Красный отпечаток большого пальца

— А у меня вы выведали все, что требуется для дела? — иронично осведомилась она.

— Вы и сами не возражали, — усмехнулся я, — то есть нет, я, наверное, не так выразился. Мы с вами сейчас на положении зрителей: наблюдаем за участниками некоего театрального действа и располагаем возможностью беспристрастно оценивать их. Взять, к примеру, нашего клиента. Не будь вас, я подумал бы, что он — заправский жулик, который лишь изображает из себя порядочного джентльмена, но появились вы и поведали нам, что Рубен Хорнби — человек с незапятнанной репутацией, и мы с доктором сразу ощутили под ногами твердую почву.

— Я догадываюсь, что кто-то сообщил вам о Рубене нелицеприятные вещи, бросающие на него черную тень, не так ли?

— Нас с доктором Торндайком трудно сбить с толку, — ответил я, — рано или поздно мы все равно выявим степень правдивости наших информаторов и поймем, почему они дали человеку или событию ту или иную оценку, в том числе негативную.

— Вы правы, — задумчиво проговорила девушка, — не нужно во всем полагаться на чужое мнение.

— Вижу, этот вопрос серьезно беспокоит вас. Вы знаете лиц, которые высказывали вслух нечто порочащее мистера Рубена?

Она помолчала, рассеянно глядя под ноги, потом медленно произнесла:

— Есть одна мелочь, не связанная с кражей, но доставившая мне немало огорчений и воздвигшая барьер между Рубеном и мной, а ведь еще шесть месяцев назад мы так хорошо дружили! Я упрекаю себя за то, что позволила какой-то ерунде повлиять на свое мнение о Рубене. Сейчас изложу подробнее, хотя вы наверняка сочтете меня глупой девушкой.

Понимаете, раньше мы с Рубеном проводили вместе довольно много времени, но, подчеркиваю, оставались лишь друзьями. Мы общались по-родственному, и ничего из ряда вон выходящего никто в этом не усматривал. Рубен увлекается древним и средневековым искусством, я тоже интересуюсь данным предметом, поэтому мы вдвоем посещали музеи и галереи и получали огромное удовольствие, сравнивая и обсуждая свои впечатления. Однажды с полгода назад Уолтер отвел меня в сторонку и строго спросил, какие у нас с Рубеном отношения. Я сочла такой вопрос дерзостью, но все-таки сказала правду: Рубен и я — просто друзья, и ничего больше.

«Если так, — хмуро заявил Уолтер, — я бы посоветовал вам, Джульет, не мелькать так часто в его обществе». — «Почему?» — изумилась я. «А потому, — продолжал Уолтер, — что Рубен — дурак и болтун. Он слишком много треплет языком в клубе, и у наших знакомых создается впечатление, что молодая леди со средствами без ума от него, а он, как философ, презирающий искушения, которым подвержены простые смертные, выше страстных обольщений и денежной привлекательности влюбленной дамочки. Для вашего же блага будет лучше призадуматься и свести на нет встречи с Рубеном. Мне не безразлична ваша судьба, Джульет, и Рубену незачем досаждать вам. Я прекрасно знаю натуру молодых повес: они ведут себя как последние ослы, строят из себя щеголей и играют на публику; я не сомневаюсь, что окружающие преувеличили слова Рубена, но все-таки дыма без огня не бывает: он, видимо, хвастался вашими с ним отношениями, вот я и решил предостеречь вас».

Этот разговор, как вы догадываетесь, разозлил меня, и я вознамерилась немедленно объясниться с Рубеном и расставить все точки над «i». Но Уолтер попросил меня не закатывать скандал — дескать, он предупредил меня чисто конфиденциально, а я, словно невоспитанная барышня, собираюсь устроить сцену. Я растерялась, попыталась проигнорировать сплетню и относиться к Рубену так, как привыкла, но вскоре поняла, что это невозможно: моя женская гордость была глубоко уязвлена. Я чувствовала, что поступаю низко, думая о Рубене всякие гадости и не давая ему возможности оправдаться. Но, поразмыслив над словами Уолтера, я пришла к выводу, что кое в чем он прав: Рубен всегда презрительно относился к мужчинам, которые женятся на деньгах своих избранниц. Так я и осталась наедине со своей обидой, которая до сих пор гложет меня. Что мне делать?

Я не сразу сформулировал ответ и в замешательстве потирал себе лоб. Конечно, поведение Уолтера Хорнби возмутило меня, но в душе я порицал и мисс Гибсон за то, что она выслушивала оскорбления в адрес своего кузена в его отсутствие. Рассудив, однако, что я не вправе вмешиваться в чужие дела и бесцеремонно высказываться о частных, тем более внутрисемейных отношениях, я спокойно заметил:

— Положение, на мой взгляд, таково: либо Рубен говорил о вас недостойно и неискренне, либо Уолтер умышленно солгал и искусственно раздул этот инцидент.

— Да, — кивнула она, — все именно так, но какой из вариантов наиболее вероятен?

— Я тоже сталкивался с невежами и фанфаронами, которые повсюду трубят о своих мнимых заслугах и победах. Это весьма распространенная и общеузнаваемая разновидность, но я, признаться, не считаю Рубена Хорнби принадлежащим к данному типу мужчин. В любом случае Уолтеру, если он действительно слышал оскорбительные толки, следовало выбрать иную линию поведения: решительно объясниться с самим Рубеном, а не тайком приходить к вам и наушничать. Это мое мнение, мисс Гибсон, но я не застрахован от ошибок. Пока я уяснил одно: два молодых кузена не являются неразлучными приятелями. Верно?

— Ну не совсем. Они ладят и редко ссорятся, правда, их интересы и взгляды довольно разные. Рубен, хотя и старательный служащий в рабочее время, по жизни, скорее, студент или то, что вы назвали бы исследователем, а Уолтер — практический человек, деловой, дальновидный и проницательный. Он, несомненно, умен и талантлив — миссис Хорнби не преувеличила.

— Он занимается фотосъемкой?

— Да, и явно превзошел уровень обычного фотолюбителя: его работы технически совершенны и в своем роде уникальны. Например, он опубликовал с помощью фототипии серию изображений срезов рудоносных скал. Это сложная работа, требующая микроскопической точности, но Уолтер справился — он опытный фотогравер.

— Ого! Он и вправду способный малый.

— Вот именно, — подтвердила она, — и стремится добиться прочного положения в обществе. Но, боюсь, он слишком любит деньги ради них самих, а это непривлекательная черта в характере юноши, вы согласны?

— Не спорю.

— Случается, что непомерная увлеченность деньгами, — продолжала мисс Гибсон тоном пророчицы, — ведет молодого человека по кривой дорожке. О, не улыбайтесь, доктор Джервис, на мои афоризмы, но это правда. Я тревожусь за Уолтера: он так хочет разбогатеть, что готов прибегнуть к простому и быстрому методу заполучить деньги. У него есть друг, некто мистер Холкер, который совершает сделки на фондовой бирже, причем орудует с размахом, хотя, по-моему, эти так называемые операции — всего лишь азартная игра. Так вот, я неоднократно подозревала, что Уолтер вовлечен в то, что мистер Холкер именует маленьким риском.

— Такое поведение недальновидно, — заметил я с беспристрастной мудростью человека небогатого и, следовательно, не подверженного соблазнам.

— Оно не просто недальновидно, а сродни аферизму; аферист ведь вечно тешит себя мечтой, что рано или поздно выиграет. Впрочем, я чересчур увлеклась; не подумайте, будто Уолтер — аферист. Спасибо, что проводили меня так далеко; надеюсь, теперь вы уже не чувствуете себя абсолютным чужаком в семье Хорнби. Вечером мы с тетей явимся ровно в восемь, как и обещали.

Мисс Гибсон одарила меня улыбкой, протянула руку, а затем быстро взбежала по ступенькам; когда я обернулся, переходя улицу, девушка дружески помахала мне вслед, после чего скрылась за дверью.

Глава 5

Пальцеграф

— Значит, рыбачили в спокойной приятной воде? Никаких опасных течений? — пошутил Торндайк, когда за обедом я подробно изложил, как продуктивно провел время в доверительных беседах с дамами.

— Улов выпотрошен, вымыт и готов к употреблению, — развил я шутку и выложил на стол два блокнота, куда скрупулезно занес те факты, которые извлек из разговора с мисс Гибсон и ее тетей.

— Вы сделали записи сразу после возвращения? — уточнил мой коллега. — Я имею в виду, на свежую голову?

— Да, я присел на скамейку в Кенсингтонском парке минут через пять после расставания с мисс Гибсон.

— Ну ладно, — кивнул он. — Давайте оценим качество рыбы. — Он быстро пролистал блокноты, пару раз вернувшись назад, а потом с минуту сидел, погрузившись в свои мысли. Положив мои записки на стол, он удовлетворенно резюмировал: — Информация, таким образом, сводится к следующему: Рубен — трудолюбивый служащий, на досуге интересуется древним и средневековым искусством, возможно, не в меру болтлив и склонен к преувеличениям или же, напротив, жертва клеветы и зависти. Уолтер Хорнби — подлец и, вероятно, лгун, но обладает непомерными амбициями и порхает мотыльком вокруг финансовой свечи, горящей на Трогмортон-стрит; опытный фотограф, компетентный в фототипии. Вы сегодня отлично поработали, Джервис. Вы хоть понимаете значение собранных фактов?

— Почему же нет? — немного обиделся я. — У меня сложилось определенное мнение.

— Тогда держите его при себе, дорогой друг, чтобы я не пытался поделиться с вами своей интерпретацией.

— Меня бы крайне удивил такой ваш поступок, сэр, — усмехнулся я. — Вы всегда внушали мне, что ваши теории и гипотезы являются собственностью клиента и не должны использоваться для развлечения окружающих, даже друзей и близких.

Торндайк немного опешил от моей тирады, потом расхохотался, похлопал меня по плечу и добродушно провозгласил:

— Благодарю за понимание, а то я чувствовал неловкость от того, что так скрытен с вами, хотя вы разбираетесь в этом деле, пожалуй, не хуже меня. Давайте откупорим бутылку поммара и выпьем за здоровье моего преданного и деликатного помощника. Слава богам, вот и Полтон, окутанный благоуханным ароматом.

— Жареное мясо, доктор, — коротко пояснил тот.

— Говядина, — принюхался Торндайк, — услада для могучего Шамаша[3] и голодного врача-юриста. Объясните, дружище Полтон, как получается, что ваши ромштексы вкуснее всего, что я когда-либо пробовал? Вы разводите особую разновидность быков?

Полтон расплылся в улыбке:

— Секрет в специальной обработке, сэр. Перед приготовлением я отбиваю мясо в ступке так, чтобы не разрывать волокна, а затем раскаляю печь градусов до шестисот и кладу целиковые куски на противень.

— Молодец, Полтон, бесподобно! Откройте бутылку поммара и зарядите кассеты двумя фотомеханическими пластинами десять на восемь дюймов. Нынче вечером мы ждем в гости двух уважаемых леди, которые принесут некий важный «прибор».

— Приготовить гостиную наверху?

— Нет, не нужно.

— Тогда я немного приберусь в лаборатории. — И Полтон поспешил на свое рабочее место, где чувствовал себя достойнее и увереннее, чем в роли повара и официанта.

— Так, говорите, мисс Гибсон интересуется ходом расследования? — спросил меня Торндайк, немного утолив голод.

— Да, ее это весьма беспокоит, — ответил я и передал своему коллеге весь наш разговор с девушкой, стараясь не упустить малейшие детали.

— Вы поступили разумно и дипломатично, отказавшись посвящать леди в наши эксперименты в Скотланд-Ярде, — похвалил меня Торндайк. — Мы пока что держим свою тактику в секрете и от Скотланд-Ярда, и от целого мира. Зато мы знаем козырную карту мистера Синглтона и его подчиненных и, исходя из этого, выстроим игру так, чтобы нанести противнику неожиданный удар.

— А разве полиция — наш противник? — удивился я, еще утром заметив, что мой ученый друг не спешит объединять свои усилия с чиновниками из Скотланд-Ярда. — Полицейские детективы ведь тоже стараются найти настоящего преступника, а не огульно обвинить в краже какое-то конкретное лицо, например Рубена Хорнби.

— Теоретически я с вами согласен, — ответил Торндайк, — но на практике все иначе. Производя арест, полиция публично декларирует обвинение. С этого момента все трудности обрушиваются на голову задержанного, и доказать свою непричастность к преступлению становится проблемой исключительно обвиняемого, а не властей, которые отныне умывают руки. Такая система пагубна в принципе, но особенную вредоносность она приобрела теперь, когда эффективность офицера полиции поставили в зависимость от количества обвинительных приговоров, которых он добился. Одним словом, официального сыщика превращает в палача сама юридическая машина, пусть даже она и согласуется с законом. Юристы заинтересованы не в поиске истины, а в том, чтобы всеми правдами и неправдами выиграть процесс и покарать. Истина и даже личная убежденность в невиновности подсудимого — для представителей закона дело второстепенное. Вот почему так много споров и противоречий между юристами и учеными, выступающими в роли свидетелей: одни никак не уяснят точку зрения других. Ох, уже половина восьмого, давайте перейдем в другую комнату, пусть Полтон сделает в приемной уборку — я не хочу шокировать дам холостяцким беспорядком.

— А в кабинете, — полюбопытствовал я, — вы не принимаете посетителей?

— Нет, там у меня залежи документов, склад канцелярских принадлежностей, записных книжек и всякой всячины. К тому же это мое заповедное пространство, куда я избегаю допускать солиситоров и барристеров. Полтон, у вас в запасе минут двадцать, но постарайтесь управиться пораньше и сразу зовите нас.

Колокол Темпла пробил восемь, и, едва я по просьбе Торндайка отпер окованную железом внешнюю дверь, внизу на лестнице раздались шаги. Я дождался на площадке наших почтенных визитерш и провел их в квартиру.

— Рада познакомиться, — сказала миссис Хорнби, когда я представил ее своему коллеге, — я слышала о вас от Джульет столько всего удивительного!

— Тетя, — произнесла мисс Гибсон с выражением комической тревоги, — лучше не вдавайтесь в подробности, а то доктор Торндайк подумает, что я — заправская сплетница, любительница посудачить. Я и так в прошлый раз вторглась к нему без предупреждения и надолго отвлекла разговорами, а он принял меня вежливо и снисходительно, чего я не заслуживала.

— Ну что ты, дорогая, — пробормотала миссис Хорнби, — я вовсе не это имела в виду.

— Я в высшей степени польщен благосклонным отзывом мисс Гибсон, какова бы ни была форма его выражения. — Торндайк внимательно посмотрел на девушку, и она порозовела от смущения. — Позвольте поблагодарить вас, леди, за ту помощь, что вы нам оказываете, жертвуя своим досугом.

— Для нас это не жертва, а удовольствие, — ответила миссис Хорнби и принялась развивать эту тему так пространно, что ее высокопарные тирады напоминали круги на воде, которые расходятся от брошенного камня, причем казалось, им не будет конца.

Торндайка, однако, это не раздражало, и, пока пожилая леди трещала, не умолкая, он спокойно расставил кресла у камина, пригласил всех садиться и устремил пристальный взгляд на сумочку, висевшую на запястье миссис Хорнби.

— Тетя, пальцеграф у вас в сумочке? — уточнила мисс Гибсон, уловив немой вопрос хозяина.

— Конечно, Джульет, — ответила дама, — я ведь при тебе положила его туда. Неужели ты подумала, что я позабыла? Вот еще! Не такая уж я рассеянная. Я его заранее приготовила. Правда, нести его в сумочке мне было страшновато, но и карман — не слишком надежное место для такой ценной вещицы. Ведь сколько развелось воришек — уму непостижимо! Того и гляди обчистят карманы или вырвут из рук сумочку! Ты же знаешь миссис Моггридж, Джульет, ее обокрали; нет, постой, это не с ней приключилось — там другая история. Дай-ка припомнить: миссис… я забыла, как ее зовут. Память стала меня подводить. Ты не поможешь мне, Джульет? Ты ведь наверняка помнишь ту даму. Она часто навещала Джонсонов, а ты с ними знакома. Или это были не Джонсоны, я опять что-то путаю…

— Тетя, давайте отдадим доктору Торндайку пальцеграф, — перебила ее мисс Гибсон.

— Конечно, дорогая. Зачем же мы сюда явились? — Миссис Хорнби немного обиженно раскрыла сумочку и принялась неторопливо извлекать оттуда все содержимое, осторожно выкладывая его на стол. Нашему взору предстали кружевной носовой платок, кошелек, визитные карточки, пудреница и несколько дамских безделушек. Выложив последнюю из них, леди внезапно замерла и уставилась на мисс Гибсон с видом человека, сделавшего потрясающее открытие: — Я вспомнила имя той женщины! — театрально вскричала она. — Гадж, это миссис Гадж, золовка мистера…

Мисс Гибсон едва заметно поморщилась, но тут же стерла с лица гримаску, ласково взяла из рук тети сумочку и достала оттуда маленький, завернутый в почтовую бумагу и перевязанный шелковой тесемкой пакетик.

— Благодарю, — сказал Торндайк, приняв его в тот самый момент, когда миссис Хорнби попыталась ухватиться за край тесемки.

Доктор быстро вынул из пакетика небольшую книжечку с вытисненным на красной тканевой обложке словом «пальцеграф» и начал осматривать ее, а миссис Хорнби проворно поднялась из кресла, нависла над моим коллегой и пустилась в подробные комментарии.

— Вот это, — указала она на первую страничку, — отпечаток большого пальца мисс Колли. Она, правда, не связана с нашей историей. Видите, оттиск немножко смазан — Матильда сказала, что Рубен слегка толкнул ее под локоть, но я не верю, что он это сделал; во всяком случае, он признался мне, что ничего такого не было, она все придумала, знаете ли…

— Вот что нам надо! — перебил Торндайк, продолжая листать книжечку и никак не реагируя на утомительную трескотню болтушки. — Очень качественный отпечаток, если сделать скидку на то, что получен он грубым методом.

Мой ученый друг потянулся за лупой, висевшей над каминной полкой, и, судя по энтузиазму, с которым он начал разглядывать оттиск, я понял: обнаружена какая-то зацепка. Через секунду я убедился, что Торндайк напал на след, потому что, хотя он со спокойным и невозмутимым видом повесил лупу обратно и не проронил ни слова, в глазах его сверкнул огонек триумфа. Эту трепетную искорку не могла скрыть даже плотная маска бесстрастия, которой сыщик, как забралом, ограждался от внешнего мира.

— Пожалуйста, оставьте пальцеграф у меня, миссис Хорнби, — попросил Торндайк, прерывая нескончаемое пустозвонство гостьи. — Понимаете, леди, мне, вероятно, придется использовать эту книжечку как вещественное доказательство, поэтому попрошу вас, миссис Хорнби, и вас, мисс Гибсон, написать свои имена — так мелко, как только можно, — на страничке с отпечатком большого пальца мистера Рубена. Тогда у наших противников не возникнет повода обвинить нас на суде в том, что, после того как вы держали пальцеграф в руках, страничка была подделана.

— Неужели найдутся мерзавцы, способные на такую подлость? — вознегодовала миссис Хорнби, но Торндайк твердо вложил ей в пальцы авторучку, и женщина поставила свою подпись в указанном месте, а мисс Гибсон — чуть ниже.

— Теперь, — объявил Торндайк, — сделаем увеличенную фотографию этой странички с отпечатком пальца. Вообще-то я мог бы провести съемку попозже, поскольку вы оставляете книжечку в моем распоряжении, но мой помощник уже подготовил аппарат, так что не вижу смысла откладывать процесс. Вы согласны?

Обе леди, снедаемые любопытством, закивали, и Торндайк пригласил нас всех подняться этажом выше в лабораторию, где искусник Полтон привычно колдовал в своем одиноком величии. Я и сам впервые ступил в это священное место, поэтому озирался по сторонам с не меньшим удивлением, чем дамы. Сначала мы очутились в тесной комнатке, по-видимому, служившей мастерской, ибо там стояли плотницкий и столярный верстаки, токарный станок и несколько механических приспособлений, которые я не успел толком разглядеть, но заметил, что помещение аккуратно прибрано. Торндайк тоже обратил на это внимание, потому что с порога заулыбался при виде очищенных от стружек станков и чисто выметенного пола.

Из мастерской мы шагнули прямо в лабораторию — просторный зал, часть которого была отведена под химические опыты; на стенных полках громоздились банки с реактивами, колбы, пробирки и тому подобные принадлежности. В противоположном конце стояла массивная фотокамера, передняя часть которой — та, что с линзой, — была прочно зафиксирована, а держатель на подставке скользил по параллельным направляющим туда-сюда: либо к передней части, либо от нее. Пока Торндайк объяснял устройство аппарата мне и нашим гостьям, Полтон закреплял пальцеграф в держателе.

— Мне часто приходится работать с подписями, чеками, векселями и другими спорными документами, — сказал Торндайк, отвечая на вопрос мисс Гибсон. — Мой натренированный глаз и с помощью карманной лупы способен различить мельчайшие детали на чеке или купюре, но «одолжить» свой глаз судье или присяжному я не в состоянии, поэтому предоставляю им фотографический снимок, выполненный с увеличением, а служители закона сравнивают его с оригиналом. Мелкие детали при увеличении выглядят довольно непривычно. Вы, леди, наверняка рассматривали почтовые марки, но замечали ли вы белые пятнышки в верхнем уголке? Или различия в орнаменте на двух сторонах цветочного венка?

— Нет, я ничего такого не замечала, — призналась мисс Гибсон.

— Не вы одна; лишь немногие люди, не считая филателистов, улавливают такие тонкости, — продолжал Торндайк, — между тем, бросив даже беглый взгляд на укрупненное изображение, вы обнаружите те нюансы, которые прежде ускользнули от вашего внимания. Вот посмотрите, мисс Гибсон. — И мой коллега подал изумленной девушке фотографию марки с картинкой, увеличенной до восьми дюймов.

Пока леди ахали в восхищении, Полтон отодвинул камеру на нужное расстояние, зафиксировал пальцеграф в определенной позиции и сконцентрировал на нем направленный параболическим отражателем свет от мощной газовой лампы.

— Что означают эти цифры? — поинтересовалась мисс Гибсон, имея в виду разметку на одной из сторон направляющих.

— Степень увеличения или уменьшения, — объяснил Торндайк. — Если стрелка на нулевой отметке, фотография воспроизводит реальный размер предмета; если стрелка указывает на «×4», снимок получится в четыре раза больше реального размера; если стрелка установлена на «/4», фото будет в четыре раза меньше предмета. Сейчас стрелка указывает на «×8», то есть в диаметре снимок окажется в восемь раз больше оригинального отпечатка.

К этому моменту Полтон сфокусировал камеру, мы быстро взглянули на увеличенное изображение и, пока фотограф настраивал выдержку и обрабатывал пластинку, посетили соседнее помещение, приспособленное для бактериологических исследований. Когда мы вернулись в зал, Полтон осторожно держал еще не просохшие негативы, на которых мы увидели гротескный по своей колоссальности отпечаток большого пальца. Торндайк придирчиво оглядел его и, удовлетворенно кивнув Полтону, вновь поблагодарил миссис Хорнби за то, что цель ее визита достигнута.

— Я рада, что все складывается удачно, — сказала мне мисс Гибсон, когда через несколько минут мы не спеша поднимались по улице вслед за миссис Хорнби и моим другом, — мне понравились и приборы, и механизмы, и, главное, оптимистичный настрой мистера Торндайка: у него явно на уме какие-то идеи; мне стало гораздо спокойнее.

— Вот и славно, я ведь говорил вам, что доктор не возился бы так и не тратил столько времени, не будь у него определенной цели и существенных оснований надеяться на успех, — ободрил я девушку.

— Спасибо, — ласково прошептала она, — и еще у меня к вам небольшая просьба, вы ведь не откажете?

Она заглянула мне в лицо с такой трепетной грустью, что сердце у меня сжалось, и я был готов на все. Если бы Торндайк увидел меня в ту минуту, то не пожалел бы, что оберегает от меня свои секреты и держит своего сентиментального партнера в неведении относительно важнейших деталей расследования. Я поспешил, однако, вернуть себе душевное равновесие, и, когда мы дошли до Флит-стрит, где миссис Хорнби уже садилась в кэб, я, пожимая руку мисс Гибсон, пообещал, что мы увидимся при первой возможности. Обещание я собирался выполнить самым неукоснительным образом.

— Вы, кажется, в доверительных отношениях с нашей прекрасной гостьей, — заметил Торндайк, когда мы, проводив дам, повернули обратно. — Хорошо, что вы умеете располагать к себе людей, Джервис.

— Мисс Гибсон так общительна и искренна, что от меня, собственно, не требуется особых усилий.

— Да, девушка добрая, умная и к тому же хорошенькая. Полагаю, излишне намекать, чтобы вы смотрели в оба?

— Ну что вы! Как я могу соперничать с человеком, попавшим в столь тяжелое положение? — произнес я угрюмо.

— Конечно, вы не способны на это, но я имел в виду совсем другое. Вам удалось выяснить, как в действительности мисс Гибсон относится к Рубену Хорнби?

— Нет, — помотал я головой.

— И зря, — огорчился Торндайк и замолчал.

Глава 6

Линия обвинения

Намек Торндайка на потенциальную опасность, которую таила в себе моя крепнущая дружба с Джульет Гибсон, прозвучал для меня как гром среди ясного неба и поначалу привел меня в негодование. В первую минуту внутри у меня все клокотало от обиды на бесцеремонность друга. Однако затем я успокоился, стал размышлять и пришел к выводу, что бдительное око моего опытного коллеги заметило в том, как я держусь с мисс Гибсон, нечто необычное, вероятно, наводящее на мысль о моем неравнодушии к этой девушке, в чем, по правде говоря, я не решался признаться себе самому.

Мне казалось абсурдным, что столь короткое знакомство может породить настоящее чувство. Я видел Джульет всего три раза, да и то по делу, ведь я не назначал ей свиданий? Таким образом, если не принимать в расчет наши деловые отношения, я вряд ли имел право на что-то большее, чем поклон при встрече. Я умерил свой пыл, еще раз проанализировал ситуацию и собственные впечатления и вынужден был признать, что девушка вызвала у меня живой интерес безотносительно к той роли, которую она играла в неспешно развивавшейся драме. Мисс Гибсон обладала красотой того типа, который особенно привлекал меня, — исполненной достоинства и обещавшей роскошную зрелость. Мне понравились прямота и открытость Джульет, ее веселость, незаурядный ум и чувство юмора, и, хотя девушка держалась уверенно и строго, она никогда не утрачивала той женской мягкости, от которой мужчины, если они хоть что-то понимают в женщинах, теряют голову.

В общем, я обнаружил, что, если бы не Рубен Хорнби, я смотрел бы на мисс Гибсон с симпатией куда большей, чем обычная. К несчастью, Рубена Хорнби как главного героя драмы я не мог игнорировать; более того, трагичность его положения как человека, попавшего в беду, давала ему право на особую благосклонность мисс Гибсон. Неважно, что между ними, по словам Джульет, не существовало ничего, кроме старой дружбы; молодые леди редко способны беспристрастно оценивать свои чувства. Кажется, я начал понимать, от чего меня предостерегал Торндайк. Я вел себя эгоистично, находясь в плену своих чувств и эмоций, которые застилали мне глаза и мешали деловому общению с мисс Гибсон. Против своей воли я сделался соперником Рубена Хорнби и позабыл о том, что я — его доверенное лицо и, следовательно, обязан ставить его интересы выше всех соблазнов.

— Надеюсь, — сухо произнес Торндайк во время завтрака, заметив, что я веду себя как-то странно, — ваша немая сосредоточенность обусловлена делом Хорнби. Вы считаете, что тайна уже раскрыта, и готовы поделиться со мной результатами?

— Почему вы так думаете? — встрепенулся я, и мне показалось, что в глазах Торндайка вспыхнул недобрый огонек, а губы исказила насмешка.

Мне стало некомфортно от того, что мой ученый друг все это время наблюдал за мной, и я почти впал в отчаяние, как блоха, очутившаяся на освещенной подставке бинокулярного микроскопа.

— Дорогой Джервис, — улыбнулся Торндайк, — за пятнадцать минут вы не вымолвили ни слова, вы поглощали пищу, как автомат, не разбирая ни вкуса, ни запаха, и периодически строили такие гримасы кофейнику, что я забеспокоился, хотя, держу пари, кофейник был на вашей стороне, насколько я сужу по сделанному им официальному заявлению.

Я стряхнул задумчивость, взглянул на отражение в полированном серебре и, увидев свое искаженное то ли кофейником, то ли мрачными мыслями лицо, расхохотался.