Помоги проекту - поделись книгой:
Солнце уже почти зашло, когда команда «Дублона», пошатываясь и пьяно бормоча, возвратилась на корабль.
Вышагивавший позади всех Билл был, однако, трезв или почти трезв, что порадовало Блейка весьма и весьма. Ибо, во-первых, трезвый — ну или умеющий пить боцман — сам по себе ценное приобретение для всякого соображающего капитана. Во-вторых, суда по всему, несмотря на молодость, тот умеет держать подчинённых в руках — эвон как прилгал их с пирушки, ни дать ни взять пастух, загоняющий ввечеру овечек в хлев.
— Вы, вижу, не пьёте, мистер Тёрнер? — осведомился Питер.
— Стараюсь, сэр! — кивнул боцман. — Слишком много пострадал в жизни через это, так что предпочитаю быть умеренным...
— А со мной выпить не откажетесь, мистер Билл? — вдруг спросил Блейк.
— Как можно, — улыбнулся боцман. — Только вот... У нас на борту, конечно, есть пара бочонков вина да пиво, но они в провизионной кладовой закрыты, а кок будет только завтра. Он отпросился... Есть у него тут зазноба, — с виноватой улыбкой сообщил Тёрнер. — А ключи он с собой таскать повадился — вот оно как!
— Ничего страшного, боцман, — хлопнул его Питер по плечу. — Я думаю, нам надо отмстить моё назначение на «Дублон» с вами, раз уж офицеров на корабле, кроме нас, больше, можно сказать, и нету. Есть ли тут поблизости приличное заведение, где можно посидеть за чаркой и где виски не разбавляют?
— Так точно, есть! — довольно ответил Уильям. — Неподалёку, квартала два, «Весёлая русалка». Неплохое местечко!
— Ну, тогда пойдёмте! Посмотрим, что за русалка. Угощение за мой счёт!
— Сейчас, — почему-то просиял Билл, — только вахтенного назначу...
Через пять минут они уже шагали по улицам Ист-Энда, оставив порт позади. Окружающее погружалось в тьму надвигающейся ночи: скособоченные домики, шаткие мостки с прорастающим сквозь них чертополохом, сады с их глухими оградами, горы рассохшихся бочек возле пакгаузов.
Тёрнер и Блейк неторопливо прошли вперёд, потом, свернув в другой переулок, вышли на улицу Полумесяца и вошли в таверну.
Вход украшала вывеска: особа женского пола с пышными формами и рыбьим хвостом с пивной кружкой в руке. Обычное лондонское злачное местечко, где смазливая рыжая девка нальёт гостю полную кружку пива и подаст кусок жареной баранины.
Они заняли угловой столик справа от двери. Клубы табачного дыма, запах дешёвого вина и пива, беседы, трезвые и полупьяные, толчея, шум... Между крепкими столами сновали разносчики. Пиликанье скрипок, пьяный смех и завывания за столиками, женский визг, крепкие «морские» термины, чей-то залихватский свист — всё сливалось в ровный гул.
Посетителями таверны были большей частью матросы — жилистые, выносливые парни, загоревшие под тропическим солнцем и покрытые многочисленными шрамами. В таверне встречались и женщины в безвкусных кричащих нарядах. Подмастерья и мелкие фермеры, которые с раскрытыми ртами прислушивались к фантастическим рассказам бывалых людей. Время от времени посетители бросали взгляды туда, где расположились капитан и боцман, но ни один не стал нарушать их уединение.
Вдруг кто-то стукнул кулаком по столу и завопил:
— Пусть вползёт тебе в глотку гнилая жаба!
— Битая карта! — поддержал его другой. — До чего надоела мне эта морда. Вот морда!
За большим столом шла игра.
— Разрази меня гром, это была моя последняя надежда!
— Простись с ней весело, Рик: я-то не хныкал, когда ты меня стриг, как барашка...
Раздался грохот падающих стульев, шум борьбы, рычание: «Я вырву её у тебя из глотки, старая макака!» Но скандалистов успокоили.
В углу затянули старую балладу:
Позже Питер не раз вспоминал тот вечер и ту минуту, думая, что именно тогда всё и началось, тогда изменилась его судьба, судьба многих людей, а то, как знать, и судьба мира?..
...Дверь трактира распахнулась, и в таверну, сопровождаемый порывом ветра и брызгами дождя, вошёл высокий мужчина в зелёной бархатной накидке. Сдвинув шляпу на затылок, незнакомец сбил песок со своих украшенных серебряными пряжками ботинок и захлопнул дверь. Сразу стало понятно, что человек этот не беден: отложной кружевной воротник, дорогая шёлковая рубашка, расшитые лентами и золотым галуном штаны. Чулки из белого шёлка, туфли из чёрной лакированной кожи, такой же, как на поясе, с тяжёлыми пряжками. Его щегольской камзол фиолетового сукна был отделан серебряным кружевом, рукоять шпаги поблескивала золотом. Шляпу украшали страусовые перья... Лицо трудно было разглядеть, но во всём облике незнакомца чувствовалось нечто высокомерное, можно даже сказать, презрительное.
И вдруг Питеру стало так не по себе, как будто не неведомому Ричарду, а ему самому в глотку залезла «гнилая жаба».
Человек спустился в зал. Парика он не носил, а в ниспадавшей на плечи густой чёрной шевелюре не виднелось ни единого седого волоска. Подтянутый и худощавый, он был словно высечен из цельного куска железного дерева. Коротко подстриженные тонкие усики и бородка казались нарисованными на его оливково-смуглом лице. Гибкие, длинные пальцы унизаны более чем полудюжиной перстней с крупными рубинами и изумрудами. А на отвороте камзола болталось странное украшение-аграф: то ли застёжка, то ли большая брошь из зеленоватого золота с рубинами, каждый величиной с ноготь. Переливаясь на свету тысячью граней, камни походили на застывшие кровавые слёзы.
Гость шёл, обводя собравшихся своими угольно-чёрными глазами — такими тёмными, что не было видно зрачков. Его сопровождал слуга или телохранитель, а может, просто приятель: смуглый, крепко сбитый бородач с коротким кривым клинком у пояса, в грязном бархатном кафтане, таких же бархатных штанах и измазанных дёгтем морских сапогах.
Оба огляделись — лучшие места были уже заняты. Приличия и обычаи морского люда предписывали в таком случае либо тихо уйти, либо вежливо попросить разрешения сесть за чей-нибудь стол.
Но странная парочка поступила по-другому. Направившись прямо к Питеру, человек в шляпе развязно осведомился:
— Сударь, вы не пересядете?
— Простите, сэр, не имею чести вас знать, — пробормотал Блейк, подавляя в себе непонятную робость, смешанную с каким-то ещё более непонятным испугом, ведь голос чужака не был угрожающим и на вид тот не походил на грабителя или убийцу. — Простите, — повторил он, — но я пришёл сюда первым. Соблаговолите поискать другое место. — И на всякий случай Блейк придвинул правую ладонь поближе к эфесу шпаги.
Дальнейшее выглядело если не странным, то, во всяком случае, непонятным. Чуть усмехнувшись неприятным смешком, пришелец отступил на пару шагов. Зато засаленный бородатый головорез подошёл, шатаясь, к столу и свирепо взглянул на сидящего перед ним боцмана:
— Поднимайся, ты, драный петух! Уступи место джентльмену, который в сто раз важней тебя!
Все сидящие за соседними столами повернулись к камину. Питер сжал эфес шпаги, а боцман продолжал также молча, неподвижно сидеть, только бросил пристальный взгляд на задиру. Затем спокойно опустил руку в карман, достал набитую трубку и приготовился закурить. Сунув трубку в рот, Тёрнер словно вспомнил о чём-то и внимательно посмотрел на побагровевшего от ярости неряху.
— Странно, — промолвил он, — вроде бы тебе, приятель, солнцем голову напекло, но сейчас осень? Да и солнца нет — ночь. Хотя... говорят, на безумцев луна тоже действует. Как раз полнолуние сегодня!
— Насчёт луны ты не беспокойся, — процедил тот в. замешательстве. — Про всё говорить не будем! Ты луну не трогай, а я не трону тебя.
— Ну и славно! Ступай-ка, братец. — Билл был сама доброжелательность.
Для напарника щёголя такое поведение явно оказалось большим сюрпризом. В первый момент он изумился, затем, изрыгая брань, вырвал трубку изо рта Тёрнера и вдребезги разбил её об пол.
Боцман неторопливо поднялся на ноги. Ростом он был немногим больше шести футов, так что его темноволосая голова слегка задела почерневшие от дыма балки потолка, а ширина плеч под фиолетовым камзолом могла вызвать у задиры тревогу, если бы тот имел время подумать. Мозолистая смуглая рука потянулась, и как будто тиски сомкнулись на шее буяна, так что он покачнулся. Другая рука крепко схватила его за штаны. Тёрнер приподнял нападавшего и с грохотом швырнул в угол, на шаткий столик, сломавшийся от удара, как лучинка.
В наступившей тишине Уильям спокойно уселся на место и подозвал служанку, которая смотрела на эту сцену разинув рот.
— Вот! — сказал боцман и бросил ей пару шиллингов. — Это плата за беспорядок, который мне пришлось тут учинить...
Ворочаясь среди черепков, здоровяк пытался подняться. Наконец он встал, потряхивая головой, оглянулся на своего хозяина и, угрюмо взрыкнув, снова двинулся на Тёрнера.
— Сударь, — бросил Питер щёголю, поднимаясь, вытаскивая шпагу и решив, что пришло время вмешаться, — уймите вашего дружка, или мне придётся поучить его хорошим манерам, после чего он вряд ли вам пригодится...
Блейк запоздало сообразил, что брошенная в сердцах фраза звучит двусмысленно. Собравшиеся напряжённо захихикали. Он, само собой, ничего такого в виду не имел, хотя содомия не была для него чем-то невиданным — среди моряков такое бывает — так же, как, впрочем, и среди монахов или там адвокатов с актёрами. Отец Питера старался не брать на борт уж слишком явных «голубков», но когда в команде вечно не хватает людей, не до законов и приличий...
Некоторое время громила переводил взгляд с Питера на Тёрнера, а потом, выбрав наконец цель, вновь двинулся — уже на капитана.
— Стой, Урфин! — прозвучал насмешливый высокий голос. — Оскорбление нанесено в конце концов не тебе, а мне, как твоему командиру. Но сейчас не время и не место решать этот вопрос, — незнакомец как-то странно держался в тени, так что шляпа закрывала ему лицо, от чего вся картина выглядела слегка зловеще. — Мы сейчас уйдём, оставив этих добрых джентльменов...
— Сударь, — сухо произнёс Питер, — если вы считаете...
— Нет нужды, молодой человек, — насмешливо сообщила ему тень под полями шляпы, — давайте полагать, что вы закончили дела с Урфином, а со мной ещё не начинали.
Урфин, за мной! — И оба исчезли за дверью, словно их тут и не было.
Засобирался и Питер через какое то время.
— Мистер Блейк, — наклонившись к уху, осведомился Тёрнер, — я думаю, нам надо выйти через кухню. Не считайте меня трусом, но эта парочка мне не нравится. Бог знает, чего от них можно ожидать!
Питер хотел было усмехнуться в ответ, но сдержался.
— Хорошо... — просто сказал он.
Сунутые кухарю шесть пенсов открыли им заднюю дверь, и оба вышли в грязный вонючий проулок.
Дождь прекратился, и луна выглядывала из-за рваных облаков. Капитан махнул рукой Тёрнеру, поправляя треуголку, и пошёл быстрым шагом, не подозревая, что движется навстречу своей судьбе.
Они прошли шагов двести, когда дорогу им преградили двое. Даже не видя ещё лид, Питер внезапно всё понял и взялся за эфес.
— Сударь, — тихо, почти по-змеиному прошелестел чужой голос. — Вы, видимо, этого не знали, но Альфредо д’Аялла всегда привык получать свои долги! — С негромким скрежетом клинок покинул ножны. — Если ваше оружие слишком коротко, Урфин подаст вам своё. И не пробуйте сбежать! От Урфина ещё никто не убегал... Да и я не старик!
Почуяв, как напрягся Тёрнер, Нигер спокойно обнажил шпагу:
— Нет, благодарю, — он сам поразился спокойствию своего голоса. — Моё оружие меня вполне устраивает. Эта шпата принадлежала Чарльзу Блейку, моему прапрадеду. Полтора века назад сам адмирал Дрейк наградил его этой шпагой за участие в сражении с Великой Армадой при Гравелинс[1]. Её отдал сэру Дрейку испанский генерал морской службы дон Аугусто де Пиночет.
Он взмахнул шпагой, на эфесе которой были изображены короны, дельфины и морские духи, собравшиеся вокруг сидящее на фоне Нептуна. Навершие эфеса украшала большая сапфировая звезда. Толедская сталь с золотой инкрустацией блеснула при луне, Питер не мог не восхититься лишний раз её упругостью и закалкой.
— Хороший клинок, — понимающе кивнул Альфредо. — Им можно бриться.
— Это испанский клинок, и, думаю, не зазорно будет окропить его вашей испанской кровью, — сообщил Питер.
— Испанской? — высокомерно хохотнул д’Аялла. — Ошибаешься, английский петушок! Я люблю испанцев лишь чуть больше, чем вас, англичан.
— То есть? — несколько опешил Блейк.
— Я наваррец, — презрительно сообщил противник. — Слышал про такой край? Ну, готов?.. Тогда — en garde![2] — И он плавно перетёк из одной позиции в другую, а его шпага зазмеилась в полумраке серебряным зигзагом.
Но и Питер был не так прост. Он обрушил на клинок врага удар, которому его обучал один из наставников, явно не на торговом корабле служивший. Хотя обычное оружие моряков — сабля и палаш, капитан предпочитал более изящную и смертоносную шпагу и достиг немалого мастерства во владении этим оружием.
Тем временем Урфин с пронзительным криком тоже бросился на Питера. В руке его блеснул клинок. Пожалуй, плохо бы пришлось Блейку, если бы не Тёрнер, с кортиком заступивший путь телохранителю наваррца. Ловко отведя его кривой тесак, боцман упёр в горло оторопевшего громилы остриё.
— Ловок, шельмец! — весело воскликнул Альфредо. — И вправду, Урфин, это наше дело. Мистер капитан сегодня должен доказать, что он настоящий мужчина, а не сопливый мальчишка, только что выпорхнувший из-под юбки матери.
— Полегче, мистер француз, — бросил Питер, загораясь, хотя и понимая, что его хотят вывести из себя. — Моя матушка давно умерла, но мне не очень нравится, когда её поминают не к месту.
— Резонно...
Нехотя Урфин отступил к стене.
— Ты будешь плохо умирать, сынок, — с ненавистью процедил он, глядя на Тёрнера. — Обещаю это тебе!
Оглянувшись назад, Альфредо взмахнул шпагой, затем отступил и сделал резкий, глубокий, на всю длину клинка выпад. Блейк в подробностях разглядел его оружие — тяжёлую основательную шпагу немецкой ковки, с фигурной чашкой-гардой, которой ловкий фехтовальщик мог захватить клинок противника и сломать его или вырвать из рук. Глядя на противника, д’Аялла улыбался.
Питер ещё раз вздохнул поглубже. Гнев покинул его. «Хорошо, наглая французская свинья, сейчас ты у меня перестанешь ухмыляться, чёрт бы тебя побрал!» — подумал он и перекинул шпагу из правой руки в левую. Блейк не владел обеими руками одинаково хорошо, но драться левой вполне мог, а удары с левой руки отражать не так просто.
Он сделал первый выпад. Француз прижал его шпагу сверху и атаковал вдоль клинка, метя зацепить руку. Чуть заметным движением эфеса Питер отклонил удар, оружие противника только скользнуло по камзолу, зато остриё его шпаги коснулось плаща врага чуть ниже ключицы. Что-то, кроваво блеснув в лунном свете — Блейк даже подумал: что? — зацепило д’Аяллу и отлетело прочь.
— Derche![3] — выругался француз, отскакивая.
Улыбаться он перестал. Возможно, успел понять, что победа над молодым «наглецом» ему не гарантирована и что он ввязался в дело, которое может скверно закончиться для него.
Шпаги вновь скрестились, чуть позвякивая друг о друга. Наваррец резко отбил клинок Питера вверх каким-то хитрым итальянским финтом и кинулся вперёд. Но за миг до того Блейк нырнул под удар, присев так низко, что пришлось опереться левой рукой о грязный булыжник мостовой. Он ударил снизу, мстя в руку. И попал!
— Дьябло! — прохрипел Альфредо. — А ты ведь меня зацепил, англичанин...
Отступив на шаг, француз смотрел на него сверху вниз, как бы удивляясь, что этот тип никак не хочет сдаваться.
Схватка возобновилась. На этот раз д’Аялла сражался осторожнее, стараясь особо не нападать. Питер следил за соперником, выбирая момент, однако тот двигался несколько иначе, чем это обычно делают фехтовальщики. Так, помнится, двигался наставник его учителя фехтования Георга Хейза — старенький, восьмидесятилетний маэстро Джованни Адальберта — иногда, когда, навещая своего ученика и друга, решал кое-что показать его подопечным. Неужто и Альфредо учил кто-то из дряхлых знатоков почти вымершей ныне сложной и старой итальянской школы?!
Питер понимал, что судьба свела его с опасным противником, который вряд ли пощадит его. И хорошо осознавал — как учили, — что с таким бесполезно пытаться уходить в глухую оборону, рассчитывая, что настанет момент, когда противник откроется и даст ему шанс. Обычно те, кто ждал этого, так и умирали, ибо противник шанса не давал. Спасение было лишь одно: вперёд, атаковать самому, не боятся лезвия, пляшущего в воздухе, как кобра, заставить врага делать ошибки...
Блейк снова отвёл шпагу Альфредо вниз во время одного из выпадов противника и направил остриё своего клинка прямо ему в грудь. Он не понял, что произошло. Наваррец сделал стремительное движение по-хитрому изогнутой рукой: та двинулась вперёд, ударив предплечьем и ладонью снизу по шпаге Питера. Кажется, перчатка д’Аяллы оказалась распорота, но удар был отведён. Что за чёрт?!
— И так бывает, мой юный друг! — бросил француз, глядя на Блейка. — Вижу, вы удивлены? Парировать рукой? Да, на такое мало кто способен. Но вам не повезло: я обучен этому!
И в этот момент в их схватку вмешалась судьба, на этот раз приняв облик четырёх лондонских стражников, с алебардами наперевес появившихся из-за угла. Несколько секунд подчинённые лорда-мэра молча взирали на нарушителей королевских указов и законов. Видимо, соотношение сил — четверо против четверых — их не очень вдохновляло. Но потом, поудобнее перехватив древки оружия, они размеренным шагом двинулись к дуэлянтам.
Не сговариваясь и не издавая ни звука, Альфредо, а за ним и Урфин ринулись в ближайший переулок. Мгновение спустя место действия покинули и Тёрнер с Питером — правда, в другой переулок, идущий в противоположном направлении.
Остановились они, пробежав квартала два, промчавшись не помня себя по убогим улочкам Ист-Энда, не забывая благословить Бога, что у здешних жителей нет денег на ночную стражу и рогатки. Тяжело дыша, моряки привалились к стене полуразрушенного дома.
— А вы его почти сделали, мистер Блейк, — усмехаясь, бросил вдруг Тёрнер. — Зверь-то матёрый, битый. Видал я таких... Но всё равно, если бы не стража, посмотрели бы мы, какого цвета у него кровь!
— Спасибо, Билли, — ответил Питер, хотя был не особо уверен в правоте слов подчинённого. — Но и ты меня выручил!
— Ну а какой же я был бы боцман, если б своему капитану не помог! Возьмите, — Тёрнер что-то протянул Питеру. — Ваш трофей!
С недоумением тот некоторое время разглядывал в свете луны вещицу с мутным жёлтым блеском и кровавыми искрами.
— Это его застёжка. Ну, с плаща. Вы её сорвали, когда первый раз чуть не проткнули хмыря.
Пожав плечами, Блейк сунул увесистую побрякушку в карман.
Поделиться книгой: