни к черту, но все-таки старайся быть собранным.

— Память подводит, Павел Ильич, — признался Березин. — Вы просто выслушайте, а потом решайте, стоит ли предпринимать какие-то действия.

Березин рассказывал минуты три. Короче не получилось. Все, что помнил, а события той смутной осени всплывали в памяти фрагментами, их окутывал туман.

— И тебя не взгрели за проваленную операцию? — удивился полковник.

— Фактически командовал нашей группой капитан госбезопасности Клыков, — объяснил Олег, — я был у него заместителем. Клыков погиб, когда мы попали в засаду. Мы действовали строго по плану: прибыли на место так быстро, как могли. Выехали из дворца без задержки. Предугадать прорыв фашистов к Никольску мы не могли. Подозреваю, что десант был не случаен, хотя, кто его знает — трудно заранее рассчитать встречу с колонной машин в заданной точке. В тех условиях мы сделали все, что могли. Струсил только Демочкин — Клыков лично его пристрелил. Мы оказались в тупике, понимаете? Утопить машину не представлялось возможным. Я целую вечность провалялся в госпитале. Мое руководство погибло в полном составе. Своему новому начальству я докладывал об этой истории. Но последствий не было, просто отмахнулись, тогда каждый сотрудник был на счету. Еще пошутили: после победы, мол, с тобой разберемся. Повторяю, товарищ полковник, так сложились обстоятельства. Задумай я что-то скрыть или выгородить себя — стал бы сейчас об этом рассказывать?

— Да уж, история занятная, — хмыкнул Сухов. — Но ты даже не знаешь, что вывозил. И представляешь, где сейчас этот груз?

— Да, товарищ полковник, отчетливо представляю. На той территории, куда еще не ступала нога советского солдата. И все же, Павел Ильич…

— Намекаешь, что именно сегодня ты не перегружен делами? — догадался Сухов. — Хорошо, разрешаю допросить этого субъекта. Дай-ка мне дежурного…

Пленный офицер вошел в комнату для допросов с гордо поднятой головой. Губы брезгливо поджаты, на лице маска полного пренебрежения к своей судьбе. Подобной публики Березин повидал достаточно — это люди из другого теста, у них мозги устроены иначе, и право на существование они оставляют только своей расе, причем верят искренне, что это правильно.

В глазах офицера мелькнула досада: опять этот тип. Тогда в камере пялился, теперь на допрос вызвал… Он не узнал Березина, это точно. В 1941-м в лесу мог и не разглядеть.

— Присаживайтесь, — предложил Олег на сносном немецком.

Пленный сел. Не сказать, что он чувствовал себя раскованно, но серьезных неудобств не испытывал. Пугать такого расстрелом — дохлый номер.

— Моя фамилия Березин, я сотрудник контрразведки СМЕРШ, — представился Олег. — Назовите себя. Насколько понимаю, мы в одном звании, трудностей в общении быть не должно.

— Пауль Штайгер, майор вермахта, — сообщил немец. — Что вы от меня хотите, майор? Вы с таким интересом меня разглядывали, словно мы с вами тысячу лет знакомы. Я впервые вас вижу…

Березин сделал запись в бланке допроса. Ему эта бумажка была не нужна, но видимость официального допроса стоило соблюсти. Немец спокойно наблюдал за бегающим по листу карандашом.

— Вы пехотный офицер? — уточнил Березин.

— Специальное подразделение 34-й пехотной дивизии для выполнения особо важных заданий. Я командовал батальоном.

«Подрос с 1941 года, — мысленно отметил Олег, — хотя этот рост трудно назвать головокружительным».

— Понятно, — кивнул Березин. — Заброска в тыл советских войск, вывод из строя объектов инфраструктуры, уничтожение штабов, колонн, командных пунктов, узлов связи…

— Да, я служил своей стране, — не без пафоса возвестил Штайгер. — Давал присягу фюреру и выполнял свой долг… так же, как и вы. Что вы хотите? Я не являюсь носителем каких-либо секретов и на допросах уже все рассказал. Я никогда не имел отношения к СС, не состоял в НСДАП, не уничтожал гражданские объекты и не воевал с мирным населением. Это не мой профиль. И мне безразлично, верите вы мне или нет.

— Мне тоже безразлично, чем вы занимались и причастны ли к военным преступлениям, — сказал Олег, — меня не волнует ваша подноготная, где и когда вы родились, сколько у вас детей и на каком из жизненных этапов вы так низко пали. Я не требую от вас раскрыть военную тайну, согласиться на сотрудничество с советскими органами и тому подобное. Вы не являетесь офицером разведки, едва ли были допущены к секретным документам и вряд ли посвящены в тайны рейха. Меня интересует только один эпизод вашей военной биографии. Вы не омрачите себя позором, если чистосердечно расскажете о нем. Вам незнакомо мое лицо?

Пленник какое-то время колебался.

— Нет… По-моему, нет… Вы меня интригуете, майор.

— 17 сентября 1941 года, Ленинградская область, территория севернее населенного пункта Никольск. Вы командовали взводом парашютистов, выброшенных в безлюдную лесистую местность. Вы перекрыли дорогу колонне из двух грузовых автомобилей. Сопровождающие колонны вступили с вами в бой, попытались уйти. Вы настигли их на берегу водоема…

— Откуда вы об этом знаете? — удивился Штайгер, было видно, что он вспомнил эту историю. — Да, такой случай я помню, хотя это было очень давно. Но никого из сопровождающих тогда не осталось в живых… — Он замолчал и пристально уставился на собеседника. Березин молчал. Что-то блеснуло в заплывших глазах немецкого майора — возможно, огонек догадки. — Минуточку, майор… Вы хотите сказать, что вы там были?

— Это не имеет значения, герр Штайгер, — сухо улыбнулся Березин, — меня интересует другое: ваша высадка в этом районе была случайной или вы действовали по наводке? Хотелось бы получить искренний ответ, если вас, конечно, интересуют достойные условия содержания под арестом, которые я могу вам обеспечить.

Тень наплыла на лицо немца. Он погрузился в воспоминания, и, похоже, они его не радовали, хотя, казалось, должны были.

— Военная разведка получила агентурное донесение из района Никольска, что русские собираются вывезти из тамошнего дворца-музея что-то ценное… Я совершенно не в курсе, что это было, да и не мое это дело. Картины, старинные коллекции, драгоценности ваших императоров… Там царила неразбериха, усиленная нашими бомбежками. Вы пытались спасти ценности из Пушкина, Слуцка, а с Никольском опомнились уже под конец… Наши войска вели стремительное наступление, вы не ожидали, что мы прорвемся так быстро. В этой операции не было бы смысла, если бы мы с ходу взяли село перед дворцом, а потом ворвались бы на этот объект. Но в селе наши войска встретили сопротивление, и им пришлось задержаться. Не помню название этого населенного пункта…

— Красивое, — подсказал Березин.

— Да, возможно. Я плохо помню… Наши люди работали по перехвату этого груза, видимо, потерпели неудачу, или… мне сообщили не все. Я не люблю работать в неопределенных ситуациях, когда нет ясного видения, но это был именно тот случай. Нам приказали высадиться севернее дворцового объекта и, по возможности, перехватить колонну из двух машин…

— Даже так? — перебил Олег и задумчиво почесал карандашом висок. — Выходит, среди персонала музея были ваши люди, и даже в тех условиях они имели возможность связаться с Абвером?

— Этого я точно не знаю, — пожал плечами пленник. — Все происходило сумбурно, мы не имели точной задачи. В том районе не было вашей ПВО, поэтому мы сделали пару кругов. Потом пилот сообщил, что видит две машины, следующие в северном направлении, и я принял решение десантироваться. Думаю, вы знаете, что было дальше…

Олег лихорадочно размышлял. Отправка радиодонесения — значит, агент находился в окрестностях музея. Вряд ли это был посторонний, сидящий в кустах, только сотрудники знали о прибытии конвоя для вывоза ценностей. Но кто этот агент и где он сейчас? Сколько воды утекло. Мог погибнуть, уйти с немцами — вариантов множество. А десант — всего лишь подстраховка. Впрочем, как оказалось, сработал именно он. Березин фактически не узнал ничего нового. Выискивать мифического лазутчика в персонале музея (казачок явно не засланный, а завербованный) — дело тухлое и никому не нужное. Сто процентов, что сейчас его там нет.

— Спасибо, герр Штайгер, — бодро произнес Олег. — Дальше расскажу я. Одного из сопровождающих вы приняли за мертвого. Подогнали брошенную машину с проселочной дороги, перегрузили в кузов контейнеры — поскольку «ГАЗ-АА» был безнадежно поврежден. Препятствий по дороге вы скорее всего не встретили, а вскоре район уже находился под вашим контролем. Захваченные ценности вы сдали куда положено, получили благодарность от командования, возможно, были представлены к награде…

Последующая тишина была подозрительной. Штайгер порывался что-то сообщить, но не решался. Гримаса возмущения, которая было у него тогда и вновь появилась спустя два с половиной года, сделала это лицо более чем знакомым.

— Вам есть что добавить? — насторожился Олег. — Не смущайтесь, герр Штайгер, все, что пойдет нам на пользу, вам зачтется.

— Ну, хорошо, — принял непростое решение Штайгер. — Хотя я, честно говоря, не понимаю, зачем вам понадобилось вывозить из дворца дрова и камни, да еще отдавать за них жизни ваших солдат…

Как-то неприятно засосало под ложечкой. Олег сглотнул, стал пристально всматриваться в лицо немецкого майора. Тот не играл, не пытался запутать, он искренне не понимал некоторые вещи.

— Поясните, герр Штайгер.

— Вы отчасти были правы, — медленно начал офицер. — Мы подогнали грузовик с дороги, перегрузили в кузов контейнеры, туда же положили тела наших солдат — в тот день мы потеряли шестерых… Точнее сказать, семерых — был еще рядовой Рюмке, подстреленный перед приземлением, но его мы искать не стали — долго и далеко. В дороге мы нарвались на отступающее подразделение Красной Армии, но не стали вступать в бой, потому что и так потеряли достаточно людей. Обогнули болота, прибыли в Никольск, где уже стоял наш пехотный батальон. Из Гатчины срочно прибыли люди из СД, вскрыли контейнеры… Признаюсь, это был неприятный и шокирующий момент. В первом же ящике обнаружились березовые поленья, камни, каменный уголь… Стали вскрывать остальные — в них то же самое… Меня чуть не отдали под трибунал, но вступилось мое командование, у меня была хорошая репутация. Допрашивали солдат моего взвода — кто-то предположил, что это мы похитили музейные ценности. Но когда пятнадцать человек хором твердят одно и то же, очевидно, что они не обманывают… В общем, сделали правильный вывод: русские обвели нас вокруг пальца, пустили по ложному следу, и мои десантники, выполнявшие приказ, ни о чем не подозревали.

Получалась полная ерунда! Если среди сотрудников музея был шпион, то как он мог проворонить такую погрузку? Или… не проворонил? Мысли путались. Была в этом деле и комическая сторона: доставь группа Клыкова контейнеры в Ленинград и предъяви их в соответствующую инстанцию: всех бы на месте расстреляли без суда и следствия! Еще один вариант: ценности вывезли заранее, а группа Клыкова должна была навести тень на плетень, заморочить немцев. Но это чушь — если ценности уже вывезли, зачем вообще нужна была группа Клыкова?

— Ба, что я вижу, господин майор… — Штайгер не удержался от язвительной улыбки. Он был наблюдательный малый, — русские обманули сами себя! — Он засмеялся трескучим смехом. — Браво, это была неплохая комбинация, согласитесь? Возможно, стечение обстоятельств, элементарное везение… Моя группа могла быть отправлена для подстраховки, это я допускаю. А груз переправили другим путем. Но этого не было, уверяю вас. Сотрудники СД были взбешены. Через неделю ситуация не изменилась — я выяснял: из музея под Никольском на наши склады ничего не поступало.

— Напрасно радуетесь, герр Штайгер, — пожал плечами Березин. — Из этого явствует лишь одно: в Германию коллекции Аннинского музея не поступали. А это значит, что у нас больше шансов до них добраться, чем у вас. Вполне возможно, что они еще здесь.

— Тогда удачи в поисках клада. — Штайгер зло оскалился, но тут же спохватился: — Надеюсь, вы понимаете, господин майор, что я рассказал все, что знал. Надеюсь, ваши обещания будут выполнены?

— Обещания остаются в силе, — отозвался Олег. — Но не спешите, герр Штайгер, мы еще не прощаемся. Не сочтите за труд, расскажите еще раз эту историю. Со всеми подробностями.

Полковник Сухов молча выслушал рапорт, задумался.

— И что это значит, майор?

— Вот и я ломаю голову, товарищ полковник. История странная, я бы даже сказал, загадочная. Я лично видел не только контейнеры, но и сам груз. Машина стояла в гараже, готовая к отправке — работники музея к нашему прибытию все подготовили. Капитан Клыков приказал вскрыть пару ящиков, дабы убедиться, что это именно то, что нужно. Сотрудники дворцового комплекса по фамилиям Фонарев и, кажется, Вишневский сделали это в нашем присутствии, потом закрыли ящики обратно. Это были ценные предметы, уверяю вас, Павел Ильич. Дух захватывало, когда я на них смотрел…

— А потом все это благолепие превратилось в камни, уголь… и что там еще?

— В березовые поленья. Так точно.

— И все это время вы находились рядом с машиной?

— По-моему, да… Нужно все хорошенько вспомнить, это было очень давно. Пока туман в голове, мысли путаются…

— Слушай, Березин, не морочь мне голову, — рассердился Сухов, — сам-то хоть понимаешь, что рассказываешь мне сказку? Это что, философский камень наоборот? Превращаем злато-серебро в уголь и дрова? Еще раз допроси своего немца, тогда, может, поймешь, что он над тобой потешается.

— Он не потешается, Павел Ильич. Пусть у меня неважно с головой, но я не сумасшедший. У вас есть основания сомневаться в моем профессионализме? Да у меня интуиция уже на дыбы встает… Штайгер не сочиняет, он был крупно раздосадован таким поворотом. Был момент, когда мы с Клыковым не контролировали груз — когда покинули гараж, а водитель еще не выехал. Был обстрел, он смог выехать только через несколько минут. В гараже было полутемно, стояли еще какие-то машины. Мы не всматривались — зачем? Водитель какое-то время был один. Что ему мешало перескочить в другую машину — точно такую же? Оба автомобиля в грязи, номера заляпаны. Мы бы точно ничего не заметили — обстрел, дым, пыль столбом… Не спрашивайте, куда девалась машина с ценностями — надо разбираться. Но полуторку подменили, это факт. И могли это сделать только в гараже.

— Да-а, — задумчиво протянул полковник, — ты заражаешь меня, Березин, своим безумием. Водитель был из музейных работников?

— Водитель был сержант Демочкин…

— Ну, знаешь, это совсем ни в какие ворота! — рассердился полковник. — Что известно по Демочкину?

— Ничего.

— Хм, кто бы сомневался…

— Я вообще не знал этих бойцов. Задачу ставили в штабе батальона охраны важных государственных объектов. Батальон приписан к НКВД. Как и везде, там был хаос и непонимание момента. Прибыли ученые из Русского музея, трясли бумагами, требовали немедленно принять меры. Задачу ставили капитану Клыкову и мне, как его заместителю. Остальных людей я вообще видел впервые…

— Ты хорошо знал Клыкова?

— Да, неделю находился в его подчинении. Метались, как заведенные. С Клыковым все в порядке, еще бы поменьше матерился… Демочкин мне сразу не понравился. Слишком нервный, дерганый. Что произошло с ним в гараже, не знаю. Когда подошли немцы, он не мог вытащить машину из ямы, потом окончательно перетрусил, рванул к фрицам. Клыков орал, потом открыл огонь, прикончил труса. Сам погиб буквально тут же, на моих глазах… А на других грешить не буду. Вели себя достойно, приняли бой. Никто не отступил, отстреливались до последнего…

— Ладно, — полковник глухо кашлянул. — И что прикажешь делать?

— Приказывать будете вы, товарищ полковник, — поправил его Березин. — Если посчитаете нужным. Требуется уточнение: действительно ли из Аннинского дворца пропали ценности и в распоряжении советских властей их сейчас нет? Если это так, тогда нужно думать. Вы это сделаете быстрее меня. Позвоните на Литейный, запросите сведения. Вы же всех там знаете…

— Майор, ты прямо раскомандовался, — посетовал Сухов. — Ладно, побудь там еще немного, перезвоню…

— Минуточку, товарищ полковник, — вспомнил Березин. — Раз уж вы на связи с Литейным, разрешите еще одну просьбу…

Нетерпеливо посматривал из коридора дежурный майор — он уже раскаивался, что допустил Березина к телефону. В ответ Олег виновато жестикулировал, дескать, потерпи, служба, папиросами откуплюсь.

Полковник Сухов перезвонил через двенадцать минут.

— Ты скоро памятником станешь в этой Петропавловской крепости, — заметил полковник, — в общем, докладываю по порядку. В 1941 году вы с капитаном Клыковым профукали сказочно дорогую, так называемую «Изумрудную кладовую» — собрание исторических ценностей и артефактов. Коллекция — часть Алмазного фонда, вывезенного в 1914 году в Московский Кремль. Почему не вывезли все — история давняя и темная. Отдельные предметы из «кладовой» выставлялись в 1920–1930-е годы, но никогда коллекция не экспонировалась целиком. Она утрачена в 1941 году, я ясно выразился? В распоряжении советских властей ее нет. Где она находится, неизвестно. Считается, что ее похитили и вывезли немцы. За это полетело немало голов, хм… Но вот что странно, майор, твоя голова почему-то на месте и неплохо себя чувствует… если не считать тех кандебоберов, которые она порой выкидывает. Твое счастье, что осенью 1941-го руководству Гохрана было не до этого. Всех причастных к провальной операции посчитали мертвыми…

— Не собираюсь оправдываться и прятаться за чужими спинами, товарищ полковник, — перебил его Березин. — Готов понести наказание. Но прошу позволить мне прояснить ситуацию с пропажей ценностей. Помощников не надо, все сделаю сам.

— Какие мы, однако, самостоятельные, — хмыкнул Сухов. — Ладно, считай, Литейный дает тебе «добро». Шумиха не нужна, действуй по-тихому. Они в курсе, что ты будешь делать, но людей на это не выделят. Пока не выделят. Представься надзорным работником по линии Наркомата обороны — других документов, помимо твоего удостоверения военной контрразведки, тебе никто не даст. На территории дворцового хозяйства работают люди. До восстановления руки дойдут не скоро, там все запущено, разрушено, но энтузиасты уже возятся, пытаются привести в порядок хоть часть территории. Покрутись там, разнюхай обстановку. Возможно, кто-то выжил из прежних работников. Машину тебе дадут — обратись в административно-хозяйственную часть Ленинградского управления НКВД, поговори с майором Петровским, он в курсе. О деле будет знать майор Рябов из управления. Больше никто — тема деликатная. Не забывай звонить.

— Спасибо вам большое, Павел Ильич…

— Да подожди ты, торопыга. У тебя в запасе пять дней, не забывай, что ты мне нужен в Новгороде. Признаться честно, не больно-то я верю в счастливый исход этой туманной операции… Но проработать необходимо. Теперь по запросу, который тебя интересовал…

Лишь в 23.00 Березин на стареньком газике подъехал к своему дому на Невском проспекте, протиснулся в арку, поставил машину у подъезда. «ГАЗ-64», затянутый брезентом, ему, похоже, выдали по принципу: на тебе, боже, что нам негоже. Олег мысленно окрестил его «тачанкой» — в пространство между сиденьями была вварена турель для пулемета. Она мешала, занимая большую часть свободного пространства, но выкорчевать ее было невозможно. Изделие давно сняли, транспортное средство вывели с баланса военного ведомства.

Тент зиял дырами, смотрелся странно (особенно при отсутствии дверей — их заменяли вырезы в бортах). Олег снял его, затолкал под заднее сиденье. Холода прошли, не замерзнет, а дожди в этом месяце были явлением редким. Под сиденьем в отсеке с замком стояла запасная канистра с бензином.

Олег поднял голову, отыскал свои окна, перевел взгляд на окна Риты Грачевой. Электричества в доме не было, невзирая на наличие проводов и прочих примет электрификации. Но за шторами у Риты что-то поблескивало — видимо, она жгла свечи или керосинку.

Рита открыла дверь, испуганная, как обычно кутаясь в длинную шаль.