Помоги проекту - поделись книгой:
В моей практике было несколько клиентов-мужчин, выросших с отцами-психопатами, регулярно избивающими своих близких. Степень ненависти к самим себе у этих клиентов зашкаливала: один царапал до крови руки, другой во время ежедневной чистки зубов в кровь раздирал себе десны щеткой, третий увлекался тем, что перебегал Садовое кольцо в неположенных местах, четвертый мечтал попасть на войну, где из него «сделали бы отбивную и пушечное мясо». И только регулярная терапия удерживала их от нанесения себе серьезного вреда. Источником этой ненависти и ярости «к себе» первоначально послужила ненависть к отцу, которую выражать адресно было опасно для жизни. Позднее механизм ретрофлексии агрессии, адресованной кому-то во внешнем мире, стал привычным.
Данные примеры характеризуют крайние, тяжелые, уже не невротические варианты, но в них ясна специфика механизма ретрофлексии.
В речи ее легко идентифицировать по возвратным местоимениям: «Я злюсь на себя», «Мне стыдно перед собой», «Я себя ненавижу», «Я спрашиваю у себя», «Мне нужно себя заставить», «Я себя уговорил», «Я накажу себя», «Я победил себя», «Я виню себя», «Я любуюсь собой» и т. д. Во всех этих случаях логично спросить: «Кому именно адресован твой импульс»?
Вот что пишет об этом Перлз:
При ретрофлексии человек как бы разделяет себя на две части: «Я» и «не-Я». Одна часть воздействующая, а вторая – объект этого воздействия. Смысл ретрофлексии заключается в том, что человек свой внешний конфликт с окружающим миром переносит внутрь своего организма. Он разыгрывает сам с собой то взаимодействие, которое первоначально было взаимодействием человека с миром. И тогда душа человека становится ареной для той битвы, которую он не выносит во внешний мир.
В организме не предусмотрено эмоций, направленных на самого себя. Любое чувство, переживание – это реакция человека на ту ситуацию, которая разворачивается на границе между ним и окружающим миром, и эта реакция всегда первоначально направлена вовне.
Ни одно животное не занимается разрушением или наказанием себя, зато миллионам людей свойственно саморазрушающее поведение как результат ретрофлексии агрессивных импульсов к кому-то, к кому они не выражаются в силу различных причин.
Аналогичным образом работает ретрофлексия не только того, что человек хотел бы направить на других, но и того, что бы он хотел получить от других, но не может это открыто признать. Это может быть все что угодно: любовь, сочувствие, жалость, критика и т. д.
Например, если человек неосознанно поглаживает себя, это может означать как сдержанное желание погладить, выразить нежность к другому, так и желание, чтобы его погладили и приласкали.
Такая ретрофлексия может возникнуть в том случае, если открытое выражение потребности в любви, одобрении, поддержке, нежности было наказуемым. Например, ребенок, бегущий к родителю за объятиями, раз за разом сталкивался с холодом, отчуждением или недовольством. Живя в такой ситуации многие годы, он научился «не нуждаться» в другом человеке, прерывая свой контакт с окружающими, а исходный импульс к другим неосознанно удовлетворять для себя самого. Например, клиентка может говорить на сессии: «Мне никто не нужен, я отлично проживу и сама» – и при этом неосознанно приобнимать себя за плечи.
Более трагичен вариант, если нежными проявлениями ребенка злоупотребляли взрослые и ему пришлось переживать сексуальные домогательства в семье. Одна моя клиентка с подобной травмой гневно восклицала на сессии: «Никто не имеет права прикасаться ко мне!» – и при этом гладила себя по ноге. В этом случае в выражении агрессии уже не было проблемы (в результате длительной терапии), но под запретом пока оставалась потребность в близости.
Во всех случаях, когда человек «любуется собой», «наказывает себя», «спрашивает себя» и т. д., логично спрашивать, кем он любуется на самом деле и в чьем любовании нуждается, кого он хочет наказать или кем быть наказанным, у кого на самом деле он хочет спросить совета или кем быть спрошенным?
В сдерживании, как таковом, нет ничего плохого, если оно адекватно ситуации. Не все импульсы нужно выражать вовне, и, если человек решает, что в данном конкретном контексте ему лучше сдержаться, – это вполне здоровая ситуация.
Но если ретрофлексия становится автоматической, неосознанной, стереотипной, то она порождает невроз. В таком случае человек в большинстве ситуаций привычно останавливает энергию импульса, направленную на взаимодействие с внешним миром «здесь-и-сейчас». И тогда он не вступает в подлинный контакт, а лишь имитирует его, зацикливая свои настоящие импульсы на самом себе. Он не решается поцеловать, признаться в любви, заговорить с кем-то, выразить недовольство, отвергнуть или, наоборот, приблизиться – словом, любую возникающую в процессе контакта интенцию к другому он удерживает внутри себя, выстраивает отношения с самим собой, подменяя этим настоящие отношения с миром.
Стоит ли говорить, что блокированная в теле энергия не проходит бесследно, со временем выливаясь в различные симптомы – психосоматические заболевания, аффективные вспышки, депрессию как крайнюю степень подавления импульсов, насилие как результат эффекта «сжатой пружины».
То, что в обществе понимается под агрессивным поведением, не что иное, как результат сдерживаемой, ретрофлексированной агрессии. Если агрессивные импульсы, возникающие как адекватный и конструктивный ответ на ситуацию, удерживаются, то они, накапливаясь, превращаются в деструктивную силу, направленную либо на разрушение себя, либо на разрушение внешнего мира. Поэтому парадоксальным образом наиболее агрессивен тот, кто часто сдерживает агрессию, не давая ей своевременного выхода, адекватного ситуации.
В кино часто используется этот механизм. Например, в «Черном лебеде» героиня до крови раздирает свое тело, а в финале убивает себя, хотя на самом деле ее ярость направлена на поглощающую властную мать, не дающую ей выйти из слияния. Герой «Бойцовского клуба» ретрофлексировал свою агрессию, доведя себя до тяжелой депрессии и психологического омертвения, и только возникновение субличности – Тайлера Дердена – позволило развернуть всю накопленную ярость вовне, на окружающий мир. Героиня из «Пианистки» режет лезвиями свое тело и вонзает кусок стекла себе в сердце, хотя на самом деле хотела бы наконец убить свою мать или как минимум яростно оттолкнуться от нее. Все эти детали придают многомерность и психологическую глубину характерам персонажей.
Механизм ретрофлексии обладает мощным драматургическим потенциалом. Поскольку в большинстве классических сценарных структур подразумевается «внутренний конфликт» героя, то для разрешения этого конфликта он должен быть вынесен туда, где ему и место, – во внешний мир.
В гештальт-терапии с ретрофлексией часто работают с помощью метода амплификации (усиления) напряжения. Например, заметив, что в определенный момент сессии клиент неосознанно сжимает кулаки, терапевт, обратив на это его внимание («Что ты сейчас делаешь руками?»), просит его сжимать их еще сильнее («Усиль это! Пойди за этим движением, доведи его до крайней точки и давай посмотрим, что там родится!»). Парадоксальным образом не нарочное ослабление, а именно усиление ретрофлексии до предела позволяет осознать исходный импульс и пережить его во всей полноте, то есть развернуть ретрофлексию вовне. Разворачивание ретрофлексии через максимальное усиление часто сопровождается катарсическим высвобождением сдерживаемой ранее энергии. Именно этот механизм лежит в основе драматургического катарсиса: через прогрессию усложнений и постоянный рост ставок драматургическое напряжение концентрируется, накапливается, усиливается все больше, вплоть до крайней точки, в которой сжатая до максимума пружина «выстреливает» катарсическим высвобождением энергии. Чаще всего это совпадает с финальной битвой в третьем акте, и именно здесь, на пике энергии, происходит полный контакт зрителя с историей.
Если речь идет о фрейдистской структуре, где у героя есть некая травма в прошлом, а смысл сюжета – в выздоровлении от нее, то эта травма должна быть снова воспроизведена в настоящем. Тогда энергия, которая была направлена на саморазрушение героя, разворачивается во внешний мир и помогает ему совладать с критической ситуацией в кульминации сценария. Это – сюжет высвобождения и катарсиса.
Подумайте, какие импульсы чаще всего сдерживает ваш герой? Какие свои чувства он не позволяет себе выражать по отношению к истинным адресатам и направляет их на себя? Каким своим интенциям и порывам по отношению к миру он не дает ходу? Или, возможно, он желает получить что-то от окружающего мира, но удерживает себя от того, чтобы за этим обратиться? Какой своей потребности он не дает ходу? Куда девается удерживаемая энергия? Какими способами он направляет эту энергию на себя? Продумайте конкретные детали его поведения, которые станут хорошими штрихами к его психологическому портрету. Что такого он делает с собой и со своей жизнью, что на самом деле хотел бы сделать с кем-то/чем-то из окружающего мира? Какие сцены могли бы максимально полно выразить катарсическое высвобождение этой энергии наружу?
5.4.5. Эготизм
Даже ангелы лгут,
чтобы удержать контроль…
Даже когда проделана огромная работа над собой и устранены невротические механизмы, собственные чувства и потребности осознаются, свое возбуждение принимается, не гасится внешними запретами и не приписывается другим, когда энергия действия по отношению к миру и людям выражается во всей полноте и человек вступает во взаимодействие, в котором возможно удовлетворение его потребности, – даже тогда, на стадии полного контакта, возможно прерывание. Механизм прерывания в фазе полного контакта – это эготизм (рис. 5.6). Он проявляется в том, что человек, достигнув пика, удерживает себя, свою целостность, свои границы и не может отдаться процессу целиком.
Полный контакт требует растворения границ, слияния с объектом потребности (с другим человеком), спонтанности и «отпускания» контроля. Именно этого не происходит при эготизме. Здесь возможен целый ряд причин: страх слияния и поглощения, потери себя (если есть опыт травмирующих слитых отношений), страх «потерять лицо», высокий контроль, постоянная оценка себя со стороны, страх нового опыта и т. д.
Эготизм считается зрелой защитой. Зачастую он развивается как результат психотерапии: человек успешно научился распознавать собственные потребности, сепарировался, стал отстаивать границы, выражать чувства, рисковать действовать, не сдерживая себя, и постоянно отслеживать свое состояние. В результате вновь приобретенная автономия настолько ему ценна, а непрерывная рефлексия стала настолько привычной, что он не рискует даже на время ослабить границы и контроль, оценивая каждый свой шаг и оберегая собственную целостность. Это не дает ему отдаться новому опыту. Он как будто все время наблюдает за собой со стороны, оценивая и выверяя поступки и решения. Или в пиковый момент занимается самолюбованием. Освобождение от невроза часто проходит через нарциссическую стадию (но не обязательно).
Также принято считать, что эготизм – неизбежный механизм всех психотерапевтов. Они, как правило, хорошо осознают себя, но в силу профессии вынуждены постоянно оценивать, как их проявление скажется на клиенте. В этом мало спонтанности и свободы, поскольку много ответственности и контроля.
Эготизм легко проиллюстрировать на примере с пищей или сексом. Давайте вспомним наш пример про то, как вы отправились в кафе и в предвкушении и с усилившимся голодом ожидаете заказа. Если вы человек, свободный от эготизма, то с аппетитом наброситесь на заказанный вами стейк, с удовольствием поглощая его, урча от наслаждения и полностью отдаваясь процессу долгожданного воссоединения с объектом потребности. Вы в этот момент не заняты самонаблюдением: «Вот я, я ем мясо, сосед слева смотрит на меня, надо ему улыбнуться…» Ваше «Я» на время растворилось, «и пусть весь мир подождет», как говорится в одной известной рекламе. Но если вы склонны к эготизму, то вам будет важно, как вы выглядите со стороны и не потеряете ли лицо, если жадно наброситесь на еду. Поэтому, несмотря на сильный голод, вы контролируете себя, аккуратно отрезая мясо небольшими кусочками и неторопливо, красиво пережевывая. Вы вроде бы удовлетворяете свою потребность в еде, но не получаете от этого максимального удовольствия. Ригидная потребность не потерять лицо и сохранить свое «Я», не дав ему раствориться в процессе, в этот момент оказывается важнее, чем любая другая актуальная потребность.
С сексом все тоже очень наглядно: человек без труда чувствует сексуальное возбуждение, он легко соблазняет другого на секс, хорош в технике, его возбуждение в процессе нарастает, но в пиковый момент он придерживает себя от того, чтобы отдаться процессу целиком, и оценивает, как он выглядит со стороны. У женщин эготизм проявляется аноргазмией (не путать с фригидностью, где возбуждение вообще не возникает, – там речь идет скорее о механизмах конфлюэнции или интроекции), у мужчин – эякуляцией без яркого оргазма.
Эготизм – это основной невротический механизм в нарциссическом поле. Человек с нарциссической структурой опыта легко заводит отношения, очаровывает окружающих, увлекает их, он обаятелен и обходителен, но чем дальше отношения продвигаются к близости, тем большим холодом и недоступностью веет от него. Про нарциссов говорят: «Теплые руки – холодное сердце», имея в виду, что в отношениях с ними хорошо и тепло и нет никаких проблем и прерываний до тех пор, пока дистанция не сокращается слишком сильно. Если на горизонте замаячила близость, пиши пропало. Человеку нарциссического склада невозможно подпустить кого-то близко, растворить свои границы и отдаться слиянию хоть ненадолго. Самое избегаемое нарциссом переживание – это переживание «Мы». Отчего так происходит и какая внутренняя драма кроется за «холодным сердцем», подробно речь пойдет в главе 7, где я описываю нарциссического героя.
С другими потребностями в нарциссическом опыте происходит все то же самое: человек хорошо понимает, чего он хочет, и для него не составляет большой проблемы добиваться своих целей и обеспечивать реализацию потребностей. Вот только удовольствия от этого он получает мало, не позволяет себе целиком вовлекаться в происходящие события и получать новый трансформирующий опыт. Поэтому в его жизни (хотя внешне все хорошо) мало новизны и возможно ощущение пустоты и скуки, когда даже самый яркий успех уже не приносит удовольствия, а самолюбование в момент триумфа приелось. Внешне прекрасная и беспроблемная жизнь на самом деле не радует, как в старом анекдоте:
– Скажите, почему у вас абсолютно одинаковые елочные игрушки различаются в цене в 10 раз?
– А просто первые – голландские, а вторые – китайские.
– А, понял, голландские сделаны из более качественного стекла!
– Да нет, стекло у них идентичное.
– Ну тогда, наверное, голландские расписаны вручную?
– Да нет же, в обоих случаях идентичные заводские узоры.
– Ну тогда… тогда, видимо, голландские покрыты более экологичными красками?
– Да я же говорю – сырье у них абсолютно одинаковое!
– Тогда почему, черт побери, голландские в 10 раз дороже?!
– Вы понимаете, тут такое дело – китайские не радуют.
Фил Коннорс в начале «Дня сурка» предстает перед нами именно таким – нарциссичным, выгоревшим, потерявшим интерес к жизни и окружающим людям, играющим роли и меняющим разные социальные маски. Он знает, как окрутить любую красотку, но его сердце остается холодным, и все вокруг ему кажется скучным и известным далеко наперед. Он проходит классическую для нарциссичного героя арку освобождения он невроза, в ходе перипетий преодолевая эготизм и приобретая способность к близости.
Ярким примером эготичного героя является Николас, герой Майкла Дугласа в фильме «Игра», а сам этот фильм – блестящая метафора изнанки нарциссического мира. Николас – успешный бизнесмен, нарциссичный и потерявший интерес к жизни, чей отец покончил с собой в 48 лет, на свое 48-летие в подарок получает сертификат на участие в Игре. А дальше вся его привычная блестящая жизнь начинает разрушаться как карточный домик. Игра выбивает его из точки невротического равновесия, вышибает привычную почву из-под ног, запуская тем самым цепочку глубоких психологических изменений (подробнее об освобождении от невроза и построении арки героя речь пойдет в главе 6). Парадоксальным образом разрушение привычной жизни Николаса спасает его от психологической (а возможно, и физической) смерти, а потрясающая сцена, в которой он просыпается и обнаруживает себя в гробу на мексиканском кладбище, символизирует его возрождение к жизни. Потеряв все, пройдя через умирание прежнего себя, герой пробуждается и приобретает способность к переживанию всей полноты жизни. В этом и заключается наиболее часто встречающаяся трансформационная арка преодоления эготизма.
Эготизм – это еще и частый механизм прерывания контакта зрителя при просмотре определенного типа фильмов. Вам наверняка знакомы случаи, когда и история отличная, и картинка красивая, и образы в фильме наполнены глубочайшим символизмом, – а не цепляет. Это, на мой взгляд, происходит в двух случаях.
В первом при просмотре фильма не покидает ощущение, что все до мельчайшей детали как будто специально сделано так, чтобы вызывать определенные эмоции. Вроде и швы все спрятаны, а все равно видно, как сделан фильм и каким именно способом он манипулирует чувствами зрителя. Это такая холодная выхолощенная форма, где контроль над эмоциями зрителя словно был у режиссера на первом месте; соответственно, и вы при просмотре не можете отделаться от фонового процесса контроля за тем, как решена та или иная сцена. Например, мне не раз приходилось слышать подобные претензии в адрес Ларса фон Триера – мол, он делает свои фильмы с «холодным носом», точно рассчитывая, как и в каком месте какую эмоцию нужно вызвать. Я не берусь комментировать это утверждение, поскольку являюсь поклонницей большей части его фильмов.
Во втором случае отличный, казалось бы, фильм в какой-то момент переходит в стадию режиссерского самолюбования красотой формы. И тогда вроде и происходящее цепляет, и все, казалось бы, хорошо, но финального катарсиса не происходит. В некоторых случаях любование формой и включенность в содержание входят в противоречие. В крайних случаях некоторые фильмы превращаются в такую «вещь в себе», когда зритель как бы не предусмотрен.
Чрезмерное увлечение «пасхальными яйцами», многослойные интертекстуальные отсылки для узкого круга «избранных» тоже не что иное, как проявление эготизма создателей. Такие фильмы активизируют интеллектуальное восприятие, но гасят эмоциональное вовлечение. Чувственного контакта с фильмом не происходит, поскольку границы зрителя не растворяются, а контроль и рефлексия не отпускают. Творчество постмодернизма эготично по своей сути.
Ну и наконец, эготизм при просмотре фильмов – профессиональное «заболевание» сценаристов, режиссеров, актеров, операторов, монтажеров – словом, всех, кто занимается созданием фильмов. Если вы читаете эту книгу, то с большой долей вероятности вам хорошо знакома эта фоновая оценка качества истории / исполнения сцен / игры актера / монтажа, когда вы смотрите большинство фильмов.
Итак, описанные выше механизмы лежат в основе невроза. При конфлюэнции человек вовсе не различает собственные потребности, поскольку находится в слиянии; при интроекции он блокирует свое возбуждение, подменяя собственные импульсы внешними правилами и догмами; при проекции приписывает свои потребности и чувства окружающим и борется с ними; при ретрофлексии останавливает движение к объекту потребности, вместо него «захватывая» самого себя; при эготизме не может целиком отдаться процессу и получить удовольствие от полного контакта с желаемым.
Во фрейдистской структуре историй у героя в прошлом есть травма, которая объясняет его поведение в настоящем, и с излечением этой травмы связана арка изменения героя. Это перекликается с психоаналитическим подходом.
Гештальт-терапия несколько иначе расставляет акценты: у сегодняшнего невротического поведения действительно есть причины в прошлом, но проблемы невротика актуальны для него в настоящем, потому что он в своей нынешней жизни разными способами не дает себе эффективно контактировать с миром, удовлетворять насущные потребности и жить во всей полноте.
Нас не столько интересует, что послужило причиной его невротического поведения, сколько то, какими способами невротик останавливает свою энергию и развитие сегодня. Более того, Перлз считал, что «копание» в прошлом само по себе может вылиться в невротическое оправдание поведения в настоящем: «Я срываюсь на свою жену, потому что властная мать в детстве ущемляла мои интересы».
Гештальт-подход ближе к структуре, которую Джон Труби называет «юнгианской»: в жизни редко бывает одно-единственное событие, которое полностью определяет характер человека. Человек и окружающая среда взаимозависимы – мы формируемся тем полем, в котором живем и развиваемся, и одновременно трансформируем его. В такой структуре историй важнее контекст, в котором существует герой и то, как он взаимодействует с другими людьми и с миром; нам не столь интересны его травмы из прошлого, сколько то, какие силы управляют его поступками сегодня. И если речь идет о травмах, незавершенных ситуациях прошлого, то недостаточно просто раскрывать их в ходе сюжета – герою важно пережить их заново «здесь-и-сейчас». То есть прошлая травма должна воспроизвестись в настоящем, настигнуть героя в его нынешней жизни и развернуться во всей полноте в ходе сюжета. Но, повторюсь, это не является обязательным в структуре нового типа, которую Труби называет «юнгианской».
В качестве примера можно привести часто упоминаемый в книге «День сурка»: нам совсем не рассказывают о прошлом героя и о том, почему он стал таким, каков он есть. Авторам и зрителю гораздо интереснее, что управляет его поступками сегодня. Мы не разбираемся в прошлом героя, а вместе с ним переживаем его настоящее, в котором он шаг за шагом меняется, от ригидного, закостенелого, стереотипного способа контакта с миром приходя к полнокровной настоящей жизни.
Глава 6
Внутренний конфликт и арка изменений героя
6.1. Противоречивые потребности: внутренний конфликт героя
Внутренний конфликт – это столкновение двух мощных по силе, но несовместимых тенденций (желаний, намерений, потребностей, идентичностей, представлений о себе и т. д.), обе из которых важны для героя. Часто внутренний конфликт заключается в наличии двух несовместимых потребностей или возникает из-за того, что потребности, желания или чувства героя входят в противоречие с его убеждениями, представлениями о себе или ценностями, с его характером.
Фил из «Дня сурка» хочет завоевать сердце Риты, но этого невозможно добиться без искренности, что противоречит его привычному характеру и представлениям о себе. Ричард Гир в «Красотке» выбирает между внешним безупречным нарциссическим фасадом и своими чувствами к проститутке, благодаря отношениям с которой он получает шанс актуализировать подлинного себя. Катерина в фильме «Москва слезам не верит» выбирает между ценной для нее независимостью, которая является большим ее достижением, и своими отношениями с Гогой, неспособным принять ее силу и властность.
Внутренний конфликт может заключаться и в противоречии между драматургическим желанием героя и его потребностью (если структура истории подразумевает такое противоречие). Например, потребность Тома в «Воине» приводит к тому, что он должен проиграть брату финальный бой. И это входит в конфликт не только с его желанием и целью (достать денег за счет победы в бою), но и с его характером.
Часто внутренний конфликт героя драматургически выражается в столкновении истинной потребности и изъяна. Чтобы реализовать потребность, ему необходимо преодолеть невротические оковы характера, поскольку его потребность конфликтует с привычными представлениями о себе – невротическими защитами.
Если я нуждаюсь в чем-то и никак не останавливаю себя в реализации своей потребности, то в этом нет конфликта, а значит, и драматургического потенциала. Если же для реализации одной потребности мне нужно отказаться от другой или от важного убеждения о самой себе, то в точке столкновения этих противоречий возникает драматургическое напряжение.
Для примера вернемся к циклу контакта. На уровне конфлюэнции любая индивидуальная потребность человека входит в конфликт с его отношениями с тем, с кем он слит. В ситуации слияния сделать выбор в пользу своих личных целей – значит предать другого, а отказаться от своих целей во имя отношений – значит предать себя. Тем не менее в военном обществе первый выбор будет считаться «правильным», а в нарциссическом предпочтение зрителя будет на стороне второго выбора (о «правильности» выбора речь пойдет ниже).
В ситуации интроекции потребности человека могут входить в конфликт с его убеждениями в том, что «так нельзя», «хорошие девочки так себя не ведут» или «это не по-мужски» и т. д.
Напомню: творческое приспособление становится невротическим механизмом, когда вступает в противоречие с актуальными потребностями человека и лишает его выбора. Смысл невротических механизмов в том, что человек действует стереотипно и ригидно, вразрез со своими потребностями и истинными чувствами. Герой, смысл путешествия которого заключается в освобождении от невротических оков, поставлен перед необходимостью сделать крайне сложный выбор.
Герой раскрывается и определяет, кто он есть, в момент выбора между противоречивыми тенденциями.
В учебниках по драматургии часто пишут, что сделать выбор между хорошим и плохим нетрудно, а вот наличие двух равнозначных конфликтующих потребностей – это и есть основа драматургического напряжения. Можно даже заострить формулировку: выбор между хорошим и плохим – это вообще не выбор.
Точка наибольшего напряжения – это точка возникновения парадокса, противоречия между двумя противоположными полюсами. Выбор всегда предполагает высокие ставки, в противном случае речь идет об обычной бытовой ситуации, в которой нет драматургической предпосылки.
Здесь стоит выделить несколько принципиально важных пунктов.
1. Каждый выбор, помимо приобретения, одновременно несет в себе потерю. Выбирая одну возможность, теряешь другую. Выбирая жизнь с одним партнером, теряешь возможность строить отношения с другими. Выбирая романы на стороне, теряешь доверие и близость в отношениях и рискуешь вовсе потерять партнера. Выбираешь иметь детей, на какое-то время теряешь карьеру, сон, социальные связи и навсегда – независимость. Выбираешь строить карьеру и не заводить детей, теряешь все то, что дети приносят в нашу жизнь. Выбор между «хорошим» и «плохим» не выбор, поскольку не предполагает отказа от привлекательной возможности. Выбор – это всегда потеря.
2. Идеального выбора не существует. В ситуации противоречивых мотивов нельзя сделать такой выбор, который устроит всех и не будет иметь нежелательных последствий. Выбор всегда неудобен и имеет свою цену. Выбирать – значит быть готовым заплатить цену за свое решение. Каждый выбор меняет нас и создает нашу реальность.
3. Невозможно заранее понять, какой из вариантов лучше для человека. Не попробуешь – не узнаешь. В процессе пути в том или ином направлении не просто выкристаллизовываются внутренние ценности и реальные потребности, но и сам этот путь приводит к росту и развитию.
4. Все вокруг меняется каждую секунду, жизнь не стоит на месте, поэтому невозможно «здесь-и-сейчас» сделать выбор, который будет удовлетворять человека на протяжении всей его жизни. То, что питает вас сейчас, может начать отравлять вашу жизнь спустя время. Попытки сделать выбор раз и навсегда мешают течению жизни и способствуют формированию невроза.
5. Попытки все пустить на самотек, избежать потерь и последствий выбора путем «замирания» и отказа от движения – верный путь к неврозу. Именно такой путь выбирает в драматургии пассивный герой. Он плывет по течению, позволяя событиям происходить, не предпринимает попыток что-либо изменить. В прошлых главах уже упоминалось, что пассивный герой часто встречается в российских фильмах. Он не разрывает оковы своего характера, не освобождается от невротического избегания ответственности за свою жизнь, не преодолевает изъян, то есть не проходит драматургическую арку изменений. Это проявление хронического вялотекущего невроза советского времени, который часто встречается не только как образ в кино, но и как реальный феномен нашего общества.
Активный герой постоянно сталкивается с необходимостью «здесь-и-сейчас» принимать сложные решения и совершать поступки, выбирая между противоречивыми мотивами. Ему в каждый момент приходится отказываться от важного ради столь же важного, и цена за эти отказы растет с каждым новым решением. Он продвигается вперед несмотря на неоднозначность и противоречия, с которыми ему приходится сталкиваться. Но именно движение через все возрастающие усложнения способствуют его развитию.
Принято считать, что наличие противоречивых мотивов лежит в основе многих психологических проблем. Но это не так: внутреннее противоречие, конфликт – это основа личностного роста и развития. Дело в том, что психологические проблемы и невротические симптомы возникают не в результате наличия противоречивых потребностей (мотивов) человека, а в результате отказа от проживания противоречия и преждевременного примирения конфликта.
Перлз писал, что подавленный конфликт приводит либо к скуке, либо к войне, а прохождение через конфликт является гарантией жизнеспособности и истинного роста.
Рассмотрим, как происходит преждевременное примирение конфликта, лежащее в основе невроза.
Находясь между двумя противоречивыми тенденциями, невротик предпочитает вовсе избежать выбора и принятия решения, поэтому застревает между двумя полюсами, не двигаясь ни в одну, ни в другую сторону. Отказываясь принимать ответственность за последствия, которые таит в себе каждая из возможностей, он лишает себя обеих. Попытка обнаружить золотую середину между двумя противоречивыми мотивами не что иное, как невротический способ остановить зарождающийся конфликт, не дать ему ходу.
Итак, наш невротик застывает между двумя противоречивыми потребностями и не может двинуться ни в одну из сторон, поскольку хочет принять «правильное» решение, которое не имело бы негативных последствий и обеспечило бы ему гарантии благополучного исхода. Как мы уже поняли, это невозможно, поскольку каждый выбор – это всегда потеря чего-то важного. Долго находиться в таком напряжении сложно, и невротик выбирает любой из полюсов, просто чтобы сбросить напряжение. Чаще всего он себя «уговаривает» согласиться на одно из двух, а второе желание попросту подавляет, «заметает под ковер». При этом чаще всего он не вкладывает энергию ни в возможность А, ни в возможность Б.
Таким образом, герой как бы победил сам себя и даже сделал внутренний выбор. Но проблема заключается в том, что вся его борьба – внутренняя, а во внутренней борьбе невозможно выйти победителем и получить удовлетворение. И на самом деле он не сделал выбор в ситуации конфликта, а отказался от разворачивания этого конфликта, избежав настоящего выбора.
Давайте рассмотрим этот процесс на реальных примерах из жизни.
Один из частых случаев в моей практике (ко мне часто приходят клиенты с творческими амбициями) – это человек, занятый обычной офисной работой (юрист, финансист, менеджер, администратор – не принципиально) и при этом всегда мечтавший связать свою судьбу с творческой профессией или открыть небольшое дело (писать книги или сценарии, стать режиссером, дизайнером одежды, открыть небольшой бизнес по креативному оформлению букетов – не принципиально). В этом случае внутренний конфликт и противоречие чаще всего видятся между потребностью в стабильности и потребностью в развитии и самоактуализации. Эти два мотива кажутся человеку несовместимыми, противоречивыми, и при этом ему хочется сесть сразу на два стула, не рискуя ничем.
Часто человек находит выход из этой ложной дихотомии невротическим способом – он не выносит этот конфликт на внешнюю арену своей жизни, а пытается найти «правильное» решение во внутренней борьбе, не предпринимая никаких попыток совершить настоящий выбор и рискнуть.
В итоге он себя «уговаривает» оставаться на текущей работе, и тогда мы получаем такую картину: человек с творческими амбициями работает в офисе, чувствует себя неудовлетворенным, но не решается что-либо изменить. «Выбор» вроде как совершен, но приносит ли он ему удовлетворение? Действительно ли это выбор? Выбирает ли он строить карьеру на нынешнем месте? Нет, он не видит смысла вкладывать сюда энергию, потому что рано или поздно хочет уйти из офиса, который у него уже «в печенках сидит», в свободное плавание. Выбирает ли он рискнуть и пойти развиваться в другой сфере? Нет, так как боится потерять стабильность и не чувствует себя готовым пробовать новое. Такая ситуация не-выбора тянется годами. И все эти годы человек не движется ни в одну, ни в другую сторону, застыв в невротическом избегании, существуя на низком уровне жизненной энергии.
Получается замкнутый круг: он не чувствует в себе достаточно энергии, чтобы рискнуть сделать шаг, но именно избегание риска и лишает его энергии. Дожидаясь «удачного момента», он просто тянет время. Многие растягивают это «удовольствие» на всю жизнь. Заблокированная энергия приводит к повышению тревожности, бессоннице, депрессивным симптомам, периодической выпивке, бессмысленным романам или ритуалам убивания времени. Поездки в отпуск помогают ненадолго сбросить напряжение, а потом все идет по новому кругу.
Парадокс в том, что, пытаясь избежать конфликта противоречивых потребностей, человек застревает в этом конфликте на долгие годы. Совершая преждевременный внутренний выбор, он на самом деле избегает реального выбора во внешней жизни.
Как вы думаете: стоит ему бросать текущую работу и начинать строить другую жизнь или лучше отказаться от своих фантазий и отдаться с головой построению успешной карьеры? Что бы вы ему посоветовали? И тут сразу спойлер: что бы вы ни посоветовали, это будет ошибкой. Он и к терапевту поначалу идет за советом, как лучше поступить. Такая постановка вопроса только поддерживает невроз, потому что нежелание делать самостоятельный выбор и загнало человека в патовую ситуацию. Боле того, этот паттерн поведения свойственен ему и в остальных сферах его жизни. И теперь он пытается снова переложить ответственность на другого, кто примет решение за него.
Только чужой совет, интроект ничего не решит. Проблема в том, что человек в такой ситуации обнаружил точку невротического равновесия: до тех пор пока он не делает выбор, у него есть и стабильность, и перспективы творческого развития в будущем. Только на поверку это иллюзия стабильности и мифические перспективы, которые не приносят внутреннего удовлетворения. Конфликт так и остался внутри человека, как и огромное количество нереализованной застывшей жизненной энергии.
Невротик, избегая принятия решения, хочет, чтобы мир решил за него, как ему жить. Он обращается к интроекции: «Скажи, как мне лучше поступить?» – и в итоге многие из его окружения дают противоположные советы. Использует проекции одной из тенденций на окружающих людей, в результате чего сам отождествляется с противоположной тенденцией и борется с этими людьми: «Как мне надоело, что все косо смотрят на тех, кто решается уйти из офиса». Или наоборот: «Я устал доказывать своим друзьям-фрилансерам, что счастье есть и в офисной работе». Причем часто обе проекции присутствуют одновременно и внешний мир как будто в лицах разыгрывает его внутреннее противоречие. Или же он прибегает к ретрофлексии (останавливая энергию движения вперед и направляя ее против себя) и прочим способам манипулирования средой.
Вот еще один иногда встречающийся в практике пример. Обращается к психотерапевту клиентка с жалобами на миоматические процессы: опухоли в матке регулярно вырастают на месте ранее удаленных. В процессе терапии становится ясно, что миомы не что иное, как психосоматический симптом, возникающий вместо проживания ею конфликта между двумя противоречивыми потребностями в результате преждевременного их примирения.
Дело в том, что женщина уже несколько лет живет с прекрасным мужчиной, они друг друга любят и хотят вместе провести всю жизнь. После череды неудачных романов она наконец нашла человека, с которым счастлива. Почти. Есть один нюанс: ее партнер – убежденный чайлдфри, а она всегда мечтала о ребенке. Раньше они несколько раз осторожно касались этого вопроса, и теперь ситуация кажется патовой: он убежден, что рождение ребенка сделает его несчастным, а она – что несчастной ее сделает отсутствие детей, при этом оба не представляют своей жизни друг без друга.
Эти неловкие обсуждения давались мучительно для обоих и приводили к взаимному напряжению. В еще более мучительном внутреннем напряжении женщина находилась в течение первого года их совместной жизни, пытаясь решить внутри себя – оставаться ей с этим мужчиной и смириться с бездетностью или искать другого, с которым можно родить ребенка. Эта внутренняя борьба не выходила наружу, в плоскость их отношений, чтобы не доставлять «неудобства» обоим. В итоге, чтобы избавиться от этой мучительной внутренней борьбы, она выбрала меньшее из зол – жить пока с ним, не затрагивая этот вопрос, а там как-нибудь само разрешится. Внешне в паре – мир и любовь, только женщина все равно продолжает провожать взглядами детей на улице и видеть во сне младенцев. Да и внутренне не смогла убедить себя, что сможет с этим человеком прожить всю жизнь без детей и периодически подумывает о расставании.
А через какое-то время у нее вырастает первая миома, и никакое лечение не помогает остановить этот процесс – на месте удаленной опухоли вырастает новая.
Поделиться книгой: