Психология в кино

Предлагаю вам на минутку задуматься и попытаться вычленить некие аксиоматичные концепты, которые влияют на вашу жизнь. Что это может быть? Вот некоторые из тех, которые я очень часто встречаю в своей психотерапевтической практике: «Мужчинам только одно надо»; «Женщинам нужны только деньги»; «Первой(му) проявлять инициативу стыдно»; «Жениться нужно до 30»; «Жениться нужно, когда нагулялся»; «Жизнь без детей не имеет смысла»; «Если у человека нет семьи, значит, с ним что-то не так»; «Бездетная женщина – это стыдно»; «Карьера и дети несовместимы»; «Нельзя злиться»; «Завидовать нехорошо»; «Не смейся много – плакать будешь»; «Не плачь и не раскисай»; «Нельзя говорить про маму плохое»; «Я – последняя буква в алфавите»; «Мало ли чего я хочу»; «Хочется – перехочется»; «Проявлять слабость стыдно»; «Улыбнись – и все пройдет»; «Надо быть позитивным» – и еще масса противоречащих друг другу предписаний. Особенно сильны стереотипы относительно того, какими должны быть «настоящая женщина» и «настоящий мужчина», как «правильно» распоряжаться своей жизнью, а также запреты на проявление чувств и искреннее предъявление себя.

Чем больше долженствований и правил поведения впитал в себя ребенок, тем больше он разучился слушать собственные «хочу» и «нуждаюсь» и тем более автоматическим становится его поведение. Вырастая, он не делает выбор, а действует так, как «надо», «положено» или «должен». А зачем надо, почему положено и кому должен, чаще всего не задумывается.

У человека, «заваленного» интроектами, очень ригидные, не гибкие границы – в его поведении нет вариативности и выбора, а есть только автоматическое следование правилам, пусть и нелогичным.

Представьте себе типичный диалог в регистратуре государственной поликлиники:

– Наденьте бахилы!

– У меня с собой сменная обувь.

– Не положено!

– Почему не положено? Кем не положено? Я же чистую обувь принес!

– Бахилы наденьте! Со своим не положено.

– Да в чем логика? Бахилы нужны, чтобы не наследить. Я именно для этого чистую обувь принес.

– Ты что, самый умный?! Не положено, кому сказала!

Но самая частая форма проявления интроекции – вопросы «А что мне делать?» или «Как мне правильно поступить?».

Проблема заключается не в интроектах как таковых, а в том, когда сам процесс интроецирования становится ведущим способом контакта человека с миром.

В таком случае человек отчужден от своих истинных потребностей и не способен совершать собственный выбор и принимать собственные решения. Он привык, чтобы окружающий мир давал ему готовые формулы, по которым нужно жить. Он запрашивает советы и ищет готовые решения. Ему свойственно полевое поведение, при котором активность человека провоцируется и управляется внешними факторами, стимулами поля (в противоположность волевому поведению, при котором деятельность запускается внутренними интенциями, и человек активно преобразует окружающую среду).

Фриц Перлз называл интроецирующего невротика «беззубым сосунком» – тем, кто не способен задействовать собственные зубы, чтобы кусать и пережевывать окружающий мир, а хочет целиком заглатывать правила, по которым «надо» жить.

Перлз много говорил о важности агрессии как жизненно необходимой функции организма. В нашем обществе агрессия считается словом ругательным, однако ее истинный, биологический смысл заключается в том, что именно агрессия позволяет нам менять окружающий мир и удовлетворять свои потребности.

Так, младенец пьет материнское молоко, и этот период является этапом его полной зависимости от мира в лице матери. Но в какой-то момент у него начинают расти зубы – и он становится способен пережевывать и поглощать твердую пищу. Процесс пережевывания – это акт агрессии в чистом виде: человек разрушает, раздробляет, деконструирует пищу на мельчайшие элементы, которые могут быть усвоены организмом. Дентальная агрессия (начало кусания и жевания) ознаменовывает первый сепарационный период малыша – полное слияние с матерью сменяется следующей стадией, на которой ребенок способен к качественно иному контакту с окружающим миром.

Таким образом, агрессия – жизненно важная функция человека. Она позволяет преодолевать препятствия (деконструировать элементы окружающей среды), отстаивать границы, активно пережевывать то, что предлагает окружающий мир, выбирая подходящее и отвергая ненужное. Агрессия – движущая сила на пути реализации истинных потребностей.

Интроекция – это «беззубый» процесс. Человек не задействует свою агрессию, чтобы пережевывать (критически оценивать, анализировать, переосмыслять, выбирать) элементы окружающей среды, а проглатывает их целиком. В итоге непереработанные элементы, внешние правила и убеждения, чужие голоса настолько захламляют его изнутри, что во всем этом он все меньше распознает собственное «Я», вообще теряет вкус к жизни и уж подавно – вкус собственных желаний.

Вот что сам Перлз писал об интроекции:

…В основе лежит то, что человек хочет «пить» свою среду – обрести легкое и полное слияние без возбуждения (что является для него болезненным усилием), контакта, разрушения и усвоения. Это бутылочный сосунок, отказывающийся принимать твердую пищу и жевать ее. Это относится как к бифштексу на его тарелке, так и к более широким проблемам его жизненной ситуации. Он хочет, чтобы решения приходили к нему в жидкой форме, готовыми, чтобы ему оставалось только выпить и проглотить[30].

Энергия всегда рождается вместе с потребностью, и чем больше человек продвигается на пути реализации своих «хочу», тем больше растет уровень его энергии – в этом смысл цикла контакта. Тот, кто живет так, как он хочет, полон сил и жизненных соков. Тот, кто живет в соответствии с внешними «надо», «положено», «правильно», существует на низком уровне энергии.

В интроектах энергии нет. Подавление агрессии лишает нас витальности и часто лежит в основе депрессии.

Интроекция – наиболее распространенный невротический механизм, встречающийся в кино. В классических сценарных структурах герой в начале пути – это интроецирующий невротик, а «зов к приключению» в итоге оборачивается обретением себя. Внешние цели героя – это лишь повод отправиться в путешествие, в котором становится возможным удовлетворение его собственных потребностей.

Яркий пример – главный герой «Бойцовского клуба». Он настолько подавил свою жизненную агрессию, что следовал исключительно внешним ценностям, беззубо заглатывая установки «правильной» и «хорошей» жизни, которые транслируются из каждого утюга. Но жизнь в соответствии с чужими правилами не приносит ему никакого удовольствия. Это типичный «сосунок», управляемый обществом. Он давно разучился понимать, чего хочет, утратил вкус к жизни, энергию и давно уже находится в депрессии. Само слово «депрессия» происходит от лат. deprimo – давить, подавить. В попытках найти себя, хоть немного оживить свою чувствительность и как-то встряхнуться герой ходит по психологическим группам.

Цитаты из фильма филигранно точно характеризуют такой способ жизни:

‹…› Если вы это читаете, значит, это предупреждение для вас. Каждое прочтенное вами бесполезное слово отнимает секунду вашей жизни. Вам что, больше делать нечего? Ваша жизнь настолько пуста, что вы действительно не в состоянии найти себе занятие поинтереснее? Или власти настолько поразили вас своим уважением и доверием ко всем, кому ни попадя? Вы читаете все, что должны прочитать? Вы думаете обо всем, о чем должны думать? Покупаете все, что преподносится как необходимое вам? Выходите из своей квартиры. Познакомьтесь с человеком противоположного пола. Прекращайте скупать вещи и онанировать. Бросайте свою работу. Развяжите драку. Докажите, что вы живы. Если вы не заявите права на свою человечность, то станете цифрами в статистических отчетах. Я вас предупредил. ‹…›

‹…› Мы ходим на работу, которую ненавидим, чтобы купить барахло, которое нам не нужно. Мы работаем в дерьме, чтобы купить дерьмо. ‹…›

‹…› Я листал каталоги, задаваясь вопросом: какой сервиз может служить характеристикой моей личности? ‹…›

‹…› Ты – это не твоя работа. Ты – это не сколько денег у тебя в банке. Ты – это не машина, которую ты водишь. Ты – это не содержимое твоего кошелька. Ты – это не ключи от машины. Ты – это поющее и танцующее дерьмо, центр этого мира… ‹…›

И самая, на мой взгляд, гениальная:

Если не знаешь, чего хочешь, умрешь в куче того, чего не хотел.

Человек, который отказывается от собственного выбора и не принимает решений, а обслуживает чужие потребности и действует по чужим правилам, находит того, чьи интересы он будет обслуживать. Такие отношения принято называть модным словом «созависимость».

Типичный пример – жены алкоголиков/наркоманов, которые обслуживают зависимость своих мужей вместо того, чтобы заботиться о себе.

Механизм интроекции лежит в основе любой зависимости – алкогольной, наркотической, пищевой, игровой, зависимости в отношениях. Механика этого процесса проста: на стадии преконтакта, когда возникают разные ощущения и переживания, начинают расти энергия и возбуждение, из которых вот-вот проявится потребность.

Но человека, который плохо распознает свои чувства и не научен следовать собственным желаниям, происходящее пугает. Любое переживание, чувство, любое возбуждение организма сопровождается тревогой. С ним что-то происходит, для него это что-то очень невнятное, и он испытывает острую нужду сбросить это напряжение, спастись от тревоги, не дожидаясь, во что все это выльется. Это смутное тревожащее ощущение зависимые называют «тягой». И именно в этой точке они стремятся интроецировать, впустить в себя некий универсальный внешний объект, который немедленно снимет напряжение. Это может быть спиртное, наркотик, пирожное, сигарета или взаимодействие с человеком, который является объектом зависимости.

Зависимый человек выбирает один универсальный внешний способ сбросить напряжение. Он не умеет выдерживать рост собственного возбуждения и напряжения своих переживаний и стремится как можно быстрее соскочить, поглотив что-то из окружающей среды. Таким образом один объект зависимости заменяет ему все многообразие отношений с внешним миром.

Созависимостью в классическом смысле принято называть способы поведения и построения отношений, которые формируются у всех членов семьи, если в ней есть зависимый от психоактивных веществ (алкоголик, наркоман), игроман и т. д. В таких семьях настроение, состояние, поведение ее членов напрямую зависит от употребления зависимым дозы. Например, жена алкоголика контролирует мужа, выливает всю выпивку, прячет денежные заначки, чтобы предотвратить употребление им алкоголя. Он все равно находит способ напиться, и она чаще всего «помогает» ему пьяному, например затаскивает в дом, раздевает, моет, укладывает в постель, убирает за ним непорядок.

Наутро жена, естественно, скандалит, ставит ультиматумы, которые никогда не выполняются. Потом начинает снова прятать заначки, выливать запасы алкоголя – и все по кругу. Это циклическое поведение только поддерживает зависимость, поскольку жена, сама того не замечая, тоже становится зависимой от пьянства мужа. Вместо того чтобы концентрироваться на своих интересах, своей жизни, своих потребностях и целях, всю энергию она направляет на обслуживание алкоголизма мужа. Забыв о себе, она интроецирует его потребности, состояния, настроения и желания – его жизнь. В то время как алкоголизм – это целиком и полностью ответственность ее супруга, и только он сам может прервать порочный круг употребления, если решится на реабилитацию.

В описанном выше примере созависимой семьи ярко проявляется одна из частных форм интроекции – это роль спасателя, который делает «причинение пользы» другим людям целью своей жизни. Он настолько не умеет распознавать свои потребности, что может жить, только обслуживая чужие. Его жизнь – вечная жертва, о которой зачастую его никто и не просит. Причем такой человек «не злится», старается «мыслить позитивно», уступает, все прощает, проглатывает обиды и многое терпит… до поры до времени.

Яркий пример – Грейс, главная героиня «Догвилля» Ларса фон Триера. Найдя пристанище в маленьком городке, она начинает оказывать жителям помощь, в которой «по-настоящему нет необходимости». В пылу «причинения пользы» Грейс шаг за шагом впадает в полное подчинение, и вот уже милые жители городка по-садистски используют ее. Из Спасателя она превращается в Жертву[31]. Это типичные роли в созависимых отношениях. Настоящая драма начинается там, где Жертва превращается в Преследователя. Так называемый «треугольник Карпмана» (Жертва – Преследователь – Спасатель) описывает смену ролей в созависимых отношениях и встречается во многих фильмах. Так, Грейс из «Догвилля» в ходе сюжета из Спасателя превращается в Жертву горожан, а затем – в Преследователя, яростно сметающего городок с лица земли.

Отказ от собственной агрессии – это лишь верхушка айсберга. Если конструктивная агрессия, которая направлена на рост и развитие, подавляется, то она, накапливаясь, трансформируется в деструктивные, разрушительные формы. Вот что об этом говорил сам Перлз:

Но если эти биологические деятельности не служат росту как инициатива, выбор, преодоление препятствий, захват объекта и его разрушение в целях усвоения, тогда избыточная энергия находит выход как неуместная агрессия: деспотичность, раздражительность, садизм, жажда власти, суицид, убийство и их массовый эквивалент – война! Тогда организм не развивается в постоянном творческом приспособлении к среде, при котором «Я» – это система исполнительных функций, занятых ориентированием и манипулированием. Вместо этого организм обременен таким «Я», которое есть беспорядочный набор неусвоенных интроектов: способов поведения и качеств, взятых у «авторитетов», которые оно не способно переварить, отношений, которые это «Я» не «откусило» и не «пережевало», знаний, которые не понимаются, сосательных фиксаций, которые оно не способно растворить, отвращения, от которого оно не в состоянии избавиться[32].

Именно это произошло с героем «Бойцовского клуба»: он подавил свою витальную агрессию, метафорически лишил себя зубов. Но подавленная энергия не исчезает бесследно – и она нашла выход в Тайлере Дердене, агрессивной субличности героя, бунтующей и разрушающей все вокруг. Финальная сцена, в которой герой вместе с Марлой стоят у окна, а за ним взрываются небоскребы, – это квинтэссенция накапливаемой агрессии, нашедшей выход в ярости, сметающей все на своем пути.

Кстати, в «Бойцовском клубе» также часто затрагивается тема тошноты, отвращения. Именно отвращение – то чувство, которое приходится подавить, чтобы глотать все без разбору. Отвращение – верный друг организма, поскольку оно помогает нам различать, что будет питательно для нас, а что не подходит и даже может быть отравляющим. Это работает и на физиологическом, и на психологическом уровнях (точнее, разделение на психологический и физиологический уровни некорректно, поскольку организм един и целостен). Если я чувствую тошноту – значит, я впустила в себя что-то неполезное, от чего хорошо бы избавиться; это сигнал того, что окружающий мир в данный момент моей жизни чем-то меня отравляет. И если я способна это чувствовать, значит, я достаточно чувствительна к себе и могу изменить ситуацию. Если я подавляю чувство отвращения, то автоматически лишаюсь и аппетита. Это справедливо по отношению не только к еде, но и к жизни в целом.

Отвращение в «Бойцовском клубе» – сигнал того, что герой возвращается к жизни. Поразительно, но за историей патологического расщепления стоит история возрождения героя, пробуждения его жизненной энергии.

Тут я не могу не упомянуть, что «Бойцовский клуб» неспроста настолько филигранен и психологически достоверен и не случайно он стал культовым, затронув сердца миллионов зрителей во всем мире. Дело в том, что автор этой истории, Чак Паланик, посещал множество психотерапевтических групп. По его собственным признаниям, именно там он черпает материал для своего творчества, вникая в лабиринты человеческой психики. Этот метод нельзя назвать этичным, но он точно добавил психологической глубины во все, что пишет Паланик.

Неудавшуюся арку трансформации из интроецирующего невротика пытается пройти Лестер Бернем – главный герой «Красоты по-американски». Он выстроил «хорошую», «правильную» по внешним меркам жизнь, однако к своим 42 годам так и не познал себя, свои подлинные желания. Он живет на низком уровне энергии, с ощущением скуки и пустоты, совершенно утратив аппетит к жизни. Однако его трагедия в том, что вместо честного переживания кризиса и определения своих подлинных потребностей он просто сменяет объект зависимости – с зависимости от внешних норм и правил переключаясь на Анджелу, подругу его дочери.

Лестер становится просто одержим ею – так, будто в этом внешнем объекте (а она для него не что иное, как объект зависимости) сосредоточились вся страсть, энергия и краски жизни, от которых он отказался, интроецируя способы «правильной» жизни обычного американца. Анджела – проекция энергии и витальности героя (механизму проекции посвящен следующий параграф). Поскольку он проецирует собственную энергию вовне вместо того, чтобы обнаружить ее внутри себя, он все дальше и дальше разрушает свою жизнь. Лестер пускается во все тяжкие и, не сумев обнаружить источник своей подлинной витальности во внешнем мире, погибает в финале.

Герой сериала «Во все тяжкие» Уолтер Уайт проходит арку трансформации из интроецирующего невротика и «сосунка», живущего «правильной» жизнью, в агрессивного, «зубастого», уверенного в себе крутого героя, диктующего миру свои правила.

На этом же механизме построена арка Уэсли, главного героя картины «Особо опасен» и еще огромного количества фильмов.

Преодоление интроекции – это наиболее распространенный драматический сюжет. История о том, как забитый, ведомый, подчиняющийся общественным правилам, неуверенный в себе невротик в ходе сюжета «отращивает зубы», преодолевает оковы своего невроза и начинает активно взаимодействовать со средой, добиваясь своих личных целей, – сюжет, обреченный на успех (само собой, при должном качестве его реализации). Эта трансформация неизменно будет привлекать зрителей всего мира, поскольку в ней каждый может узнать себя, свои ограничения и барьеры, соприкоснуться со своим собственным жизненным драйвом, похороненным под горами внешних «надо» и «правильно», и, возможно, в результате даже рискнуть чуть больше быть собой.

Этот сюжет очень актуален и для российской действительности. В прошлой главе я писала о том, как после слитой «мы-идентичности» сталинской эпохи, в период «оттепели», появился герой со своим «Я». Это был очень тонкий и важный момент, когда ненадолго показалось, что советскому народу вроде бы дали шанс на самоидентификацию, самоопределение.

«Прометеевский» герой 1960-х с горящими глазами, только-только «вылупившийся» из слияния, начал задаваться вопросами: «Куда я иду?», «Чего я хочу?» И упомянутая ранее прекрасная метафорическая сцена из «Заставы Ильича» давала надежду, что герой проснется, нащупает собственный путь, обнаружит свои подлинные потребности. Напомню, в этой сцене на вопрос Сергея своему погибшему на фронте отцу: «Как мне жить?» – тот отвечает: «Как я могу тебе советовать?» По сути, Сергей (образ советской молодежи времен «оттепели») запрашивает интроект – он еще неуверенно стоит на своих ногах, недостаточно повзрослел, и ему проще проглотить чужой совет, чем искать собственный путь. Но отец (образ предыдущего поколения) отказывает в интроекте, он делает лучшее, что может сделать для своего 23-летнего сына, – освобождает его, дарит ему право самому выбирать жизненный путь, совершать собственные ошибки, чтобы в итоге прийти к подлинной жизни.

И именно реакция на эту сцену со стороны Хрущева разоблачила все «благие» намерения советской власти – нельзя давать советскому человеку выходить из зависимости! И в новой, переделанной сцене отец дает-таки сыну нужный интроект: «Я тебе завещаю Родину, и моя совесть до конца чиста перед тобой».

То есть на глубинном психологическом уровне происходит следующее: людям дают выйти из слияния, это больше не слитая «народная масса», в ней появляются отдельные «Я». Но эти «Я» должны обслуживать интересы Родины, интроецировать ее потребности, задвинув свои собственные куда подальше. Условно, если обратиться к циклу контакта, то наш «герой», преодолев конфлюэнцию, рванул было к полноте жизни, но его быстро осадили, не дав продвигаться дальше интроекции того образа жизни, который удобен Партии. На этой низкой энергии он и продолжает дальше свою (а точнее, не совсем «свою») жизнь: пламенный взгляд героя-шестидесятника тускнеет в 1970-е, и мы видим на экране интроецирующего невротика, который кочует из фильма в фильм.

Народная память жива и по сей день: как уже упоминалось в главе 4, пассивный герой часто встречается в современных российских фильмах. Он как будто раз и навсегда отказался от попыток жить по собственным правилам, а если в некоторых фильмах и пытается, то с ним в сюжете происходит примерно то же, что и с нашим «прометеевским» героем.

Нам очень нужны успешные ролевые модели – фильмы, в которых «сосунок» отращивает зубы и начинает реализовывать свои подлинные потребности.

5.4.3. Проекция

…Смешно бить зеркала,

когда не понравилось отражение.

СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКО. ОСЕННИЕ ВИЗИТЫ

Механизм проекции уже упоминался и был описан в главе 2. В гештальт-терапии принято трактовать его несколько иначе, хотя эти различия не так существенны, если вы не практикующий психотерапевт.

Проекция – это импульс, который принадлежит человеку, но не присваивается им как свой собственный, а приписывается окружающей среде и другим людям, а затем переживается как направленный против самого человека (рис. 5.4). То есть чувства и переживания появляются, оформляются, внешний объект тоже осознается, энергия вашего импульса направлена на этот объект, но она по каким-то причинам прерывается, и вы изымаете исходящий импульс из своего «Я». А поскольку импульс уже существует, то вы приписываете его объекту как исходящий от него и направленный на вас. В этом случае цикл контакта прерывается, поскольку человек приписывает свои потребности окружающей среде, а значит, не может их удовлетворить, пока они не будут им присвоены.

Проективные высказывания часто содержат в себе обобщения: «все», «всегда», «никогда», «люди», «окружающие» и т. д. Как правило, за проекцией стоит интроект. Например, человек, который «проглотил» убеждение, что злиться нехорошо, «не видит» свою злость и не осознает ее, зато ему кажется, что окружающие часто злятся на него.

Человек, утверждающий, что все вокруг его отвергают, на самом деле не осознает, как он сам отвергает окружающих. Тот, кто считает других высокомерными, игнорирует тот факт, что сам смотрит на них свысока. Тот, кто отрицает собственные сексуальные импульсы, утверждает, что другие смотрят на него с вожделением. Завистливый человек убежден, что все вокруг ему завидуют. Ревнивый не осознает, что подавляет собственные импульсы к измене и приписывает их партнеру, яростно нападая на него за это. Человек, страдающий от того, что все вокруг нарушают его границы, сам имеет серьезные проблемы с собственными границами и систематически нарушает чужие.

Человек с жертвенными сценариями поведения, обвиняющий окружающих в том, что они его используют, отказывается признавать, что сам использует окружающих, вовлекая их в свою вечную игру «Причинять добро и пользу». Он старается, когда его никто не просил, лишь для того, чтобы потом обвинить одаренных его заботой в неблагодарности и «зацепить» их чувство вины.

Свекровь, обвиняющая невестку в интригах и подлости, отказывается признать, что это она сама настраивает сына против его жены. Если же свекрови предоставить голые факты, подтверждающие ее собственные агрессивные действия, то она объяснит это тем, что работает на опережение, не дожидаясь первого хода от подлой невестки.

Человек, который вдруг начинает тревожиться, что партнер его разлюбил (стал относиться намного безразличнее, охладел и вовсе скоро уйдет), не осознает, что, возможно, сам утратил свое былое возбуждение и теплые чувства к партнеру и давно уже в нем самом вызревает потребность расстаться. Причем, чем больше страх того, что партнер его бросит, тем сильнее его собственные сепарационные импульсы, которые не осознаются.

Проекция в максимальном своем проявлении – это паранойя. Параноик, который воспринимает мир как агрессивный и преследующий его, на самом деле сам является крайне агрессивным и не осознает, что хотел бы преследовать других. Яркий пример – Гарри Кол из «Разговора» Фрэнсиса Копполы.

Это не значит, что другие не нарушают наших границ, не отвергают нас, не смотрят свысока и не хотят порвать с нами отношения, просто намного чаще мы проецируем на них собственные импульсы.

Как любят шутить психиатры, если у вас паранойя – это еще не значит, что за вами не следят. Есть абсолютно анекдотический случай. В скорую психиатрическую помощь систематически поступали звонки от мужчины, утверждавшего, что сосед сверху его облучает и его нужно поскорее забрать. После очередного звонка бригада выехала – естественно, за самим звонившим. Врачи приехали, позвонили в дверь, он им открыл, как положено – в шапочке из фольги. Его под белы рученьки увели в машину и на всякий случай поднялись к соседу сверху – предупредить, что так, мол, и так. Сосед открыл, и за его спиной медики увидели «картину маслом»: весь пол был уставлен микроволновками с открытыми дверцами, включенными в розетку и перевернутыми нутром вниз – туда, где жил параноидальный сосед.

Тем не менее приписывание своих чувств, отношений, потребностей, фрагментов поведения нейтральным в этом смысле людям встречается намного чаще.

Вступая в постоянные конфликты с окружающим миром, мы зачастую боремся с собственными импульсами, которые не осознаем.

На этом, собственно, построено многое в драматургии: вступая во взаимодействие с внешними силами, развязывая внешние конфликты, герой в итоге должен прийти к присвоению ранее отвергнутых частей своей личности и стать более целостным в финале.

Об этом подробно говорилось в главе 2, поэтому здесь я бы хотела лишь немного дополнить уже описанное. Смысл проекции заключается в том, что мы помещаем части себя в объекты внешнего мира. В глобальном смысле весь окружающий нас мир в том виде, в котором мы его воспринимаем, не что иное, как результат нашей проекции. Творчество – это проекция в чистом виде. При написании сценариев вы волей-неволей наделяете своих персонажей тем содержимым, которое есть в вас самом (иное вам попросту недоступно).

Я предлагаю своим студентам в качестве одного из способов создания мира истории воспринимать все происходящее как проекцию героя.

В частности, при разработке системы персонажей можно воспользоваться методом работы со сновидениями в гештальт-терапии.

Сновидение – это чистая проекция сновидца. В отличие от психоанализа, где объекты и образы сна интерпретируются аналитиком, в гештальт-терапевтической сессии любой объект сна переживается сновидцем. То есть мы подразумеваем, что абсолютно все происходящее во сне – проекция внутреннего психического содержимого человека. Он попросту помещает отвергаемые части своего «Я» внутрь сна, и там они каким-то образом вступают во взаимодействие, отображающее неосознанные и/или подавляемые психические процессы сновидца.

И тогда наша задача – помочь присвоить все отвергаемые человеком части его психического опыта. Интеграция и присвоение проекций обогащает личность, делает ее более целостной, поскольку возвращает ей то, что было у нее «украдено» и приписано внешнему миру.

Очень часто работа со сном клиента позволяет ему осознать свои актуальные потребности, которые он не готов был признавать ранее в силу разных причин.

Для этого в ходе работы со сновидением мы предлагаем клиенту поочередно отождествиться с каждым объектом своего сна и рассказать этот сон от его лица в режиме «здесь-и-сейчас». Нас в первую очередь интересуют те чувства и импульсы, которые клиент переживает в процессе рассказа. В ходе такой работы происходят удивительные вещи, актуализируются сильные переживания, которые были подавлены и не осознавались как собственные, и человек в итоге интегрирует те части своего опыта, которые ранее отвергал.

Например, ко мне на очередную сессию приходит клиент и говорит, что ему снится сон, в котором он идет один по ночному городу. Этот город пуст, безлюден и темен. Он двигается по пустому тротуару. В это время из-за угла выходит девушка с рыжими волосами, идет ему навстречу, и у него возникает яркое чувство к ней. Они начинают друг к другу приближаться, и, когда становятся друг напротив друга, он замечает, как ее лицо на миг омрачает некая тень, как будто она видит что-то страшное за его спиной и как будто вот-вот что-то случится. Он поворачивается и в ужасе видит, как из-за угла выбегает толпа зомби и все бегут на него, и он начинает от них убегать в попытке спастись.

Мы подразумеваем, что любая часть сновидения – зомби, девушка, ночной город, дорога, по которой идет клиент, – это проекция каких-то его отвергаемых и неосознаваемых частей, которые он невротически запрещает себе переживать как собственные, принадлежащие ему. И во сне он наделяет объекты и персонажи своих сновидений этими частями своего внутреннего «Я». Моя гипотеза в случае с этим клиентом заключалась в избегании им собственной агрессии, которая во сне проецировалась в образ настигающих зомби. И это оказалось отчасти так – рассказывая и переживая сон в роли зомби, клиент почувствовал в себе много энергии и силы, его плечи расправились, кулаки сжимались и голос стал громким и уверенным (что в целом было ему не свойственно). Этот эксперимент позволил ему присвоить собственную силу и агрессивность, которые он в себе не ощущал.

Однако по-настоящему катарсические переживания возникли, когда клиент отождествился с образом ночного города. Он начал рассказывать сон: «Я – ночной город, я пустой, темный и заброшенный. Внутри нет ничего и никого – только случайные прохожие, которым нет до меня дела. Я пуст и одинок, я никому не нужен, никто не думает обо мне и не обращает на меня никакого внимания…» В процессе этого рассказа все больше оживало чувство пронзительного одиночества, из которого рождалась потребность в ком-то, кто придет и согреет. Анестезированная чувствительность начала «оттаивать», и за внешним безразличным «мне никто не нужен» проступила подлинная интенция навстречу к близости. Нужно сказать, осознание этой потребности многое поменяло со временем в его жизни.

Это лишь один из примеров того, какой мощный потенциал несет в себе присвоение собственных проекций. Ровно по тому же принципу, по которому устроены наши сновидения, я предлагаю строить систему персонажей в сценарии: важно, чтобы каждый персонаж выражал ту или иную отвергаемую часть самого героя, обыгрывал ее.

В сюжете не может быть ни одной лишней детали: каждая сцена, каждый персонаж, каждое событие должны соотноситься с внутренним конфликтом героя и играть свою роль в его разворачивании. Все компоненты сценария являются проекцией различных граней внутреннего конфликта героя.

Кристофер Воглер в своей книге «Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино» (Воглер, 2015) пишет:

Архетип героя олицетворяет стремление эго к самоидентичности и целостности. На этапе личностного становления все мы герои, которые сталкиваются с внутренними привратниками, чудищами и помощниками. Исследуя самих себя, мы встречаем учителей и проводников, богов и демонов, товарищей и союзников, слуг и господ, козлов отпущения, соблазнителей и предателей. Все они – стороны нашей собственной личности и персонажи наших снов. Всех злодеев, плутов, возлюбленных, друзей и недругов героя можно найти в самих себе. И психологическая задача, с которой все мы сталкиваемся, состоит в том, чтобы собрать эти разрозненные элементы собственной личности в гармоничное целое. Герой, эго, считает, что он существует отдельно от всех частей своей личности и он должен инкорпорировать их в себя, чтобы стать «Я».

Разрабатывая систему персонажей, задавайте себе вопросы: как этот персонаж соотносится с внутренним конфликтом главного героя? Какие черты личности героя он оттеняет/дополняет? Какие отвергаемые части личности героя он отождествляет? В чем основной заряд напряжения между ним и героем? Как их взаимодействие меняет героя, раскрывает его с новых неожиданных сторон? Как их отношения помогают герою присвоить то, что он раньше отвергал?

Непонимание сценаристами этих принципов приводит к тому, что они «населяют» свои истории случайными персонажами, которые никак не связаны с внутренним конфликтом героя, а просто бесцельно существуют в сюжете. Это рассеивает напряжение и переживание, в то время как драматургическая цель – концентрация переживания, сгущение напряжения вплоть до катарсической разрядки, которая обеспечивает полный контакт зрителя с фильмом.

Как я уже упоминала, в основе хорошего сценария лежит процесс раскрытия, разворачивания и проживания внутреннего конфликта героя через поступки, провоцируемые происходящими событиями, в системе отношений с другими персонажами. Это главная цель, которой подчинены каждое событие и каждый персонаж в сценарии.

5.4.4. Ретрофлексия

Я сам себе судья,

Я сам себе палач,

Я сам себе раздам

И смех, и боль, и плач.

ЛЕОНИД ЛЮТВИНСКИЙ

Ретрофлексия (буквально – «оборачивание в противоположную сторону») – это реализация в отношении себя того, что человек хотел сделать другому, или того, что он хотел бы получить от других (рис. 5.5). Ретрофлексия прерывает цикл на стадии контактирования – в человеке рождается импульс, действие, энергия, направленная вовне, на внешний объект, на преобразование окружающей среды, которое позволило бы ему удовлетворить свою актуальную потребность. Но человек неосознанно останавливает этот импульс и направляет энергию внутрь себя, делая объектом воздействия себя самого, а не окружающий мир. Граница между человеком и окружающей средой становится жесткой и непроницаемой – наружу не просачиваются импульсы, поскольку они останавливаются и оборачиваются против самого человека.

При конфлюэнции границы отсутствуют, при ретрофлексии они чересчур жесткие.

Купированную и перенаправленную на себя энергию зачастую легко увидеть, внимательно наблюдая за телесными проявлениями человека. Например, когда кто-то сжимает кулаки и бьет себя по колену, то на самом деле он, возможно, неосознанно хотел бы ударить кого-то другого (не обязательно физически), но остановил этот импульс. Если человек сильно сжимает одной своей ладонью другую, как бы «придушивая» ее, то он, возможно, неосознанно хочет придушить кого-то другого. Если человек сжимает челюсти, то он сдерживает импульс сжать, нажать, надавить, «укусить» другого и т. д. Постукивание ногой по полу, пощипывание себя, обхватывание ладонью шеи, «поигрывание» желваками, прикрывание ладонью рта, сжатие губ, поджимание пальцев ног, отклонения корпуса назад, переминание с ноги на ногу – словом, любое телесное проявление, а в особенности привычные жесты и автоматически повторяющиеся движения свидетельствуют об остановленном импульсе, об энергии, которая возникла в направлении внешнего адресата, но была удержана и осталась в теле. Какие телесные привычные микродвижения совершает ваш герой?

Как я уже писала выше, любой невротический механизм – это то, что когда-то было творческим приспособлением и затем стало привычным, неосознанным способом контакта с миром. Ретрофлексия образовывается потому, что когда-то человек сдерживал определенные импульсы, чтобы удовлетворить другие свои потребности.

Например, сын, растущий с отцом-психопатом, избивающим мать, может сдерживать свою ярость, потому что проявление ее приведет к еще более плачевным последствиям и для него, и для матери. Так, сжимая кулаки и челюсти, он останавливает энергию ярости, рвущуюся наружу, обеспечивая тем самым потребность хоть в какой-то относительной безопасности. Но мощная агрессивная энергия, возникающая в теле, не может рассосаться бесследно, и человек направляет ее на самого себя, нападая на собственный организм. Это может проявляться в разных симптомах – телесных и психологических. Так, ребенок может грызть ногти, кусать до крови губы, царапать себя, в более тяжелых, пограничных случаях подростки наносят себе повреждения, режут тело. Еще одно возможное проявление – неосознанное провоцирование опасных ситуаций, начиная с увлечения экстремальными видами спорта и заканчивая ситуациями, в которых человеку наносят физические увечья. Крайняя степень проявления аутоагрессии – суицид.