Помоги проекту - поделись книгой:
Вспомним и Светлану Васильевну – главную героиню фильма «Время желаний». Здесь в прямом смысле реализованы последствия нарциссического способа жизни: стремление главной героини к внешним атрибутам успеха убивает ее отношения – в фильме муж умирает от разрыва сердца из-за стрессов на новой «престижной» должности, куда она его с большим трудом «пристроила». Такой образ героя несет в себе негативную коннотацию, он не вызывает симпатии, скорее порицается.
А вот похвальный, «правильный» вариант нарциссизма в советской трактовке – это передовик производства, герой, который добивается значительных успехов на поприще роста благосостояния Родины. Любопытно, что часто такой герой в советском кино – женщина.
В нашей стране, понесшей многомиллионные потери мужского населения в годы ВОВ, роль женщины перегружается, и перед ней встают противоречащие друг другу задачи. С одной стороны, на ее плечи ложится мужская нагрузка: ей нужно вставать к станку, восстанавливать страну после войны, поднимать детей, строить светлое будущее своими руками. С другой – она должна быть женой и матерью, обслуживать интересы мужчины, оставаться в его подчинении, поскольку, несмотря на функциональный послевоенный матриархат, наше общество пропитано патриархальными ценностями. Образ советской женщины – выносливая, сильная, яркая, но знающая свое место – представляет собой дикую противоречивую смесь феминизма и махрового патриархата.
Образ советского мужчины – инфантильный невротик, в меру выпивающий, изменяющий, зависимый, но гордый. И это логично: мужчин в послевоенной стране меньшинство, и они не находятся в ситуации конкурентной борьбы за женщин. Наоборот, каким бы ни был мужчина, он желанный объект, а спрос на него велик, поскольку перед советской женщиной стоит совершенно шизофреническая задача – обязательно выйти замуж и родить детей. Шизофреническая[18] потому, что невозможно всем женщинам быть замужними при значительном численном дефиците мужчин. Тем не менее необходимость восполнить демографическую дыру формирует некий стандарт «правильной» советской женщины: она должна и страну поднимать, не покладая рук, и род продолжать без отрыва от производства. В таком обществе мужчина инфантилизируется, и образ маменькиного сынка все часто встречается в кино, как и образ матери-одиночки.
Из-за статистического гендерного перекоса любовные треугольники и адюльтеры становятся общенациональным феноменом, который присутствует во многих фильмах советской эпохи начиная с 1970-х.
Что касается устойчивой пары «сильная, активная нарциссичная женщина + пассивный, но гордый невротичный мужчина», то этот тандем можно встретить во многих фильмах того времени. Два самых ярких примера – культовые советские фильмы «Москва слезам не верит» и «Служебный роман».
В первом случае Катерина, став жертвой негодяя-приспособленца (кстати, маменькиного сынка) и, конечно же, матерью-одиночкой, проходит настоящее мифологическое путешествие героини, достигнув небывалых высот, успеха и независимости, при этом сохранив прекрасные отношения со своей дочерью. Казалось бы, торжество идей феминизма и отличная драматическая арка. Но не тут-то было: всем понятно, что Катерина глубоко несчастна, потому что нет у нее мужчины, и от безысходности она заводит роман с женатым человеком (вот и адюльтер). Счастье же сваливается на нее в виде Гоги – общительного невротика в грязных ботинках, который в меру выпивает, звезд с неба не хватает, но зато очень гордый и никогда не позволит женщине управлять собой, да еще и зарабатывать больше него. Любопытно, что история успеха Катерины показана с помощью простого монтажа: вот она с новорожденной дочкой, измученная ночным штудированием учебников в крошечной комнатке в общежитии, заводит будильник и ложится поспать хотя бы час. Просыпается Катерина уже директором производства. Создателям фильма не интересно, как приезжая мать-одиночка пробивается в огромном чужом городе с самых низов, преодолевая препятствия на своем пути, – это как бы само собой разумеется, в этом ведь нет никакой сложности для нормальной советской женщины. А вот ее отношениям с Гогой с его сложносочиненным внутренним устройством посвящена вся вторая серия фильма.
В «Служебном романе» мы знакомимся с героиней, уже достигшей карьерных высот, и все перипетии строятся на истории ее отношений с невротичным и слабым, но гордым Новосельцевым. И здесь мы тоже сталкиваемся с тем, что успешная женщина – это не женщина вовсе, и ей стоит пройти арку трансформации, развив в себе женственность для завоевания сердца Новосельцева.
Этого же слабого, невротичного, но гордого героя мы видим и в «Иронии судьбы» (вновь в исполнении Андрея Мягкова), где он разрывается между тремя женщинами – мамой, невестой Галей и яркой роскошной Надей. Герой-невротик опять не только завоевывает женские сердца, но непостижимым образом одерживает победу над прагматичным «деловым» Ипполитом (что перекликается с противопоставлением Гоги и Рудольфа, отца дочери Катерины из фильма «Москва слезам не верит»).
Все описанные выше феномены – это наши культурные коды, которые подсознательно влияют на нас по сей день.
Одновременно с общей невротизацией и апатией, болезненной смесью патриархальности и прогрессивной феминизации, вызванной гендерным «перекосом», советскому социуму того времени были свойственны ценности, характерные для общества, которое в западных странах принято называть технологическим. Родители заняты на работе, у них, как правило, нет времени на воспитание детей. Эта функция чаще всего делегируется различным институтам: яслям, детским садам, школам, пионерским лагерям, пятидневным интернатам. В свободное время дети преимущественно предоставлены сами себе. Самостоятельность детей проявлялась в обслуживании себя в быту, в поиске себе занятий. Естественно, в таких условиях эмоциональная привязанность и близость между родителями и детьми ослаблялась и внутренний мир ребенка, его переживания не являлись приоритетом при воспитании. От детей требовалось послушание, «удобство» и самостоятельность в быту. Эти тенденции перекликаются с аналогичными трендами в западном обществе, приведшими впоследствии к формированию пограничного поля. Однако, в отличие от западной модели, стабильная сеть советских социальных институтов, задействованных в воспитании, какое-то время удерживала общественные процессы на невротическом уровне, «защищая» их от пограничной нестабильности.
Итак, 1970-е гг. можно условно назвать невротическим застоем. При неврозе, с одной стороны, есть стабильный жизненный фон, который не дает «вылететь» в пограничную зону турбулентности, а с другой – психологический рост и взросление ограниченны и блокируются. В итоге человек стагнирует, живя однообразной скучной жизнью, в которой не светит ничего нового и свежего.
В какой-то момент накопленная, подавляемая долгие годы сепарационная агрессия переплавляется в деструкцию, разрушение существующего фона, и начинается период распада монолитного Советского Союза, эпоха перестройки, которая уже ближе к пограничным феноменам. Отражением этого процесса в кино становится появление героя-бунтаря в 1980-е.
Главный герой этого времени – бунтующий, эгоцентричный, дерзкий молодой человек. Таков Руслан Чутко (Плюмбум) в фильме Вадима Абдрашитова «Плюмбум, или Опасная игра», который заигрался до настоящей драмы – гибели своей девушки Сони.
Таков Иван Мирошников – главный герой «Курьера» Карена Шахназарова. Иван олицетворяет бессмысленный и бессистемный бунт своего поколения. Он уже не согласен следовать ценностям своих родителей, но еще не способен нащупать собственный вектор движения. Он оттолкнулся «от», но не может пришвартоваться «к» – некуда. Это типичная проблема пубертатного периода, который глобально переживала страна в тот период. Предыдущее, советское поколение не могло понять перестроечную молодежь: профессор Кузнецов в «Курьере» (Олег Басилашвили) называет поведение Ивана «смесью нигилизма и хамства».
Это период настоящего кризиса, когда по-старому жить уже невозможно, а новые способы жизни еще не выработались, и нужно сделать шаг в пропасть – умереть, чтобы родиться заново в ином качестве (если повезет).
Кризис – переломная точка, а разрушение существующего мира иногда единственный способ создать что-то качественно новое. Этот переход есть в мифологии всех народов. Этот архетипический образ перерождения встречается в классических сценарных структурах: например, по Воглеру (Воглер, 2015) героя ждет столкновение со смертью, после которого он духовно, психологически перерождается и история переходит на следующий виток.
В фильмах конца 1980-х уже есть предощущение пропасти, бездны, в которую суждено шагнуть всей стране. А затем наступил сложнейший период, пограничный по своей структуре, а местами даже психотический, похожий на длительную паническую атаку (подробнее про пограничный опыт см. главу 7). Одна из главных характеристик пограничного типа опыта – это турбулентность фона, отсутствие стабильных опор. При панической атаке происходит внезапное крушение фона (в первую очередь привычного для человека фон телесных процессов) и возникает страх умереть в любую минуту. Как если бы мы, привыкшие ходить по земле и никогда не задумывающиеся о ее стабильности, вдруг столкнулись с тем, что земля разверзается и сотрясается с огромной амплитудой.
Примерно это произошло с обществом в период перестройки – привычный жизненный фон рухнул, человек был отброшен на стадию выживания. И здесь срабатывают три разные инстинктивные стратегии выживания: спастись бегством (волны эмиграции, «бегство» в наркотическое забытье), мобилизовать агрессию для нападения (скачок криминализации и бандитизма, в более конструктивном виде – создание бизнеса) и «прикинуться веточкой» – замереть, максимально подавить все признаки жизни, «не высовываться».
Поскольку долгие десятилетия воля народа подавлялась и большинство приспособилось к такому существованию с помощью невротического и депрессивного способов, в ситуации разрухи эти стратегии оказались неэффективными, не позволяющими быстро и гибко адаптироваться к новым условиям. В более «выигрышном» положении оказались выгоревшие до полного цинизма и потери чувствительности люди, а также психопаты.
Агрессия, насилие, убийства, суициды, проституция, бум алкогольной и наркотической зависимости – все это симптомы пограничного, а местами и психотического общества.
В кино 1990-х главной темой становится бессмысленный и беспощадный бунт, насилие ради насилия, а главными героями выступают психопатические типажи или отчаявшиеся герои, трансформирующиеся в преступников ради выживания.
Очень точно настроения того времени выражены в фильмах по сценариям Петра Луцика и Алексея Саморядова: «Гонгофер», «Окраина», «Дюба-дюба». В «Окраине» есть очень символичная сцена: взрывается Кремль и загорается Москва. Это точный символ крушения мира, хаоса и разрухи.
Криминальный мир как яркий феномен времени просачивается почти во все фильмы 1990-х: «Брат», «Вор», «Мама, не горюй», «Ворошиловский стрелок», «Страна глухих» и многие другие.
Российское кино 1990-х по настроению напоминает западные фильмы пограничной эпохи – «Таксиста», «Бони и Клайд», «На игле», «Бойцовский клуб» и др. В последнем финальная сцена взрыва высотных зданий перекликается со сценой взрыва Кремля в «Окраине» – в обоих случаях образ символизирует долго копившуюся ярость, которая наконец выплескивается, разрушая все на своем пути.
Еще одним феноменом российского общества 1990-х и 2000-х стала интроекция западных ценностей и культурных веяний. Когда железный занавес рухнул, в Россию с большим опозданием ворвался поток всех накопленных социальных изменений, которые переживал западный мир все предыдущие десятилетия. Речь идет не столько о материальных благах западной цивилизации, сколько о культурных ценностях.
Нам словно в ускоренной перемотке предстояло бурно прожить все пропущенные этапы, чтобы в какой-то момент синхронизироваться с актуальными мировыми процессами, при этом умудрившись не потерять уникальный колорит.
Так, западные нарциссические тенденции 1950–1970-х пришлись как нельзя кстати в нашем современном обществе с проблемами сепарации. Словосочетание «мои границы» получило бешеную популярность в нашей стране с ее коммунальным прошлым и тотальным отсутствием права на интимность.
Как уже упоминалось выше, мировая психотерапия 1960-х в основном занималась вопросами поиска индивидуального пути, сепарации от удушающих привязанностей, отстаиванием интересов и границ личности. Позже, спустя десятилетия, западное общество пришло к тому, что чрезмерное педалирование нарциссических ценностей привело человека к одиночеству, отсутствию связей и неумению выстраивать близкие отношения.
Но для России с ее опытом тесных коммуналок и вынужденным слиянием само понятие личных интересов и границ, вошедшее в социум, стало глотком свежего воздуха.
Логика процесса развития человека состоит в том, что ему сначала нужно сепарироваться, вырваться из слияния, дифференцироваться, оторваться от родителей и отправиться на поиски себя. И только потом, обретя автономию и выстроив границы собственного «Я», он разворачивается к тем, от кого ушел, чтобы встретиться с ними в новом качестве. Подлинная близость возможна только как результат выбора двух независимых, автономных и зрелых личностей. В слиянии близости нет, поскольку нет отдельных «Я», выбирающих быть вместе (об этом см. главу 5).
Именно поэтому те нарциссические тенденции, которые западное общество пережило еще в 1950–1970-е, для нас стали актуальными только после распада СССР и сохраняют актуальность по сей день, что подтверждают темы и герои, популярные в российском кино сегодня.
Подробнее о современных мировых процессах и российской специфике речь пойдет ниже.
3.4. 1990-е гг. – наше время: текучее общество
Ад там, где нет связей.
Современный западный социум получил название
Неумение выстраивать близкие отношения передается следующим поколениям через воспитание и привычное поведение в семье. Эмоционально и физически отсутствующие родители «передают по наследству» отсутствие как способ быть в отношениях. Пограничная спутанность, характерная для опыта предыдущего западного поколения, привела к эмоциональной отстраненности детей и родителей.
Важным фактором в формировании текучего общества стало бурное развитие миграционных процессов, из-за которых ослабевают семейные связи, что ведет к потере корней и традиций. Неукорененность – главный бич нашего времени. Отсутствие почвы под ногами рождает много тревоги, которая становится основным симптомом текучего общества.
Сегодня мы можем легко попасть в любую точку планеты, переезжать из страны в страну, зимовать в тепле, а жаркий сезон проводить в прохладных странах, работать из разных точек мира. Все это результат глобализации. Мы стали легкими на подъем и мобильными. Только вот эта легкость требует отсутствия привязанностей. Совпадение ритмов и графиков – необходимое условие для поддержания отношений в современном мире. Чтобы пустить корни, нужно остановиться, бросить якорь, дать себе «прорасти» в место, отношения, социальные институты. Такая цена кажется слишком высокой для большинства современных людей.
Бурный рост средств коммуникации приводит к обесцениванию самой коммуникации. С одной стороны, благодаря мессенджерам и социальным сетям нам доступен любой человек в любой точке мира, с другой – во множестве онлайн-контактов больше нет глубокой близости и интимности. По скайпу нельзя обнять, утешить, погладить, подержать за руку, почувствовать запах любимого человека. Мы сутками напролет находимся в процессе постоянного общения и переписки – в дороге, между делом, на перекусах – и в то же время мы, как никогда, одиноки.
Глобализация и современные технологии растворяют границы между странами и людьми, больше нет заданных форм и привычных очертаний – и одновременно вместе с этим в текучем потоке современных процессов растворяется сам человек.
Современный мир с его скоростями приводит к уплощению эмоционального фона. Если раньше, в эпоху бумажных писем, мы могли вдумчиво выбирать слова, передающие все оттенки наших чувств и состояний, то теперь достаточно выбрать из предложенного набора смайлов – и дело готово. «Супер», «ха-ха», «сочувствую», «ух ты!» и «возмутительно» – вот стандартный набор эмоций современного человека.
Серьезные изменения затронули и нашу телесность.
Во-первых, наше тело теперь включает в себя гаджет: смартфон стал естественным продолжением нашей руки. Выход из дома без телефона рождает больше тревоги, чем расставание с любимым. Человек, забывший взять с собой смартфон, чувствует себя так, как будто ему ампутировали часть тела.
Наша жизнь происходит на экранах лэптопов и смартфонов – там мы общаемся, там впитываем информацию и фиксируем свои размышления, туда, как в виртуальное облако, помещена значительная часть наших психических процессов. ScreenLife – новый киноформат, разработанный Тимуром Бекмамбетовым, в котором история происходит на экране гаджетов, – идеально точно выражает киноязык текучего общества.
Во-вторых, жизнь в сети приводит к телесной десенсибилизации[19], и процесс отчуждения от собственного тела начинается с самых ранних лет. Когда ребенок растет, он испытывает возбуждение от встречи с новым и страх от столкновения с неизвестным и пугающим опытом. Возбуждение рождает много любопытства и вопросов, страх – потребность в защите и безопасности. И за тем и за другим ребенок бежит к родителю. Мама отвечает на бесконечные вопросы и обнимает, когда страшно. И тогда ребенок учится размещать возбуждение в отношениях, а объятия дают ему телесный опыт защищенности и безопасности. Это позволяет ему чувствовать свои телесные границы, распознавать свои эмоции, удовлетворять эмоциональные потребности в отношениях со значимыми людьми и успешно интегрировать новый опыт в процессе жизненного развития.
В нашем обществе «удобным» способом занять ребенка становится все тот же смартфон или планшет. Родители, не получившие в детстве в достаточной степени телесного контакта, объятий и тактильности, не способны к телесному контакту со своим ребенком. Им проще отвлечь капризничающего малыша мультиком на планшете. И тогда все чувства, направленные на контакт с родителем, переадресовываются гаджету, растворяются, распыляются.
Подрастая, ребенок в момент встречи с неизвестным вместо того, чтобы бежать к маме, обращается к интернет-поисковику. Google стал своеобразным суррогатом родителей. Он дает ответы на все вопросы, он дарит иллюзию обретения жизненной компетенции через получение информации – но он не обнимет и не даст человеческого тепла.
Волнение ребенка рассеивается в сети и не находит телесного и эмоционального контейнера в виде человеческих отношений. А возбуждение и волнение, не поддержанные в отношениях, трансформируются в тревогу. Такие дети, вырастая, никогда не могут расслабиться до конца, и уровень тревоги так высок, что проще анестезировать свои чувства, перестать ощущать свое тело. Поэтому современный человек отчужден от своей телесности, его чувства заморожены.
Выходя в интернет, человек теряет свои границы и растворяется в сети, сливаясь с единым потоком всеобщей глобальной информации. Одним из самых безобидных результатов становится так называемая прокрастинация – неспособность сконцентрироваться на текущей цели и распыление на внешние стимулы среды. Когда мы не заглядываем в себя, чтобы понять, в чем наша истинная мотивация и потребность, мы просто сливаемся со средой, хватаемся за стимулы, которые нам подбрасывают прямо сейчас. Мы не умеем контейнировать свое возбуждение и проходить процесс удовлетворения потребности от начала до конца.
Именно тревожные расстройства (панические атаки, посттравматическое стрессовое расстройство, генерализованное тревожное расстройство, тревожно-депрессивные состояния и пр.) стали главным психологическим феноменом современного общества.
Во многих обществах есть ритуалы инициации, взросления, перехода во взрослый мир. Такие ритуалы хорошо описаны у Кэмпбелла и Воглера. В современном текучем обществе панические атаки стали своеобразным ритуалом инициации (Francesetti, 2015). Молодые люди, которым предстоит совершить переход из мира детства в большую взрослую жизнь, лишены достаточной поддержки и питающих корней. Общество не заботится об их инициации – и это место наполнено тревогой. Панические атаки становятся симптомом перехода от старых форм существования, которые уже изжили себя, к новым, которые пока не выстроены и эфемерны, в том случае если в процессе перехода человек одинок и лишен почвы под ногами.
Телесная и эмоциональная замороженность, оторванность от корней и одиночество нашего поколения ведут к все большему распространению депрессий. Согласно статистике ВОЗ, депрессия стоит на четвертом месте по распространенности среди всех заболеваний и охватывает сотни миллионов людей на планете. Согласно прогнозам, к 2020 г. депрессия выйдет на второе место (Francesetti, Gecele, 2011).
Одиночество, тревога, депрессия – вот психологические проблемы, актуальные в наше время. Не раз упомянутый в книге первый сезон «Настоящего детектива» пропитан тревожно-депрессивными настроениями.
Интерес зрителя снова возвращается к драме. Невозможность близости, интимности, нехватка человеческого тепла, замороженность чувств, дистанция между людьми – вот феномены современного поля. Депрессия – это не когда я тоскую о ком-то, это когда я перестал чувствовать даже эту тоску. Депрессия – это смутные тягостные отголоски памяти о тоске о ком-то.
Очень точно современные психологические проблемы схвачены и отображены в фильме «Тони Эрдманн». Главная героиня – собирательный образ поколения текучего общества. Эмигрировав в другую страну из-за работы, она полностью растворилась в ритме современной жизни, притупив свою чувствительность до эмоционального омертвения. Она больше напоминает функциональную машину с пустыми глазами, чем живого человека. За ее бизнес-навыками и непроницаемым выражением лица не сразу можно разглядеть внутреннее опустошение и депрессию. От эмоциональной смерти ее спасает отец – чудаковатый, нелепый, дурацкий, но очень непосредственный и живой. Через линию отношений с ним героиня оживает, воскрешает свою чувствительность, восстанавливает связь с корнями, начинает слышать себя.
Одиночество современного человека в эпоху бума современных IT-технологий показано в фильме «Она» Спайка Джонза (к слову, получившего «Оскар» за лучший оригинальный сценарий). В центре сюжета – отношения главного героя с операционной системой, у которой даже есть имя – Саманта. В этом фильме отображены сразу несколько феноменов текучего общества: мы одиноки, большую часть своего времени проводим в сети, в этом небольшом устройстве – ноутбуке – содержится чуть ли не вся наша жизнь, включая и рабочую, и личную информацию. Ноутбук (планшет, смартфон) становится нашим постоянным спутником и партнером. Но особенно прекрасна в своей точности и трагичности идея человеческих суррогатов – людей, которые предоставляют свои тела, чтобы через них операционная система могла заниматься сексом со своим «возлюбленным» партнером. Отношение к телу как к объекту, а к человеку как к субституту, универсализация и потеря субъектности – очень точно подмеченные черты современного мира.
Если фильмы нарциссической эпохи говорили нам, что смысл жизни – оторваться от корней и реализовать себя, то современная потребность общества – найти себя, укоренившись в отношения; поддерживать связи, которые питают; реанимировать свою способность к близким и теплым отношениям. Миф самодостаточности развеян – за глянцевым блеском успеха и независимости обнаружились пустота, одиночество и депрессивная бессмысленность. Отношения и близость с другими людьми – вот то, в чем нуждается современный человек.
Еще одна характерная особенность текучего общества – это изменения, которые затрагивают все, что связано с идентичностью. Профили в социальных сетях, тщательно обработанные селфи-фото, возможность как угодно конструировать историю своей жизни в публичном пространстве – все это способствует расщеплению нашей идентичности и появлению альтернативных «Я». Управляет ли человек своими профилями в социальных сетях, или профили управляют жизнью человека – вот в чем вопрос.
Этот феномен прекрасно отражен в «Исчезнувшей» Дэвида Финчера, где герои становятся заложниками своего публичного «Я». В этом фильме филигранно показана драма, к которой приводят нарциссические ценности в патологическом проявлении. Более подробно «Исчезнувшая» разбирается в главе 7 про нарциссический опыт в кино.
Влияние текучих процессов на идентичность выражается также в современном многообразии форм полоролевой принадлежности, которые множатся с каждым годом. Гендерная идентичность уже давно не ограничивается рамками привычных «М» и «Ж». Агендер, бигендер, гендерквир и другие модальности в сочетании с полоролевыми предпочтениями при выборе партнеров дают широкую матрицу вариантов. Дробление внутри меньшинств на дополнительные меньшинства – характерный признак современного мира.
К привычным человеческим фобиям добавился страх терроризма, угроза которого растет в последние годы. Повышенный в связи с этим тревожный фон выливается в обострение конфликтных отношений с мигрантами, которых становится все больше в связи с увеличением миграционных потоков.
Итак, учитывая все вышесказанное, признаем, что нарциссическое общество было более интегрированным. Главные его потребности – позволить себе свободно выражать сепарационную агрессию, необходимую для выстраивания собственных границ, отстаивания своей независимости и индивидуальной самореализации. Оно породило пограничное общество с его расщеплением, сильными амбивалентными эмоциями, деструктивной яростью, алкогольной и наркотической зависимостью. Пограничное общество, в свою очередь, сменилось на современное текучее, жидкое общество. Главные характеристики последнего:
– телесная и эмоциональная замороженность, искажение картины тела;
– отсутствие близких отношений при наличии множества внешних контактов;
– неукорененность, отсутствие опор: много социальных связей, но они не перерастают в глубокие отношения;
– высокий фоновый уровень тревоги;
– основные психологические проблемы – тревожные расстройства, панические атаки, депрессии, проблемы идентичности, диссоциативные расстройства;
– актуальные темы – вопросы миграции, угроза терроризма;
– альтернативная реальность – блоги, социальные сети.
3.5. Современная российская специфика
В результате глобализации описанные процессы становятся общемировыми, проникающими в культуры разных стран. Для России в той или иной степени характерны все перечисленные признаки жидкого общества, особенно для больших городов.
Во многих современных российских фильмах встречается герой, чья главная проблема – анестезированные, замороженные чувства, невозможность эмоциональной близости.
Российские «Нелюбовь» Андрея Звягинцева и «Аритмия» Бориса Хлебникова точно выразили современную драму эмоционального отсутствия в отношениях при физическом присутствии в них.
Звягинцев в своем фильме рассказывает, как нелюбовь, передаваясь через поколения, убивает, буквально трансформируясь в отсутствие. Мальчик просто исчезает, растворяется – так, словно его никогда и не было. И уже неважно, его ли тело обнаружили в морге родители. Он метафора того, как что-то живое уходит из нашей жизни.
«Аритмия», с одной стороны, возвращается к герою-семидесятнику, с другой – рассказывает нам очень современную историю о том, как два человека не могут прорваться друг к другу через пропасть эмоционального отчуждения.
Вместе с тем существуют специфические социокультурные тенденции, уникальные для нашей страны. Как уже упоминалось выше, после падения железного занавеса в Россию с большим опозданием ворвался поток всех тех накопленных социальных изменений, которые переживал западный мир все предыдущие десятилетия. В итоге нам пришлось бурно проживать все пропущенные этапы, и этот процесс длится и по сей день.
В нашем обществе параллельно сосуществуют разные процессы, причем некоторые из них противоположны по своему психологическому смыслу. К основным из них я бы отнесла следующие.
1.
В кино эти процессы отражаются в первую очередь в том бессчетном количестве фильмов военной тематики, которые продолжают выходить из года в год.
Любопытно, что в последние годы переживает пик популярности спортивная драма. Причем речь идет не об индивидуальных, а о коллективных видах спорта. И если присмотреться внимательнее, то в структуре сюжета можно обнаружить триаду соцреализма по Зайцевой: Отец (Наставник, тренер), Сын (команда) и Дух (идеология общей победы, объединяющая команду в финальном рывке). Спорт – идеальная форма, в которой можно размещать национальную гордость, патриотические чувства (в позитивном смысле этого слова), потребность во всеобщем единении. И вместе с тем формула «Мы их победили» у нас в крови – она вызывает неизменный восторг, обеспечивая кассовый успех подобным фильмам.
2.
В тоталитарном прошлом нашей страны попытки индивидуации не раз пресекались, и начинающиеся процессы личностной сепарации и поиска индивидуального пути развития сталкивались с непреодолимыми преградами и заканчивались ничем. Мы помним, как герой-шестидесятник с горящими глазами превращается в депрессивного невротика 1970-х с потухшим взором.
Невозможность раз за разом достичь желаемого приводит к остановке интенциональности[20] – это эволюционный закон выживания. Например, медведь впадает в зимнюю спячку потому, что в окружающей среде до весны пропадает то, чем он питается. Если он не заснет, то попросту погибнет голодной смертью. Его сон – это способ снизить энергопотребление, умерить запросы организма и таким способом пережить зиму. Депрессия представляет собой похожую «спячку» – организм привык воспринимать окружающий мир как среду, в которой невозможно удовлетворить свои насущные потребности. В итоге энергия падает, желания и вера в позитивный исход исчезают, человек отказывается от своих потребностей и у него появляется стойкое ощущение бессмысленности попыток что-либо изменить.
Эти упаднические, депрессивные тенденции ярко проявлены в российских фильмах. Типичный герой отечественного авторского кино – депрессивный пассивный человек, бессильный перед системой. Либо все его попытки что-либо изменить заканчиваются трагично («Дурак» Юрия Быкова), либо он и не пытается что-либо поменять и пассивен с самого начала («Левиафан» Звягинцева). Так или иначе герой – маленький и бессильный перед огромным всемогущим недружелюбным миром (системой). Драматическая арка сворачивается, мир вокруг не меняется, как и герой.
Такая концепция несчастливого финала типична для нашей культуры и ее корни – далеко за пределами истории Советского Союза. С одной стороны, эта концепция в кино отражает наше реальное прошлое и настоящее, с другой – поддерживает существующее депрессивное поле. Драма в кино не только отображает, но и множит драму в жизни. И здесь уместен разговор о миссии искусства, которое несет в себе народные мифы и архетипы следующим поколениям.
3.
Во-первых, нетерпимость к инаковости: быть другим стыдно, отличаться от большинства опасно, попытки дифференцироваться из массы наказываются. Великолепно обыграна метафора инаковости в «Зоологии» Ивана Твердовского. У немолодой героини, забитой, инфантильной и зависимой от окружающих, живущей с властной мамой, внезапно отрастает хвост. Она очень хочет быть как все, не выделяться, слиться с окружающей средой и спокойно дотянуть до смерти, но с хвостом это становится невозможным. В результате героиня переживает мощную трансформационную арку, пройдя за короткий период путь взросления, обретения яркой индивидуальности и взрослой сексуальности вопреки общественному мнению. Но увы, в конце все же приходит к одиночеству и остракизму. Если из этого уравнения убрать хвост, то смысл ни капли не поменяется: быть иным в нашем обществе опасно, выделиться – значит стать изгоем.
В «Ученике» Кирилла Серебренникова этот же феномен выражает линия героини Виктории Исаковой. Единственный персонаж, сохранивший здравомыслие на фоне всеобщего индуцированного психоза, оказывается никем не понятым отщепенцем. Да и в упомянутом «Дураке» герой жестоко наказывается за свое небезразличие на фоне всеобщего попустительства.
Во-вторых, больные, патологические, зависимые отношения расцениваются как любовь. Просто поразительно, какое огромное количество зрителей восприняли мучительные, несчастливые, созависимые отношения героев «Аритмии» как историю настоящей любви, а возвращение Кати к Олегу как счастливый финал.
Без прикрас и фильтров про нездоровую «любовь» (а точнее, про нелюбовь) в парах и семьях рассказывает Звягинцев. Эта тема есть в большинстве его фильмов, особенно в последних – «Елена», «Левиафан», «Нелюбовь».
С теплом и юмором о дисфункциональных отношениях в семьях рассказывает Андрей Першин (Жора Крыжовников) в своих картинах «Горько», «Горько-2», «Самый лучший день». Хотя если убрать комедийную составляющую, то семейка из «Горько» ужасает, а финал первой части, где героиня вместо сепарации выбирает возвращение к безумным родственникам, можно назвать трагическим. Аналогично в «Самом лучшем дне» мы видим, как все подталкивают героиню, молодую независимую красавицу, принять предложение жениха, который пьет, изменяет, с легкостью предает и не имеет собственного мнения. Патологические установки «Любовь все терпит и прощает», «Плохонький, но свой», «Бьет – значит, любит» и пр. – это то, на чем держатся алкоголические, патологические, дисфункциональные отношения. Но в нашем менталитете зачастую патология считается любовью. Жанр драмеди – хорошая возможность честно взглянуть на наши культурные феномены и не впасть в депрессию. Если мы не можем стать другими, то по крайней мере можем посмеяться над собой. Юмор ведь тоже оздоравливает.
4.
Например, в моей психотерапевтической практике один из часто встречающихся запросов – это попытки найти себя в мире среди молодых людей в возрасте около 30 лет. Типичная история: окончил школу; не успел определиться с жизненной стратегией, но поступил на юридический/экономический (любой другой популярный в то время факультет), потому что родители подтолкнули или просто нужно было куда-то поступить; окончил институт – устроился на работу; по инерции работает «по специальности» до сих пор, а энергии все меньше, жизнь не удовлетворяет, в какую сторону ее менять – не знает; жить по-прежнему уже невыносимо, рисковать, пробуя новое, страшно. С личной жизнью примерно та же история: либо ранний брак («потому что надо строить семью»), который больше не удовлетворяет, либо – чаще – одиночество, обусловленное тревогой, неуверенностью в себе и целым букетом невротических барьеров.
Невротическое общество нуждается в герое, преодолевающем невроз, который отправляется в мифологическое путешествие, справляется с внутренними и внешними барьерами, проходит процесс инициации, находит себя и становится «властелином двух миров»[21].
Герой, преодолевающий трудности на пути достижения цели и решающий в процессе свои внутренние психологические проблемы, стал олицетворением чаяний поколения, которое устало от родительских заветов «как надо жить» и не решается отправиться в собственное путешествие жизни.
Это классический тип героя в трехактной сценарной структуре, с драматургической аркой изменений. Невротическому герою посвящены главы 5 и 6.
5.
Зачастую процесс сепарации, высвобождения агрессии и преодоления невротических оков проходит через перекос в противоположный полюс. И тогда человек, отталкиваясь от ограничивающих его привязанностей, проходит через нарциссический бунт, ставя свои личные интересы превыше всего, зачастую в ущерб отношениям.
Поделиться книгой: