Красный отпечаток большого пальца

— Черт знает, что на меня напало, — признался я, — извините ради бога.

— Ничего страшного, — усмехнулся Торндайк, — хотя я всячески пытался вернуть вас к действительности и заговорил лишь тогда, когда вы исчерпали возможности актера немого кино.

— Вас забавляет меня подкалывать, — слабо упрекнул я коллегу. — А в чем смысл?

— Смысла, конечно, немного. Я, скажем так, поглощал побочный продукт вашей умственной деятельности. О, к нам пожаловал Энсти!

Я услышал стук трости во внутреннюю дверь, а когда Торндайк вскочил и распахнул ее, раздался музыкальный голос, размеренные модуляции которого выдавали в его обладателе опытного оратора.

— Приветствую, дорогой друг! — воскликнул гость. — Не помешал вашим занятиям? — Джентльмен ступил в приемную и осмотрелся: — Вот оно что! Физиологическая химия и ее практическое применение. Исследуете свойства полосатого бекона и жареных яиц в компании еще одного ученого собрата? — И он поглядел на меня через пенсне так критически, что я растерялся.

— Это господин Джервис, о котором я вам рассказывал, — пояснил Торндайк. — Он — наш партнер в деле Хорнби.

— Эхо вашей славы достигло моих ушей, — протянул мне руку Энсти, — я слышал о вас много лестного и рад познакомиться. Как я вас сразу не узнал? Вы похожи на своего дядюшку, чей портрет висит в Гринвичской больнице.

— Энсти, вы — заправский шутник, — улыбнулся Торндайк, — но, по счастью, у вас случаются периоды просветления, и мы терпеливо ждем, когда наступит очередной из них.

— Терпеливо! — фыркнул эксцентричный барристер. — Это я должен набраться терпения, пока меня таскают по магистратам, полицейским судам и всяким клоакам беззакония, чтобы защищать грабителей, словно я — адвокат с Кеннингтон-лейн.

— Вы беседовали с Лоули, как я вижу.

— Да, и, по его мнению, нам не на что опереться.

— Нет, позвольте: мы обопремся на свои головы, как обычно и поступают мужи интеллекта. Мистер Лоули плохо осведомлен о деле.

— А он думает, что знает все, — возразил Энсти.

— Что ж тут странного? Большинство дураков считают себя умными, — парировал Торндайк. — Они получают свои жиденькие знания чисто интуитивно — путь незамысловатый и не слишком затратный. Нам нужно повременить с защитой, вы согласны?

— Магистрат призна`ет Рубена Хорнби виновным, если только у вас нет несокрушимого алиби.

— Алиби мы поищем, но особенно рассчитывать на него не будем.

— Тогда вы правы, защиту лучше отложить, — сказал Энсти и посмотрел на часы: — Нам пора, магистрат назначил на половину десятого, а надо еще зайти к Лоули. Доктор Джервис, вы с нами?

— Да, пойдемте, — пригласил меня Торндайк. — Не волнуйтесь, ничего страшного; это касается слушания дела Рубена Хорнби. Мы сегодня не планируем выступать, но постараемся понять намерения стороны обвинения.

— Я готов, — обрадовался я, хватая шляпу, и мы направились в Линкольнс-Инн, где располагалась контора мистера Лоули.

— Доброе утро, господа, — сказал солиситор, когда мы вошли. — Рад вас видеть, заждались. Вы, кажется, незнакомы с мистером Уолтером Хорнби? Исправляю положение. — И он представил нас с Торндайком кузену нашего клиента, мы обменялись рукопожатиями и посмотрели друг на друга с нескрываемым интересом.

— Я слышал о вас от тети, — обратился ко мне Уолтер. — Миссис Хорнби относится к вам как к Маскелайну и Куку от юриспруденции и безоговорочно верит, что ради ее племянника и моего кузена вы сотворите чудеса, никак не меньше. Рубен, бедняга, выглядит плоховато. Вы согласны, доктор Джервис?

Рубен в тот момент беседовал с Торндайком, но, заметив меня, сразу приблизился и протянул мне руку с теплотой, которая показалась мне очень трогательной. Он словно постарел с тех пор, как я видел его в последний раз, похудел и побледнел, однако держался невозмутимо и переносил свою беду с присущим ему достоинством, видимо, врожденным.

— Кэб ожидает у входа, сэр, — доложил клерк.

— Кэб? — с сомнением повторил мистер Лоули, бросая на меня косой взгляд. — Боюсь, нам требуется омнибус.

— Доктор Джервис и я можем пройтись пешком, — предложил Уолтер Хорнби. — Не удивлюсь, если мы окажемся на месте еще раньше вас, ну а чуть опоздаем — вы нас подождете.

— Ладно, — кивнул солиситор, — так и поступим.

Мы вышли на улицу, где вблизи тротуара стояла извозчичья карета. Когда все уселись, Торндайк на миг задержался, шепнул мне:

— Не позволяйте ему ничего из вас вытянуть, — и, даже не взглянув на меня, сел в кэб и захлопнул дверцу.

Две-три минуты мы с Уолтером Хорнби шли рядом, но словно незнакомые люди, потом он нарушил затянувшееся молчание:

— Какое необычное дело! Я, признаться, не могу нащупать в нем ни головы, ни хвоста.

— Вы о чем? — удивленно покосился я на него.

— О том, что, как ни пытайся логически выстроить картину происшедшего, неизбежно запутываешься в противоречиях. Посудите сами: Рубен, по-моему, честнейший человек, якобы совершил крупную, подлую и ничем не обоснованную кражу. Он не богат, но и не беден, материально не стеснен и ни в коей мере не алчен. В то же время обнаружен отпечаток большого пальца, который, по мнению экспертов, подтверждает, что Рубен — вор. Лично меня это сбивает с толку, обескураживает. А вас?

— Согласен с вами, — кивнул я, — случай загадочный.

— Но у вас есть какие-то объяснения? — нетерпеливо спросил мой собеседник, даже не пытаясь скрыть любопытство.

— Нет, мы в тупике, — развел я руками. — Рубен, как вы правильно говорите, не похож на грабителя, мотивов для воровства у него нет, следовательно, это дело непостижимо.

— Ну да, — вздохнул мистер Уолтер, разочарованный моим вялым ответом, и, немного помолчав, тревожно добавил: — Но как выпутаться из создавшегося положения? У нас вся семья страдает. Нам не наплевать на судьбу Рубена — он наш родной человек.

— Понимаю и сочувствую, — заверил я, — однако разбираюсь в этом вопросе не лучше вас, а что касается доктора Торндайка, который пытается выстроить линию защиты вашего кузена, то мой коллега вряд ли посвятит вас в свои замыслы — такой у него принцип, к тому же любые выводы пока преждевременны.

— Я это уже понял со слов Джульет, — проворчал он, — но полагал, что у вас имеется хотя бы общая стратегия, вы ведь трудились в лаборатории, проводили фотосъемки, исследовали отпечатки через микроскоп…

— В лаборатории я до вчерашнего вечера, когда доктор пригласил меня туда вместе с вашей тетей и мисс Гибсон, ни разу не был. Все работы там выполняет ассистент, в чьи обязанности входит не размышлять и анализировать, а проводить технические опыты; его знания о делах клиентов доктора Торндайка так же «обширны», как у типографа о книгах, которые он штампует на печатном станке. Нет, мистер Уолтер, вы напрасно стараетесь: Торндайк — человек, привыкший играть в одиночку, без команды, и никто не поможет вам узнать его карты, пока он сам не выложит их на стол.

Мой спутник замолчал, обдумывая мои слова, а я поздравил себя с тем, что так искусно отразил довольно неприятную психологическую атаку. Я и не подозревал, что совсем скоро мне придется горько пожалеть о том, что я держался с такой прямотой и выражался столь недвусмысленно.

— Состояние моего дяди, — промолвил Уолтер после долгой паузы, — в настоящий момент и так не ахти, а теперь к прочим неприятностям добавился и этот злосчастный инцидент.

— Неужели ваш дядя испытывает трудности? — изобразил я изумление на лице.

— А разве вы не слышали? Это ни для кого не секрет, потому что касается общественной собственности. Его финансовые дела несколько запутались; во всяком случае, они идут не так, как раньше. Но мой дядя — замечательный предприниматель, я верю, что он прорвется и выйдет победителем. Видите ли, нелегко управлять инвестициями, или вам больше нравится слово «спекуляции»? Дядя потерял на рудниках немалую часть капитала; это ведь только со стороны кажется, что все просто, что мистер Хорнби держит руку на пульсе и никакие кризисы ему не страшны. В действительности бизнес дяди подвержен типичным рискам, и сейчас он не может удержать капиталовложения на прежнем уровне, а если не вкладывать деньги, то быстро разоришься. Вы меня понимаете? А тут еще эти чертовы бриллианты! Дядя добровольно хранил их у себя и формально не несет ответственности, но драгоценности украдены из его сейфа, значит, он все-таки виноват перед законом? Сейчас юристы пытаются разобраться в этих хитросплетениях, а завтра состоится собрание кредиторов.

— Ваши прогнозы?

— Надеюсь, дядю пока оставят в покое; если же его обяжут возместить стоимость алмазов, ему придется, как он выражается, по удару бича прыгать через горящий обруч, словно льву в цирке.

— А какова стоимость бриллиантов, похищенных из сейфа?

— От двадцати пяти до тридцати тысяч фунтов.

— Ого! — присвистнул я и едва успел подумать: «Интересно, Торндайку известен масштаб кражи? Дело-то, оказывается, куда крупнее, чем мы себе представляли», — как попутчик прервал мои размышления, указал на здание магистрата и произнес:

— Мы добрались, а юристы, наверное, уже внутри.

Констебль у ворот подтвердил, что господа адвокаты приехали, и объяснил, как попасть в зал. Мы двинулись по коридору, прокладывая себе дорогу через толпу зевак, и, едва успели занять места перед скамьей солиситоров, как началось слушание. Обстановка, царившая на заседании, подействовала на меня самым угнетающим образом. Мне пришло в голову, что если против какого-либо человека, кем бы он ни был, уже пущена в ход неумолимая судебная машина, ему несдобровать, даже если он чист и невинен, как младенец, и ни разу в жизни не обидел даже муху.

Судья магистрата, бесстрастный и черствый, как сухарь, обмакнул перо в чернильницу и сделал в пухлой книге пометку о том, что в освобождении под залог Рубену Хорнби отказано, после чего молодого человека препроводили на скамью подсудимых и зачитали ему обвинение. Юрисконсульт со стороны обвинения держался, словно судебный пристав, явившийся описывать собственность должника; резюмируя дело, он всем своим видом показывал, что факты, свидетельствующие против Рубена Хорнби, настолько очевидны и неоспоримы, что даже нелепо поднимать вопрос: виновен или невиновен?

Едва прозвучало определение «виновен», вызвали двоих свидетелей. Когда назвали имя первого — Джон Хорнби, — я вздрогнул и с любопытством уставился на скамью свидетелей, потому что прежде ни разу не встречал этого господина. За конторку прошел пожилой человек, высокий, румяный, не по возрасту бодрый, но на лице его читалась тревога, а по резким поворотам головы и нервным движениям рук легко было догадаться, что мистер Хорнби, в отличие от своего племянника, невозмутимо сидевшего на позорной скамье, находится в полном смятении. Тем не менее он дал связные показания, перечислив цепочку событий, относящихся к исчезновению алмазов, причем он употреблял почти те же выражения, что и мистер Лоули, от которого мы с Торндайком впервые услышали об этой краже. Племянника мистер Хорнби охарактеризовал самым положительным образом и заявил, что не верит в его причастность к преступлению.

После этого пригласили мистера Синглтона, нашего знакомого из Скотланд-Ярда, руководителя отдела дактилоскопической экспертизы. Я с огромным вниманием выслушал его показания. Он продемонстрировал две бумаги: на одной из них, найденной в сейфе мистера Хорнби, мы увидели кровавый отпечаток большого пальца неизвестного человека, а другая содержала отпечаток большого пальца обвиняемого, снятый полицейскими экспертами.

— Эти два оттиска, — провозгласил мистер Синглтон, — абсолютно тождественны во всех отношениях.

— Вы утверждаете, что отпечаток на листе бумаги, обнаруженном в сейфе мистера Джона Хорнби, оставлен левым большим пальцем Рубена Хорнби? — уточнил судья магистрата.

— Да, я уверен в этом. Ошибка исключена, ваша честь. Результат несомненен.

Судья вопросительно посмотрел на мистера Энсти. Барристер встал и с места заявил:

— Мы откладываем защиту, ваша честь.

Не шевельнув бровью, «сухарь» хладнокровно передал заключенного в руки центрального уголовного суда, и, когда Рубена вывели из зала, началось рассмотрение следующего дела.

По особому ходатайству, удовлетворенному властями, Рубену разрешили отправиться в Холлоуэйскую тюрьму в экипаже, чтобы избежать отвратительного, кишащего насекомыми тюремного фургона, и, пока молодой человек ждал кэб, его родственникам и друзьям позволили попрощаться с ним.

— На вас обрушилось тяжкое испытание, мистер Хорнби, крепитесь, — сказал Торндайк Рубену, когда мы втроем на несколько мгновений остались одни. — Не падайте духом; я убежден в вашей невиновности, и у меня есть серьезная надежда убедить в этом весь мир, но пока эта информация только для ваших ушей, никому ни слова, потерпите немного, — добавил мой коллега с сердечным участием, которого обычно избегал, общаясь с клиентами.

Рубен так расчувствовался, что чуть не заплакал и не смог произнести ничего членораздельного, — видимо, он слишком долго сдерживался, и его самообладание истощилось. Справившись с нервами, Торндайк крепко пожал юноше руку и увлек меня прочь.

— Как бы мне хотелось избавить беднягу от этой волокиты, а особенно от унижения быть заключенным в тюрьму! — с горечью воскликнул Торндайк, когда мы шли по улице.

— Нет никакого унижения, — ответил я, правда, без особой убежденности. — Его виновность не доказана, то есть в глазах закона он не преступник. Оклеветать ведь можно кого угодно, даже самых достойных людей.

— Дорогой Джервис, вы, как и я, знаете, что это только казуистика, — возразил мой ученый друг. — Закон декларирует, что неосужденный человек невиновен, но как с ним обращаются? Судья магистрата ни разу не назвал его мистером Хорнби, вы заметили? А что его ждет в тюрьме? Им будут командовать тупые надзиратели, на его одежду прикрепят ярлык с номером, его запрут в камере, где в дверь вставлен глазок, через который любой проходящий мимо тип, если захочет, может понаблюдать за арестантом; еду заключенному подадут в грязной жестянке с погнутой ложкой, периодически его будут выгонять из камеры, выводить во двор и заставлять ходить по кругу в толпе, в основном состоящей из отбросов лондонских трущоб и клоак. Даже если его оправдают, он выйдет на свободу без малейшей компенсации за моральный ущерб и даже без извинений за те неудобства, оскорбления и убытки, которые ему придется вынести в результате ареста.

— Да, вы правы, зло неизбежно.

— Я убежден в том, что презумпция невиновности — чистая фикция; с момента ареста с обвиняемым обращаются, как с преступником. Ладно, — махнул рукой Торндайк, подзывая проезжавший мимо кэб, — дискуссию придется прервать, иначе я опоздаю в больницу. Чем вы собираетесь заняться?

— После ланча хочу поговорить с мисс Гибсон, чтобы посвятить ее в нынешнюю ситуацию.

— Не переусердствуйте, Джервис, бедная девушка и так расстроится от столь неутешительных новостей. Мне предлагали рассматривать дело Хорнби в полицейском суде, но Рубена это не спасло бы. Его все равно взяли бы под стражу, но тогда нам пришлось бы сразу выложить перед стороной обвинения все свои карты. Между тем, отсрочка нам не повредит…

Он вскочил в кэб и велел кучеру трогаться, а я вернулся в магистрат узнать, можно ли навестить заключенного в Холлоуэйской тюрьме и что для этого необходимо. В дверях я столкнулся с инспектором из Скотланд-Ярда, который вежливо ответил на все мои вопросы, после чего я отправился в Сохо посидеть в уютном французском ресторанчике.

Глава 7

Подводные камни и зыбучие пески

Когда я приехал в дом Хорнби на Эндсли-Гарденс, мисс Гибсон находилась у себя, а ее тетя, к моей невыразимой радости, отсутствовала. Я внушал себе, что пожилая леди добра, заботлива и, во всяком случае, безвредна, но выдержать более получаса в ее обществе не мог: ее болтовня доводила меня до такого исступления, что мне хотелось отвесить ей оплеуху, хотя, как человек миролюбивый и воспитанный, я стыдился подобных мыслей.

— Рада вас видеть, я чувствовала, что вы придете, — порывисто произнесла мисс Гибсон, когда мы пожимали друг другу руки. — Вы с доктором очень сострадательны, любите людей и, самое главное, лишены профессиональной чопорности. Тетя поспешила с визитом к мистеру Лоули, как только мы получили телеграмму Уолтера.

— Сочувствую и ей, и вам… — Я едва не добавил «и Уолтеру», но проблеск здравого смысла удержал меня. — Мистер Лоули, солиситор, держался на процессе довольно сдержанно, в основном помалкивал.

— Мне он не нравится. Он посоветовал Рубену признать себя виновным. Вам не кажется это дерзостью?

— Разделяю ваше мнение, и не я один: Лоули получил заслуженный нагоняй от Торндайка.

— Так ему и надо! — разгорячилась мисс Гибсон. — Расскажите подробнее, что стряслось. Уолтер пишет, дело передано в суд высшей инстанции. Что это означает? Состоится новое заседание? Почему? Защита потерпела неудачу? И где сейчас Рубен?

— Защита отложена. Доктор Торндайк заранее предвидел, что суд первой инстанции признает Рубена виновным, поэтому решил держать сторону обвинения в неведении относительно линии защиты. Если бы полиция пронюхала, чтó собираются предпринять адвокаты, то быстро изменила бы свою тактику.

— Понятно, — вздохнула девушка, — и весьма печально. Я надеялась, доктору Торндайку удастся выиграть дело. Что произошло с Рубеном?

Я заранее боялся этого вопроса и, чтобы ответить на него, откашлялся и уперся взглядом в пол:

— Магистрат отказал выпустить обвиняемого под залог, и Рубена взяли под стражу.

— Что?! — воскликнула она, бледнея как полотно. — Его посадили в тюрьму?

— Не как осужденного. Он арестован до суда. Временно задержан.

— Но он в камере?

— Да, в Холлоуэйском каземате.

Несколько секунд она смотрела на меня безмолвно, с каменным выражением лица и расширенными зрачками, затем у нее перехватило дыхание, она отвернулась и, вцепившись в край каминной полки, опустила голову на руку и разразилась рыданиями.

Я не считаю себя сентиментальным и импульсивным, но при виде бескорыстного горя этой сильной и смелой девушки, очевидно, глубоко преданной Рубену Хорнби, растрогался бы, наверное, и камень, и деревянный истукан. Я сел с ней рядом, мягко взял ее за руку и бессвязно пробормотал хриплым голосом слова утешения. Через несколько минут она пришла в себя и высвободила руку.

— Простите, что причинила вам неудобство, — прошептала она. — Мне жаль, что я утратила самоконтроль и впала в уныние. Просто я вбила себе в голову, что вы — самый лучший друг, мой… и Рубена.

— Так и есть, дорогая мисс Гибсон, — промолвил я. — И мистер Торндайк, мой коллега, тоже друг — ваш и Рубена.

— Конечно, — сквозь слезы закивала она, — но я не готовилась к такому повороту событий, я искренне верила в доктора Торндайка, а теперь сложилась ужасная ситуация, и меня мучают дикие мысли о том, что будет дальше. До сих пор происходящее казалось мне кошмаром, но ненастоящим, а словно в страшном сне. Я думала, что проснусь — и все пройдет, рассеется. Однако Рубен в тюрьме, и это не сон, а явь, вот почему страх парализовал мои мысли и чувства. Бедный мальчик! Что с ним станет? Ради бога, доктор Джервис, скажите прямо: он погибнет? Почему? Ведь он ни в чем не виноват!

Что мне было ответить? Я слышал, как Торндайк ободрял Рубена, и знал своего друга настолько хорошо, что ни разу не усомнился в его словах. Если он обещал спасти юношу, значит, спасет. Но мисс Гибсон я не мог сообщить об этом и сначала ограничился тем, что попытался ее успокоить, однако в итоге сдался.

— Вам нельзя так тревожиться, — погладил я ее по руке. — Доктор Торндайк уверен в невиновности Рубена и надеется доказать ее всему свету. Но это строжайший секрет, я и так слишком разоткровенничался с вами, — договорил я, ощущая укор совести.

— Боже мой, — всхлипнула она, — не беспокойтесь, все останется между нами. Благодарю от всего сердца.

— Что до нынешней неудачи, — продолжал я, — не позволяйте ей вырвать почву у вас из-под ног. Попробуйте думать о ней как о хирургической операции, которая сама по себе неприятна, но проводится ради спасения жизни больного. Ее нужно вытерпеть, чтобы не лечь в могилу.

— Вы правы, мне нужно совладать с нервами. Я изо всех сил стараюсь следовать вашим советам, но едва подумаю, как Рубен, утонченный юноша, любитель искусства, шагает в одной толпе с мерзкими ворами и злодеями-убийцами, как он мечется по зловонной камере, словно дикий зверь в клетке, я теряю рассудок. Господи, какое оскорбление! Рубен унижен и растоптан. За что ему такой позор?

— Нет никакого позора для человека, невольно ставшего жертвой судебной ошибки, — сказал я, правда, не слишком убедительно, ибо вспомнил слова Торндайка насчет того, что презумпция невиновности — фикция; тем не менее я добавил: — Рубена оправдают, и он вернет себе прежнее положение и незапятнанную репутацию, а все, что ему придется пережить, будет вспоминаться как временное неудобство. Досадный курьез, только и всего.

Джульет вытерла слезы и решительно убрала носовой платок в ящик стола:

— Спасибо, что вернули мне мужество и прогнали страх. Я не в состоянии выразить, как ценю вашу доброту. Отныне обещаю быть храброй и терпеливой и полностью доверять вам.

Она произнесла эти слова так мягко и женственно, с такой трогательной улыбкой, что меня охватило непреоборимое желание взять ее за руку, однако я приказал себе держаться скромнее: