Помоги проекту - поделись книгой:
Этот успех убедил Якова в правильности политического курса. Казалось, божество поощряло его и давало благожелательные знаки. В 1688 году эта уверенность сыграет с монархом злую шутку. Он откажется собрать парламент в условиях угрозы вторжения Вильгельма Оранского. Он будет уверен, что военного перевеса будет достаточно для победы над относительно немногочисленными силами вторжения.
Восстание Монмута было подавлено до отмены Нантского эдикта. Людовик XIV едва ли осознавал, что его успех в борьбе с «еретиками» означает дискредитацию всякого католического правления в глазах англичан. Если кто-то и сомневался в необходимости лишения католиков как приверженцев враждебной идеологии политических прав, а католического короля власти, то эти сомнения были отброшены. Газеты, различные листки, рассказы очевидцев и жертв гонений подготовляли почву для падения режима реставрации. Это отлично понял и Вильгельм Оранский. И когда в 1688 г. Яков усилил гонение на англиканское духовенство, подготовка вторжения на острова ускорилась. Пятнадцатого ноября 12 тыс. солдат-протестантов принца Вильгельма высадились в Англии[114]. Формальные права на престол ему давал брак с Марией Стюарт, дочерью Якова. Экспедиция располагала также еще одним «аргументом». Им был бережно доставленный печатный станок.
Вильгельм в срочном порядке подготовил, напечатал и распространил воззвания. Их было несколько. Наиболее радикальные позднее не были им признаны. Но именно они дали максимальный эффект: солдаты армии Якова отказывались подчиняться офицерам-католикам и начали перебегать к противнику, католики (в листовках им предписывалось не иметь оружия) были напуганы, а Лондон охватили волнения. За солдатами последовали офицеры, включая близкого к королю герцога Мальборо. Им не удавалось еще увлечь за собой всю армию. Но ее разложение было фактом. Если Яков первоначально рассчитывал разгромить противника, используя численный перевес (его армия насчитывала около 40 тысяч человек), то затем ему пришлось вступить в переговоры. Следующим шагом был побег из страны к католическому собрату Людовику. Король Франции был в ярости: голландцы сбросили с трона союзного монарха, а следом, в 1689 г., ввели запретительный таможенный тариф на товары из Франции. Яков рассчитывал вернуться, и король Франции помог ему собрать и перебросить армию в Ирландию. Здесь в 1690 г. он сражался во главе своей армией католиков против протестантов «узурпатора Вильгельма» и проиграл в сражении на реке Бойн. В тот день Яков был еще и опозорен. Он так неудачно расположил штаб и так дурно поддерживал связь с частями сражающейся армии, что получил от ирландских солдат презрительно прозвище. Яков Дерьмо — так вошел в историю последний кормчий английской Реставрации. С ним она последовала ко дну. Высадка же в Ирландии не вернула изгнанному монарху симпатий консервативной партии (тори) и лишь усилила неприязнь либералов (вигов). Хотя Вильгельм использовал в ирландской кампании большей частью своих неанглийских солдат, это не помешало ему победить.
Британский историк Стивен Пинкус отмечал: «Для вильямистов, и особенно вильямистов-вигов, борьба против Франции, борьба за европейские, а также английские свободы стала центральным революционным принципом. Яков II, как они постоянно доказывали, поддерживал Людовика XIV за границей, при этом имитируя его стиль управления дома. …Яков II, по мнению защитников революции, стал французским королем. ...Революционеры отвергли профранцузскую политику и союз с Французским государством, предпочитая альянс с Нидерландами». Революционеры не желали быть «жалким народом», нацией управляемой без учета ее потребностей[115].
Славная революция вовсе не оказалась мирной и бескровной. Она переросла в открытую гражданскую войну, пусть и на окраинах государства, в Ирландии и горах Шотландии. Потому весь процесс смены власти охватил 1688—1691 гг. Он оказался не одномоментным и местами весьма жестоким.
После высадки в Англии Вильгельм не имел времени выбирать парламент. Да это было бы сложно сделать и с юридической точки зрения. Он созвал конвент, собрание депутатов последнего парламента. Славная революция к тому моменту была уже фактом. Конвент определил то, что королем может быть лишь протестант. Вильгельм и Мария вместе взошли на признанный вакантным трон. Правление Вильгельма характеризовалось отказом от целого ряда символических актов монархической традиции, таких как периодическое омывание королем ног нищим. Новый монарх избрал «странное» непубличное проживание, сохранив и даже сделав более популярной приватную жизнь. В отличие от французского монарха он не выставлял напоказ своих повседневных действий. Однако это были не главные признаки перемен. Закончилось время безраздельного правления реставрационной верхушки, позволявшей себе хоть и оглядываться на остальные классы, но не разделять с ними власть. Порядок этот не мог сохраниться уже потому, что народ сыграл в Славной революции решающую роль. Ведущий его за собой класс собственников поставил вопрос о фактической конституции и получил ее. Этот результат удовлетворил как имущие классы, так и более бедную часть общества, не желавшую возвращения к старым порядкам не меньше купцов, лавочников и владельцев мануфактур. Главное же, финальная стадия взятой в целом Английской революции дала механизм сохранения капитализма и буржуазного управления.
Пинкус в книге «1688 год. Первая современная революция» выдвинул идею двух планов модернизации. Один из них был католическим, строящимся на французском опыте абсолютизма, другой являлся протестантским, построенным на приоритете гражданских прав, свобод и представительном правлении[116]. Людовик XIV сумел создать весьма эффективную государственную систему, мощный флот и передовую армию. Именно его военный министр Франсуа-Мишель де Лавуа разработал систему магазинов, военных складов, что обеспечила армии короля преимущества в один месяц при начале кампании. Еще не успевала пробиться трава, а французская кавалерия и артиллерия могли действовать. Маршал Себастьен де Вобан поднял на новый уровень искусство фортификации и осады, но также под его началом был разработан облегченный мушкет с усовершенствованным ударным кремневым замком и штыком. Фактически глава правительства и министр финансов Жан-Батист Кольбер поставил новые производства, отменил внутренние пошлины между семью центральными провинциями, улучшил сообщения и добился высоких доходов казны. Можно ли было не принять эту эффективную монархию за витрину модернизации? Дьявол крылся в отношении короля к собственности. Он полагал себя представителем бога на земле, который лишь дает подданным право на владение имуществом, а само оно может быть по воле короля изъято в любой момент. Действия в отношении протестантов показали, как католический модернизатор обращается с имуществом и правами неугодных ему подданных. Такого рода «модернизация» было совершенно не нужна буржуазной Англии.
Реставрация в 1688—1691 гг. была остановлена. Правление Якова II стало пиком реакции. Она пресеклась, когда глава Нидерландов принц Вильгельм Оранский высадился с интернациональной армией в Британии и встретил поддержку народа. Его войска получали жалование, но не были чуждыми идеологии наемниками. Это были протестантские войска, отбывшие на помощь угнетенной протестантской нации в борьбе с католическим врагом. Идеологическая борьба выразилась не только в этом. Армия Якова II и вся государственная машина перешла на сторону «вторгшегося иностранного принца», хотя король-католик этого явно не предполагал. Борьба в целом приняла более сложный характер, чем мог ожидать этот человек. А ожидать революционного отторжения реставрационного порядка он не мог.
В итоге Англия создала сбалансированную политическую систему и правовые акты, закрепившие обязанности исключительно протестантского короля и права его подданных, если они не являлись католиками, следует понимать: приверженцами реакционной религиозной партии. Но учрежденная созванным Вильгельмом конвентом система была намного более умеренной, чем в период революционного парламента. Это была не республика, а конституционная монархия без конституции как документа. Она не дала политических прав «низам». При этом возникшая система оказалась стабильной и закрепила важнейшие для развития общества завоевания революции. В некоторых вопросах она пошла дальше непосредственной революции. Так, был создан Банк Англии. Дальнейшие политические изменения в стране (парламентские и иные реформы) реализовывались в эволюционной форме через борьбу классов на основе созданной всем процессом революции.
Глава 5. Реставрация и Славная революция по-французски
Великая французская революция оставила в наследство понятия «термидор» и «бонапартизм». В 1789—1794 годах революция находилась на подъеме. В 1794—1799 годах ее ход был остановлен стараниями новой буржуазии. Террор и репрессии обрушились на самих радикальных революционеров. Предпринимались попытки нормализовать хозяйственную жизнь страны уже в новых, измененных годами ломки старых отношений условиях. Однако лишь приход к власти генерала Бонапарта, установление его диктатуры обеспечило успех этого дела. Наступила бонапартисткая стабилизация созданной революцией системы. Этим и были обеспечены мощь и победы наполеоновской Франции. Но все имело предел.
Эпоха реставрации началась во Франции в 1814 г. Союзные войска вступили в Париж, а император Наполеон подписал отречение и отправился на остров Эльба. Однако уже в 1815 г. реставрационный режим был сброшен. Причиной тому был отход новой власти от компромисса с буржуазной элитой Первой империи, а также всем обществом, уставшим от войн, но не желавшим феодальной реставрации.
Наполеон почувствовал момент и вернулся во Францию. Без единого выстрела он получил обратно власть: на его сторону перешли войска, его с ликованием во многих местах встречал народ. Произошла антифеодальная революция. Роялисты и король Людовик XVIII бежали из страны. Некоторые банкирские дома Лондона и Амстердама немедленно провели переговоры с императором о предоставлении под 8% займа в районе 80—100 млн франков, каковой и был получен[117]. Наполеон быстро сконцентрировал войска, но не смог добиться победы над англо-прусскими войсками под Ватерлоо и отрекся вторично. Впрочем, первое и второе падение Бонапарта едва ли произошло бы, если бы он руководствовался прежде не экономической, а политической логикой.
Проблема Наполеона состояла в том, что экономически эпоха реставрации началась во Франции гораздо раньше, чем политически, и, в сущности, его правление было органичным для нее. Великая французская революция зашла дальше английской, голландской или американской революций. Она передала большую часть земли в руки мелких собственников, нередко бывших зависимых крестьян. Но она не сделала этого со всей землей. В период консульства Наполеон вернул землю прежним собственникам, большая часть которых вернулась во Францию и даже поддержала новый политический строй. Если бы вся земля попала в руки новых собственников, они были бы гораздо больше склонны защищать страну от иностранного вторжения и считали бы недопустимым возвращение династии Бурбонов. Но даже маршалы императора, вступив в брак с дамами старой знати, были склонны в 1814 г. разменять Бонапартов на спокойное положение при другой династии.
Готовясь покинуть Францию навсегда, Наполеон не мог не видеть раскола общества. Одна часть его горячо поддерживала императора, другая не менее горячо выступала против него. Граф Лас-Каз вспоминал: «Окна нашей гостиницы выходили на большую площадь, которая беспрестанно заполнялась возбужденной и враждебно настроенной к нам толпой, которая вела себя чрезвычайно воинственно и оскорбительно». По дороге императора и графа к морю был арест национальной гвардией, обыск кареты и многочисленные недружелюбные акты разного рода начальников. Оскорбления бросали и дамы провинциального фешенебельного круга. Удаление Наполеона происходило, «чтобы способствовать спокойствию Франции, от былой мощи которой сейчас ничего не осталось»[118]. Реставрация окончательно побеждала, имея не только противников, но и многочисленных симпатизантов.
Запустив процесс реставрации, Наполеон руководствовался определенной логикой. Экономическая ее сторона состояла в том, что возврат поместий прежним хозяевам давал в условиях победивших буржуазных отношений основу для развития производства. С другой стороны, масса молодых образованных дворян пополняла кадры империи. Они шли в армию и государственный аппарат. Это расширяло клиентелу императора и позволяло ему во внешней политике действовать более свободно, а внутри страны твердо держать власть в руках. Казалось, что власть обретала «гранитный фундамент», как выражался сам Наполеон. Однако «гранит» раскололся вместе с обществом после серии военных неудач. Во время вторичной ссылки Наполеон говорил, что для управления Францией он не видел проблемы в конституционном правлении; для управления Европой это не подходило.
Получив невиданные прежде возможности действовать, Наполеон не смог победить Англию. Что же касается его вторжения в Испанию, которое часто называют стратегической ошибкой императора французов, то нужно отметить: отделение испанских колоний от метрополии и установление их тесной связи с Англией обеспечило этой стране выход из затяжного кризиса 1809—1820 гг. Она потянула за собой другие экономики.
Испанские колонии имели исключительное экономическое значение. Стремление овладеть ими через контроль над Испанией не было ошибкой Наполеона, а являлось вполне логичным и в перспективе невероятно выгодным для французского капитала шагом.
Франция надорвалась. В изгнании Наполеон мог сколько угодно утверждать: «Последующие поколения поймут, что я мог бы сделать для них, если бы обстоятельства не были иными»[119]. Факт истощения страны, больше даже морального истощения, был налицо. С этого момента политическая реставрация была необходима. Людовик XVIII понимал потребности общества в спокойном правлении и, как и Карл II в Англии, заключил сделку с обогатившимся после 1789 г. классом. Тот получил Хартию — дарованную конституцию, Бурбоны — трон. Иммигрантам достались щедрые выплаты в рамках закона «О миллиарде», предусматривавшем компенсации дворянам потерь имущества из-за революции за счет государства в общем размере 1 млрд франков. В противовес этой мере и к пользе промышленного капитала была сохранена протекционистская таможенная политика времен Наполеона. Политическая система функционировала стабильно, и даже когда в 1823 г. французские войска отправились подавлять революцию в Испанию, она не дала сбоя. Но в 1824 г. на престол взошел брат умершего короля Карл X. Он был настроен на пересмотр сделки с буржуазией. Ультрамонархические убеждения короля были известны. Как только он перешел к решительным действиям, его правление оборвалось.
В июле 1830 г. в ответ на ограничивающие свободу прессы и сокращающие количество избирателей королевские ордонансы восстал Париж. Верные королю войска не справились. Но если молодые радикалы на баррикадах надеялись получить республику, то получили они лишь ее суррогат в виде короля-буржуа Луи-Филиппа I, представителя орлеанской ветви Бурбонов. Либеральные и финансовые круги справедливо заключили: провозглашение республики не понравится монархам Европы и излишне возбудит трудящиеся массы Франции. Эпоха реставрации продолжилась. Свобод и избирателей стало больше, но не намного. Зато на гербе нового монарха появилась надпись «Конституционная хартия 1830».
Когда в 1847 г. разразился мировой экономический кризис, промышленная буржуазия Франции потребовала прав. Ее интересовало снижение ценза для пассивного и активного участия в выборах. Король отдал предпочтение консервативной политике. А глава правительства Франсуа Гизо дал требующим избирательных прав буржуа такой ответ: «Обогащайтесь, и вы станете избирателями». Не больше заботы было проявлено о рабочем классе. В силу кризиса в стране росли безработица и обнищание масс. В результате во многих слоях общества усиливалось недовольство монархией и Гизо.
Февраль 1848 г. принес революцию. Монархия во Франции пала еще раз. Реставрация же этим не завершилась. Столкнувшись с новой силой — восставшим рабочим классом Парижа — французская буржуазия повернула от республики в сторону «закона и порядка», а потом и Второй империи. Она больше слышать не хотела о демократической и социальной республике, за которую боролся рабочий класс Парижа и других городов страны. В понимании капитала рабочие предъявляли необоснованное требование давать им работу за государственный счет, если у них не оказывалось работы из-за кризиса. Буржуазия также была напугана тем, что рабочие стремились к управлению государством. Как палач Парижа генерал Луи Эжен Кавеньяк не подчеркивал своих республиканских убеждений, это уже не могло спасти республику. На выборах президента победил Луи Наполеон Бонапарт. В 1851 году он без особых затруднений произвел государственный переворот и стал императором французов. Многие республиканцы покинули страну. Кавеньяк отправился в тюрьму.
Легкость, с которой Луи Наполеон одержал победу, указывала на неизжитость еще реставрационной формы власти. Суть же ее состояла в неготовности правящего класса идти на политический компромисс с мелкими собственниками города и растущим рабочим классом. Не было и внешней необходимости делать это. Революционная «Весна народов» принудила многих монархов принять «горькие пилюли конституции». Русский царь Николай I ограничился спасением австрийского дома от революционных венгров, за что вскоре пришлось платить: Австрия не поддержала Россию в Восточной войне 1853—1856 гг., она сосредоточила войска на границе и заставила недавних спасителей держать столь нужные на реальном театре силы вдали от него, готовясь парировать нападение «друзей». Для Франции же успех Восточной войны стал ценным подкреплением реставрационной системы, которая показала себя способной восстановить честь нации.
Реставрационный режим Наполеона III отличался от режима Луи-Филиппа тем, что не просто заигрывал с идеей национальной гордости, а поднял ее на знамена как воплощение духа Франции и династии. Режим опирался на более широкие буржуазные круги и был готов на большие изменения, сохраняя при этом более жесткий контроль над политикой. Всеобщее избирательное право и плебисциты не обманывали его левых критиков. В анекдоте того времени рабочие спрашивают мэра: «Что такое бибисцит?». Он объясняет: «Это старинное латинское слово, означающее: всегда отвечай правительству „Да“».
Развитие экономики требовало расширения и улучшения образования, принимались меры социального плана. В 1869 году был даже проведен конкурс на заменитель сливочного масла, продукта, который бы помог улучшить питание бедных. Так появился маргарин, первоначально названный химиком Ипполитом Меж-Моури олеомаргарином. Император был популярен в сельской местности, но доля городского населения стремительно возрастала, и здесь копилось недовольство. Тому были причиной узость монархической конституции, контроль властей над прессой и судом, административное дирижирование выборами и большие расходы военные авантюры.
Реставрация лишила Францию величия, а ее молодежь — героических идеалов, о чем так сожалел Жюльен Сорель в романе Стендаля «Красное и черное» (1830)[120]. Деньги и положение в обществе для большинства были привлекательнее республиканских идей. И все же реставрация создала условия для определенного развития, направляемого буржуазией, но с 1860-х гг. включавших и поиск социального компромисса для обеспечения стабильности политической системы. В 1850-е годы правящие круги могли обходиться без этого. Удачная Восточная война 1853—1856 гг. против России и Парижский мирный договор восстановили престиж Франции как великой державы. Экономическая ситуация была хорошей, а массы находились под впечатлением успехов страны и роста собственного благосостояния.
В 1864 году режим Луи Наполеона снял запрет на забастовки. Ранее была смягчена практика трудовых книжек и рекомендаций. При судебном разбирательстве заявления работодателя потеряли преимущества перед показаниями рабочих. В 1866 году Наполеон III предложил образовать страховой фонд, который помогал бы трудящимся города и деревни в случае потери работоспособности, а также их семьям и вдовам. В тот же год фабричные рабочие получили право создавать профессиональные организации, был ограничен детский труд. Воскресенье стало обязательным выходным днем. Таковой статус получили и другие официальные праздники. Все это дополнило более ранние мероприятия: содействие строительству недорогого жилья с помощью субсидий правительства, созданию больниц для бедных и программы юридической помощи для них, а также развитие школьного образования. Вторая империя подвинулась дальше июльской монархии Луи-Филиппа, известной своим запретом крестьянам жить в одних помещениях со скотом, уже потому, что в 1848 г. французская буржуазия смогла оценить силу возмущенного рабочего класса. Между тем ни создание новых библиотек, специального среднего образования и новых университетов (управляемых при империи бюрократически), ни рост экономики не могли бесконечно продлить реставрацию.
Луи Наполеон в работе «Фрагменты истории» (1841) сам показал: режим Луи-Филиппа не может считаться закончившим революцию, а скорее подобен Стюартам после реставрации, находившимся в «фальшивом положении». «Вильгельм III, напротив, был и по натуре и по убеждению тем, что он представлял собой на престоле. ...Вильгельм III удовлетворил требования своей эпохи и восстановил общественное спокойствие; но если бы он последовал политике Стюартов, то был бы свергнут с престола… История Англии говорит королям во всеуслышание: шествуйте во главе идей вашего века, эти идеи следуют за вами и вас поддерживают»[121]. Будущий император осознавал силу естественных общественных тенденций, спрятанных за понятием «идеи», а губительность для власти сопротивления им в 1848 г. доказало крушение режима Луи-Филиппа.
Июльская монархия отворачивалась от социальных проблем, тогда как Луи Наполеон не стеснялся рассуждать о необходимости бороться с бедностью, помогать рабочим, давать малоимущим французам землю в колониях. В дальнейшем, придя к власти он показал гибкость в социальной политике и умение играть с общественным мнением. Он старался соединить старые и новые силы, служить мостом между ними. Проблема его «социальной империи» состояла в ином: неспособности решать важные для наци внешние задачи, и нежелании реально допускать к управлению «низы». Причем под этим словом следует понимать мелких и средних собственников. А именно они ранее голосовали за него как кандидата в президенты и утвердили Вторую империю.
Следуя рекомендациям своего покойного дяди, Наполеон III был готов терпеть представительную систему власти, но не понимал — в XIX веке Франции требуется намного больше, чем дал в XVII веке Англии Вильгельм III. Важно и то, что план либеральной империи был абсолютно не интересен консервативной партии супруги императора Евгении, урожденной испанской графини де Монтихо. Она хотела авторитарной империи, а не смещения реставрационного режима к республике. Сила этой партии сыграла решающую роль в развязывании Францией войны с Пруссией в 1870 г. Война же выявила, что кадровый отбор в империи был в основном отрицательным. Нация не пожелала сплотиться вокруг некомпетентности и избалованности регентши Евгении и ее администрации, когда Наполеон III уже оказался в прусском плену.
Более всего реставрационный режим Луи Наполеона подтачивала неэффективность внешней политики 1860-х гг. Военная интервенция в Мексику закончилась провалом и надолго научила французский капитал не вторгаться в освободившиеся чужие колонии. Хуже же всего была нерешительность и невразумительность Парижа в Европе. Правительство Луи Наполеона примерялось ко многим странам, но ни Бельгии, ни Люксембурга к Франции не присоединило. Зато оно допустило усиление Пруссии. В этой стране Отто фон Бисмарк после долгих бесед убедил королевское окружение: Наполеона III опасаться не нужно, он не воплощение революции и даже не призрак своего великого предка, а посредственность, банкир на троне.
Однако эта посредственность не только недооценивала возросшую при ее попустительстве силу Пруссии, но и переоценивала способности своих салонных маршалов и генералов, а также состояние армии. В Париже воображали возможный конфликт с Пруссией как маленькую победоносную кампанию. Обернулась же она катастрофой.
Реставрация демобилизовала французское общество. Не только белый террор 1815—1816 гг., но также культ денег и комфортабельной жизни в безыдейную эпоху Луи-Филиппа представили миру французов другого характера. Аристократы-иммигранты скорее представляли собой карикатуру на благородный пример человека времен Великой революции и наполеоновских войн. Буржуазный обыватель же совершенно не случайно был восхищен романами Александра Дюма. В таких героях, как Д'Артаньян из романа «Три мушкетера» или граф де Бюсси и шут-дворянин Шико из романа «Графиня де Монсоро», публика видела себя. Она видела действующего в личных интересах человека, ловкого, дерзкого, острого на слово, но не подчиненного идейно течениям своего времени, а достаточно легкомысленного. В этих авантюрных героях проявлялось ослабление интереса к общественной жизни и культ жизни частной. Под влиянием революции 1848 г. и во время Второй империи идеи высокого служения родине или идеалам справедливости (у радикальной оппозиции) пережили своеобразное возрождение. Правительство Наполеона ΙΙΙ ощущало потребность в моральной мобилизации общества, его объединении во имя общей цели, сколь бы она ни была ложна. Потому война против Пруссии рассматривалась в бонапартистских кругах как война для общества целебная. Разве Восточная война не укрепила режим?
Франко-Прусская война началась по инициативе правительства Франции. Однако развивалась она совсем не так, как рассчитывали в Париже. Одна армия была блокирована в крепости Мец. Командовавший ею маршал Франсуа Базен ничего не предпринимал для высвобождения или более-менее активного использования сил. Другая армия была окружена в Седане. Командовал ею будущий президент республики маршал Патрис де Мак-Магон. При армии находился Наполеон III. В сражении под Седаном выяснилось, насколько был прав прусский фельдмаршал Хельмут фон Мольтке, считавший, что французские военные (особенно командование и управления войсками) застряли в предыдущей эпохе. Армия империи сдалась в плен. Попал в плен и император. Ответом на новость о катастрофе стало восстание в Париже. Была провозглашена республика и создано временное правительство.
Временную власть возглавил умеренный республиканец Леон Гамбетта. Он, как и большинство радикалов-оппозиционеров, был против начала войны, но после ее начала счел недопустимым поражение страны. Положение было таково, что республика почти не имела кадровых войск. Особенно недоставало офицеров: они были в плену либо в Меце. Началось создание армии, которую российский военный теоретик Генрих Леер весьма точно назвал в своих лекциях импровизированной[122]. Немцы вскоре окружили Париж. Войска республики сражались неудачно. Гамбетта покинул столицу на воздушном шаре. Он прилагал все усилия к тому, чтобы страна продолжала борьбу. Но власть перешла к сторонникам мира. К этому времени Мец капитулировал, и 170 тыс. человек сдались в плен. Это произошло 27 октября 1870 г.
Последовало новое унижение французов. В Версальском дворце была провозглашена Империя германской нации.
В начале февраля во Франции состоялись выборы Национального собрания. Они прошли на основе всеобщего избирательного права для мужчин, которое прочно уже вошло в жизнь Франции и не было отторгнуто ни в империи Наполеона III, ни в послевоенный период. Выборы состоялись на фоне почти непрерывно поступавших вестей о неудачах. Неудачными были и попытки правительства найти поддержку в Англии и России. Перед голосованием стало известно: 80-тысячная армия генерала Жустена Кленшана сложила оружие в Швейцарии, куда была с боями вытеснена. В итоге противник захватил в плен с начала конфликта почти 500 тыс. французов. От бесчинства захватчиков страдало мирное население. В незатронутых войной провинциях многим казалось, что нашествие пруссаков — результат глупой политики прежней власти. На выборах победили сторонники мира. Ими оказались не республиканцы, а монархисты и консерваторы, которых и олицетворял угодивший в плен Луи Наполеон.
Правительство национальной обороны сменилось кабинетом переговоров. Во главе его стал консервативный историк Адольф Тьер. Гамбетта пытался вразумить Национальное собрание, но был со скандалом удален и с ощущением бессилия отправился в иммиграцию. Командующий силами добровольцев герой объединения Италии Джузеппе Гарибальди также не смог внушить депутатам, что мир в таких условиях может быть только позорным. Писатель-республиканец Виктор Гюго заявил собранию: «Три недели назад вы отказались выслушать Гарибальди… Сегодня вы отказываетесь выслушать меня. Этого с меня достаточно. Я подаю в отставку. ...я вновь заявляю, что отказываюсь дольше оставаться в этом Собрании!»[123].
В такой обстановке и был заключен предварительный мирный договор 26 февраля 1871 г. Возмущенный им, а также наглым произволом новых властей Париж восстал. Народ провозгласил Коммуну и повел борьбу против правого правительства. Власти бросили на подавление революционного выступления все силы. С готовностью на помощь им пришли германские войска. В глазах Бисмарка успех Коммуны давал радикальный пример трудящимся других стран, с другой стороны, ее разгром и утверждение правого кабинета закрепляли успех Германии в войне и делали Францию слабым потенциальным противником. Умеренность коммунаров в вопросе частной собственности, их осторожное обращение с Банком Франции не помогли восстанию. Провинциальная мелкобуржуазная Франция не поняла и не приняла его. Зато ее представители, облаченные в военные мундиры, подавили Коммуну. При этом они проявили такую жестокость, с которой не шли в сравнение даже зверства пруссаков.
В глазах солдат Тьера коммунары были фанатиками, еще более радикальными, чем республиканцы, следовательно, способными натворить еще больше бед настрадавшейся стране. Коммуна представляла ультрарадикальное крыло революции, Тьер — партию реакции, являвшуюся также партией сохранения реставрационного порядка. Крупные собственники должны были по-прежнему безраздельно господствовать в стране, лишь используя мелкую сельскую и городскую группу собственников. Коммуна предлагала рабочему классу городов самоуправляться и контролировать владельцев предприятий (рабочий контроль). Однако ее критики из числа более умеренных буржуазных республиканцев не без основания замечали, что новое государственное устройство должно суметь найти опору во всей Франции. На свою беду республиканцы были отодвинуты событиями в сторону. Для Коммуны они были лишь провалившимися говорунами, для партии Тьера — помехой в виде проигравшей группировки.
Коммуна продержалась два месяца и была потоплена в крови. Версальцы ловили и расстреливали в Париже всех, у кого находили следы пороха на руках или кого считали коммунаром. К сотням тысяч убитых на войне добавились десятки тысяч убитых на войне гражданской, возникшей в результате поражений новой республики и крайнего обнищания парижских пролетариев. Даже матрасы многие из них в месяцы немецкой осады Парижа были вынуждены сдать в ломбарды. Не было работы. Нечем было платить за жилье. Но из всего этого не возник четкий план, способный опрокинуть реакционное Национальное собрание и его правительство. Произошло это под влиянием других событий.
Сторонники республики и национальной гордости проиграли выборы, проиграли войну и в роковой момент не смогли ни сдержать или направить радикалов Коммуны, ни остановить палачей Тьера. Настал мир. Германские войска удалились из страны. Эпоха реставрации продолжалась. На этой фазе Великой революции Франция пережила народное движение 1815 г., восстания 1830 и 1848 г., республиканскую революцию 1870 г. и даже коммунарское восстание Парижа 1871 г. За мир пришлось дорого заплатить: республика была обязана выплатить Германии золотом или равноценными золоту прусскими, бельгийскими, английскими или иными ценными бумагами 5 млрд франков. Причем последний платеж должен был произойти не позднее 1874 г. Год этот имел особое значение, о коем знал Бисмарк, но едва ли догадывался Тьер. Он ощущал себя победителям и был согласен оставаться президентом республики, даже терпеть это странное слово «республика» как часть названия французского государства, лишь бы все оставалось как есть.
На мировом рынке дела шли неплохо. Сказывалось строительство железных дорог в США и Германии, а это настраивало французскую буржуазию на оптимизм. Огромная сумма могла быть выплачена Германии в условиях экономического роста без больших затруднений. Экономический кризис закончился в 1869 г., и экономисты могли рассчитывать, что следующий спад случится не ранее 1877 г. Однако случился casus 1873, внепланово разразился тяжелейший мировой экономический кризис 1873—1880 гг. Это событие, а также планы Германии помогли Франции выйти, наконец, на финальную стадию революции — закончить реставрацию. Но если говорить о кризисе и последовавшей депрессии, то они создали особые условия борьбы партий, неизменно демонстрируя: монархисты не в состоянии обеспечить стране выход из кризиса и бурное экономическое развитие. Падение в тесно связанной с внешними рынками текстильной промышленности было особенно сильным. Распространение в мире протекционизма поставило перед Францией вопрос о поиске новых рынков, каковыми могли быть прежде всего колониальные территории. Для их захвата страна должна была обладать гибкой и эффективной политической системой, отвечающей задачам развития в ней капитализма и его экспансии во вне.
Успех партии реставрации (монархической партии в широком смысле) после разгрома Коммуны 1871 г. казался столь серьезным, что многим грезилось возведение на трон даже не Наполеона IV (Маленький принц), а представителя Бурбонов графа Генриха де Шамбора. В начале 1873 г. Тьера на посту президента сменил Мак-Магон. Он начал чистку государственного аппарата от явных и скрытых республиканцев. Свобода собраний была ограничена. В конце года срок полномочий маршала-президента был увеличен до семи лет. Это казалось неплохим ответом на некоторые экономические затруднения и подходило для решения вопроса о восстановлении монархии. Палата депутатов предложила корону графу Шамбору. Правым политикам казалось ясно, что смена династии пойдет на пользу стране, уставшей от второго Бонапарта и рассчитывающей на мир и деловое процветание.
Шамбор оказался на редкость неадекватным положению человеком. Он отказался принять трехцветное знамя, что даже Мак-Магон счел нелепым. В отличие от представителя Бурбонов президент понимал: страна прошла век бурных событий и не способна быть прежней. Мак-Магон не мог не сознавать, что монархия лишь прикрывает постреволюционный порядок в экономике и распределении власти между классами, а не восстанавливает старый строй. Белое знамя с лилиями было здесь неуместно, поскольку работало бы на раздражение общества.
На раздражение общества сыграло само предложение короны Шамбору. Отныне — в условиях нараставшего экономического кризиса — республиканские политики могли говорить, что деньги государства пойдут на двор совершенно ненужного народу монарха, тогда как у Франции столь велики проблемы в образовании и столь много граждан не имеют заработка. Однако это было не все. Существовала еще проблема безопасности страны. В результате популярность республиканских идей лишь возросла, тем более Гамбетта и его товарищи вели активную агитацию в провинциальной Франции. Их план состоял в том, чтобы показать консервативному обывателю, сколь полезна республика, и тем снять страх перед ней как неким анархическим порядком, где не будет уважения собственности.
Конец реставрационным надеждам положила не глупость очередного возможного претендента, а умеренная республиканская конституция. Во Франции была учреждена президентская республика с двухпалатным парламентом, а вовсе не некая радикальная однопалатная парламентская система власти как в 1792—1794 гг. На пятом году существования республики (если считать с 1870 г.) страна получила весьма умеренную конституцию. Ее не просто долго писали. В обществе шла активная борьба монархистов и республиканцев, уже разделившихся на правых и левых. Последние сохраняли верность радикальной демократической Бельвильской программе 1869 г.
Гамбетта сумел убедить мелкобуржуазную провинциальную Францию в выгодности республики. Дух ее в тот период воскрешается в литературе, изобразительном искусстве и музыке. В 1874 году выходит роман Гюго «Девяносто третий год», где речь идет о борьбе старой и новой Франции в 1793 г. В романе сложные нравственные идеалы революции и ее дух просвещения сталкиваются со слепотой, что было крайне актуальной постановкой вопроса в тот момент. «Способен ли был такой слепец принять благословенный свет?» — этот вопрос автор адресует не только мятежникам-роялистам провинции Вандея, но и французским обывателям[124]. Они сами спрашивали себя в тот момент: пассивность и далее или республика? Восемь тысяч копий книги были распроданы всего за 12 дней. Последовало новое издание.
Идея республики брала в обществе верх.
Подобно маршу Lillibullero в момент Славной революции в Англии, во Франции популярной становится своя песня — новый гимн революции, «Полк Самбры и Мааса» (Le Regiment de Sambre et Meuse). Еще в 1867 г. композитор Робер Панкет пишет музыку на патриотические стихи Поля Сезана, а в роковом 1870 г. Франсуа-Жозеф Роски аранжирует мелодию в марш, который становится новой «Марсельезой». В Третьей республике ее популярность будет столь велика, что в обязательном порядке эту песню о воинах революции из полка Самбры и Мааса будут учить в школах.
В 1880 году во Франции была проведена общая амнистия, фактически амнистия коммунаров. Это случилось под давлением народного движения в столице, видевшего героев в тех, кого реакция именовала преступниками. Республиканцы почувствовали необходимость опереться на эту тенденцию. Один из лидеров французских коммунистов XX в. Жак Дюкло так описывал процесс: «Когда Гамбетта узнал, что бывший член Коммуны Тренке избран муниципальным советником от квартала Пер-Лашез, в то время как кандидат, которого поддерживал Гамбетта, потерпел поражение, он убедился в необходимости что-то предпринять. ...Реакционеры и клерикалы не сложили оружия и продолжали кампанию злобной клеветы на побежденную Коммуну, которая так сильно напугала их когда-то. Но республиканцы, которые тоже были напуганы ею, начинали осознавать, что Коммуна спасла республику. ...Героическая борьба Парижской Коммуны сделала невозможной реставрацию монархии»[125]. Амнистия коммунаров показала, что страна стала не только формальной, но и фактической республикой, где невозможно игнорировать столь важный для нации вопрос.
Еще до амнистии Гамбетта попал под потоки критики слева за недостатки нового основного закона. Однако он был принят и реставрационным надеждам монархистов был положен конец. Тридцатого января 1879 г. Мак-Магон сложил с себя полномочия. Вместе с ним в прошлое ушла реставрация. Амнистия завершила процесс славной революции, в которой Парижская коммуна сыграла немаловажную роль, показав, что реставрационный порядок обречен все более опираться на насилие, тогда как неприятие его будет только возрастать. За годы реставрации городское население Франции увеличилось более чем на 2 млн человек, и городское население сказало свое слово. Этим словом была «республика».
Ни выросший при реставрации рабочий класс, ни мелкобуржуазные радикалы не были удовлетворены такой республикой, что дала конституция. Однако они получили возможность влиять на политический процесс и бороться за расширение прав и свобод. Как и в Англии, этим революция завершилась, т.е. была произведена Славная революцию, или реставрирующая революция. Частями ее было восстание в Париже 1870 г. — ответ на сообщение о капитуляции армии императора под Седаном, знаменитая Парижская коммуна 1871 г. и ее подавление нашедшими опору в остальной Франции силами реакции. Была иммиграция вождей республиканцев, не веривших в восстание столичного рабочего класса, их возвращение и работа по консолидации сил способных остановить реакцию. Уже при республике они поведут решительную атаку на позиции клерикалов в системе образования и выбьют их с них. Университеты станут не бюрократически управляемыми высшими учебными заведениями, а самоуправляемыми универсальными научно-образовательными центрами. Однако для всего этого нужно было закончить реставрацию. И она была закончена при участии масс (как и в Англии) и под их нажимом. Республика, которую приняло и добилось общество, дала народу возможность участвовать в управлении государством.
В 1877 году правительство Мак-Магона вновь оказало давление на выборы, но республиканцы получили большинство. Возможно, в этот момент монархисты осознали: конституция 1875 г. не является временной мерой, формальностью для обеспечения общего порядка, а становится окончательной заменой практики неотложных дел без конституции в стиле Тьера и надежд на возрождение монархического правления.
С точки зрения класса буржуазии умеренная республика и умеренные республиканцы как ее контролеры была лучше нестабильной монархической системы, время которой навсегда прошло. Республика обуздывала массы, определяла границы возможных действий и реформ, а также давала возможность более гибко управлять государством. Однако был еще германский фактор. Он определял принципиально важную внешнюю границу эпохи реставрации и диктовал необходимость окончания этого этапа Великой революции именно в 1870-е гг.
Когда для Бисмарка настало время писать воспоминания, он сожалел, что в 1873—1874 гг. Германия не смогла устроить повторный разгром Франции. В военном отношении в империи германской нации все было готово. У французов же ничего не было толком подготовлено. Новые казнозарядные полевые пушки начали поступать в войска лишь в 1875 г. Правое монархистское правительство страны едва ли было способно организовать оборону хотя бы на уровне временной республиканской власти 1870 г. Оно противостояло широким слоям общества, контролировать которые могло лишь в условиях мира. Если Германия лишала Францию мира, то неизбежно должен был последовать политический кризис, причем радикальная республиканская программа (тесно связанная с обороной и вполне отражавшая идею национальной гордости) могла получить поддержку уже не только в Париже и некоторых областях страны, а повсеместно. Повторная же война была способна привести к более глубоким социальным преобразованиям, к пересмотру прав и изъятию состояний крупных собственников. Коммуна здесь не могла быть забыта.
В 1874—1875 годах Франции удалось избежать позора и унижения только из-за позиции Великобритании и России. Вместе с этим страна избегла потери места среди государств глобального центра капитализма. Случись повторный и притом более серьезный, чем в 1870—1871 гг., разгром, Франция могла стать зависимой от Германии или лишилась бы энергии для колониальных захватов, необходимых с точки зрения преодоления кризиса в экономике и общего развития. Дело могло дойти до революции, но в любом случае большая кровопролитная война не была полезна для национального развития. Между тем война была возможна, а некомпетентность и неэффективность монархистов, с точки зрения обороны, была очевидна. Они показали ее в недавней войне и являлись виновниками поражении.
Внешнее давление — угроза новой страшной и неудачной войны — подтолкнуло провинциальную Францию к пересмотру своих воззрений. Реставрационные игры нужно было пресечь хотя бы для того, что бы быть способными к борьбе на большой карте. Все это не могло не сделать более внимательными слушателей республиканских ораторов, а капитал побудить к поиску опоры в новой политической организации и отстаивающих ее силах.
Войны не случилось, но республиканцы стали получать поддержку. Они побеждали на выборах, как бы исполнительная власть не препятствовала этому. А победа на выборах в мягкой форме выражала глубокое изменение общественных настроений. Республика стала необходимой, республика стала желанной, республика дала механизм борьбы различных сил общества, но первые, кого она уничтожила, были монархисты. К 1880 году быть монархистом стало невыгодно, и когда в 1879 г. газеты сообщили о смерти на англо-зулусской войне принца Наполеона, это воспринималось обществом без особого огорчения. Францию больше интересовали выборы президента, осуществляемые депутатами. Победу на них с большим отрывом одержал республиканец Жюль Греви, а Мак-Магона граждане проводили без сожаления как старый призрак никому не нужных монархий.
Так завершилась французская реставрация и началось упрочение республики.
Глава 6. Механика славных революций, выводы для России
Славная революция по-французски растянулась почти на десять лет. Она имела ряд драматических эпизодов, среди которых особое место занимают франко-прусская война с провозглашением республики и Парижская коммуна. Партия сохранения реставрации сумела преодолеть эти преграды, но оказалась бессильна перед лицом угрозы нового разгрома и тяжелейшим экономическим кризисом. Ее представители тешили себя надеждой, что король и флаг с лилиями покажут Францию рядовой европейской державой с почтением к старому порядку и тем смягчат отношение к ней. Однако развитие страны требовало иного. Нельзя было ограничиться успокоением Бисмарка, подобно тому, как в 1830 г. сохранением трона после восстания в Париже Франция успокаивала реакционных европейских монархов.
Внешний фактор и экономическая необходимость перемен выразились в позиции большинства граждан. Именно в результате этого, не в форме одного народного восстания или военного переворота, а через последовательную борьбу масс против реакции Франция завершила реставрацию. Роль масс здесь оказалась решающей, пусть она и не была выражена в одном порыве, а раскрылась в упорной борьбе республиканцев и монархистов.
В Великобритании 1680-х гг. внешний фактор также сыграл важную роль, в том числе оказав влияние на широкие слои общества. Принц Вильгельм, прибывший с войсками в Англию, им не являлся. Фактор этот олицетворял король Франции Людовик XIV. Протестантская буржуазная Англия должна была пресечь его амбиции (флот «короля-солнца» был тогда намного сильнее английского). Существовала угроза разгрома Нидерландов, а после установление французского господства на всех торговых путях и важнейших заокеанских рынках. Французы только ждали момент, когда представитель их королевского дома унаследует испанский трон, так как своих наследников там не было. Это означало создание не имеющей прецедента по силе католической мировой империи. Король-католик Яков II унаследовал от Кромвеля и своего брата Веселого короля Карла II отличную армию и флот. Яков был другом французов, а следовательно, являлся лишним, инородным элементом в системе власти, сам не понимая того. Ситуация была подобна той, что имела бы место, будь президентом России в разгар обострения отношения с ЕС и США политик типа Алексея Навального, сторонник уступок врагу и отказа от протекционизма. Его свержение было бы делом чести для огромного количества людей, включая массу военных, полицейских и чиновников. Все это при условии того, что реставрационная эпоха прежде выполнила свою работу: породила структуры и дала обществу отдохнуть от великих свершений прошлого.
Все это показывает, что реставрации заканчиваются не только из-за внутренних условий. Внешнеполитическая ситуация играет едва ли не решающую роль, выступая катализатором процесса. При ее помощи становится очевидной необходимость срочно отказаться от культурных и политических мероприятий, якобы должных завершить обратное историческое движение и преодолеть наследие «случайной» революции. Общество меняет символы: возвращается на их уровне в героическую эпоху.
В обществе падает интерес к авантюрным литературным персонажам, действующим в собственных интересах и лишь лавирующим в потоке исторических событий. Становятся более востребованные герои принципа, общественного интереса, критики, но не циники. По этой причине Франция периода становления Третьей республики с упоением принимала творчество Гюго. Грандиозные похороны этого писателя в 1885 г. стали демонстрацией всенародного одобрения республики и разделение ее идеалов, которым Гюго был верен. Горе и честь маленького человека, его природное право быть свободным, не унижаться даже в самых трудных ситуациях — все это выражало республиканские идеалы Великой французской революции. Какие бы недостатки не имел прозаический стиль Гюго, дух его произведений был велик. Французское общество нуждалось в этих уроках, поскольку исторически дозрело до них, так как совершало славную революцию своей национальной истории.
Вместе с окончанием реставрации выясняется, куда же, в самом деле, должна была привести общество революция. Было ли это аскетическое протестантское общество свободного труда в рамках союзных общин без лендлордов и присваивающего себе право быть представителем бога правителя, не желающего слушать общины? Была ли это свободная республика мелких собственников, трудящихся в тени великих конституционных свобод? Быть может, социализм в отдельной стране с культурно и политически развитым рабочим должен стать итогом славной революции в России? По всей видимости, радикальная постановка задач, прорыв вперед так далеко, как еще даже невозможно уйти, является признаком великих революций эпохи капитализма. В дальнейшем многое намеченное радикальными революционерами становится возможным. Однако выходящее из эпохи реставрации общество решает более умеренные задачи в весьма специфических условиях. Оно в массе не разделяет максималистских мечтаний великого революционного момента, но оно также не грезит дореволюционным прошлым. При этом трудящиеся классы вынуждены стать политически более активными.
Что же получилось с радикальными надеждами 1917 г.? Спустя 100 лет было видно: социализм как новый общественно-экономический строй отложен до момента зрелости всемирных условий, что требует в случае России промышленного развития, а значит, сопротивления внешним противникам. Их нажим в 2017—2018 гг. сделался более сильным, а глобальный экономический кризис (выразившийся на время менее ярко из-за выросшей до 85 дол. за баррель цены на нефть) продолжал требовать отказа от неолиберальной политики. Положение на рынке труда оставалось сложным, 9,9% россиян назвали себя безработными в опросе Сбербанка, а еще 11,1% — занятыми лишь частично[126]. В такой обстановке кабинет Дмитрия Медведева считал возможным повысить пенсионный возраст, но при всем желании либеральные экономисты во власти не могли закрыть программу материнского капитала. Она даже была расширена и продлена до 2021 г. Таково было давление низких продаж, выражавшее возросшую зависимость капитала от внутреннего рынка. С другой стороны, реализация плана полной коммерциализации медицины обвалила бы продажи лекарств и не привела бы к частым обращениям к врачам. Следовательно, по этому пункту возврат в дореволюционную Россию также оказывается невыгодным. Однако реставрационная эпоха не могла быть закончена в результате нескольких действий, пусть даже подкрепленных усилением промышленного и торгового протекционизма. Перечисленные признаки лишь частично выражали исчерпания реставрационного процесса и необходимости в обратном движении к революционным принципам, которое требовало особых событий.
Россия подошла к пределу экономической реставрации. Высшая бюрократия сумела это оценить. Она стала проводником изменений, наблюдая, как наличие более развитых демократических механизмов в Бразилии и Южной Африке облегчило для США задачу обезвреживания этих потенциально опасных центров капитализма. С другой стороны, масса российских граждан была недовольна ухудшением своего материального положения. Как выразился российский политолог Сергей Рунько, представители средних слоев мечтали о том, чтобы вернуться в 2007 г. Тогда они больше зарабатывали в долларах и могли дешевле отдыхать на турецких курортах. Однако прозападная либеральная оппозиция не смогла использовать эти настроения для захвата власти в 2017—2018 гг. Причиной тому было недоверие широких масс прозападным политикам. Основано оно было на горьких уроках первой фазы реставрации. При этом наблюдалось снижение симпатий к президенту. В ходе выборов президента общественная повестка дня сместилась влево. Массы показали, что желают более развитой социальной политики. Это принудило Путина вести избирательную кампанию с учетом этого факта. Более того, было санкционировано выдвижение умеренно-левого кандидата — бизнесмена Павла Грудинина. Произошло это после того, как власти убедились: Путин не сможет собрать реальную поддержку избирателей, как в 2012 г., на одной лишь полемике с либеральными кандидатами. Попытка сместить предвыборную повестку вправо осенью 2017 г. провалилась. Правящие круги дали общественным настроениям выход.
Победив на левом поле, а не как центрист, Путин вынужден был столкнуться со всеми последствиями изменения настроений в стране. Общество устало от неолиберализма и не желало молча пропускать инициативы министров, о которых президент якобы ничего не знает. Не работали пропагандистские отсылки к православию, «поруганной династии» или необходимости десоветизации и десталинизации. Массы желали слышать о советской эпохе только хорошее. Стремление гордиться ее достижениями, возродившись в 2014 г., только усилилось под влиянием американских санкций. Если в США рассчитывали этим помочь своим сторонникам победить во власти, то эффект получился обратным. С точки зрения процесса российской национальной истории, запущенного в 1917 г., это влекло за собой трансформацию реставрационной системы. Она оказалась в условиях внешнего конфликта и экономической потребности в другом курсе. Это влекло за собой частичное преодоление реставрационной политики, даже ширящееся ее преодоление, но не окончание самой эпохи реставрации, так как компромиссная для классов политическая система еще не существовала. «Верхи» могли учитывать или игнорировать запросы общества, но оформленной в реальную республику с открытой борьбой партий системы в России не существовало. Подобным было и положение в Китае, где политических свобод имелось еще меньше.
Российское общество в 2016—2019 гг. демонстрировало признаки возможного выхода из частной жизни на простор общественной жизни. Власти реагировали на сигналы. В массах же еще только пробуждалось чувство достоинства, которое продолжит крепнуть в форме национальной гордости по мере развития национального капитализма, что обеспечит в дальнейшем полное политическое завершение реставрации — славную революцию. До этого момента, видимо, бюрократия выполнит в значительной мере работу по возвращению капиталов в страну (включая перерегистрацию компаний в России), привлечет и переселит множество рабочих из других государств. Последним граждане едва ли будут массово удовлетворены, так как станут не без основания оценивать этот процесс с позиции работников, сталкивающихся с ростом конкуренции на рынке труда. Континентальный экономический и политический блок в Евразии, вероятно, также будет выстроен «верхами» без активного участия и понимания большей части общества. Небольшим может оказаться и влияние широких масс на переход русского нового меркантилизма к приоритетной ориентации на внутренний рынок, тогда как ориентация на внешний рынок явно превалировала с момента второй волны глобального кризиса.
Исторические условия к концу второго десятилетия XXI в. в России были таковы, что изменения могли происходить сверху и лишь под нажимом «низов». Это «консервировало» реставрацию, словно бы откладывая политическое ее завершение. На деле массы не имели ни достаточной зрелости, ни понимания границ возможного. Максималистская левая агитация внушала одной их небольшой части возможность восстановления социализма, одновременно пугая другую — большую часть хотя бы своим отрицанием рынка. Трудящиеся этой группы ощущали, что замена экономического принуждения к труду может произойти в экономике современного типа лишь внеэкономическим принуждением. Потому принятие СССР на культурном и патриотическом уровне не означало для широких слоев общества принятие его хозяйственных практик. С другой стороны, либеральная прозападная оппозиция апеллировала к мертвой идее «свободного рынка». Массы отторгли также грезы консерваторов белогвардейского толка как не имеющую отношения к реальной России архаику.
Если русское общество и не дозрело до завершения реставрационной эпохи вполне, то оно дозревало. Этот процесс должен был на протяжении 2020—2045 гг. подгоняться экономическим развитием.
Завершение реставрационной эпохи на экономическом уровне должно выразиться в соединении широкой социальной политики государства с усилением его регулирующей роли, таможенным и иным протекционизмом, а также концентрацией ресурсов (включая важнейшие производства) в руках правительства[127]. Для проведения такого курса необходимо полное удаление неолиберальной бюрократии от рычагов управления. Процесс этот займет немало времени и будет, вероятно, сопряжен с острой борьбой еще только формирующихся в России партий новой эпохи. Славная революция как его кульминация может отложиться до окончания повышательной волны, если бюрократия проявит гибкость и дальновидность, а может произойти гораздо раньше. И чем более подготовленной она окажется, тем большим будет переворот в политической системе. Он не уничтожит капитализма, но закрепит важнейшие изменения, вызванные Великой революцией. Правда, для этого общество должно стать более зрелым во взглядах и солидарным, политически грамотным и рациональным, а формирование нации должно приблизиться к завершению. По всей видимости, предпосылки эти будут созданы в процессе бурного хозяйственного развития.
Учитывая, что революция в России в момент кульминации и на бонапартистском этапе зашла дальше более ранних модернизационных революций, с полным основанием можно поставить вопрос: не будет ли ее славная революция столь же радикальной? Сама эта революция должна иметь место после провозглашения многими левыми начала заката капитализма, будто бы выразившегося за XX в. во множестве этапов. Легенда эта дает опору надеждам на скорое возвращение «социализма», сколь бы буржуазными ни были запросы рабочего класса и сколь бы ни малы были еще предпосылки для преодоления труда. Обоснована ли такая надежда? Будет ли конец реставрации в России вторичной революцией такого вида, что воплотит многие ожидания большевиков? Ответ на эти вопросы во многом дает анализ реставрационных эпох, поскольку именно в них предстает общество и структуры экономики в том виде, что во многом сохраняется после Славной революции.
Все это касается и Китая, гораздо лучше использовавшего возможности реставрации в рамках собственной великой революции. Но само китайское общество являлось менее развитым, чем общество в СССР. Оно больше подходило для решения задач, которые стояли перед глобальным капитализмом. Россия же и другие постсоветские страны оказались в одном ряду с западными экономиками, где капитал счел сохранение всей ранее созданной индустрии политически опасным и менее выгодным экономически, чем поиск внешних вложений. Китай принимал капиталы. Россия их отдавала через офшоры. При этом страна оказалась в компании старых капиталистических держав и по другому признаку — склонности к неолиберальным реформам. Китай медленно (даже очень медленно) выстраивал социальную систему, власти России ее подтачивали и разрушали. Правящие круги не смущала культурная деградация общества, тем более что она во многом повторяла процессы в Западной Европе и Северной Америке.
Великую китайскую революцию нельзя считать завершенной, пока реставрация в этой стране не будет закончена. Здесь события, возможно, будут развиваться не только как в России, но и в историческом единстве для обоих государств. Общим является конфликт с США, что диктует объединение усилий. Это не снимает противоречий: восстановление российской индустрии нуждается в ограничении ввоза китайской продукции, что может вести к росту взаимной торговли, так как будет меняться модель обмена, сам же он будет все более расширяться. Такой сценарий не отменяет вопроса о балансе классовых сил в Китае и России после реставрации. Какие группы буржуазии славная революция уничтожит? Какой договор неформально заключат различные группы буржуазии и рабочего класса? Как он может быть политически оформлен и даст ли это основу для объединения евразийских государств в новое государство? Все это невозможно предугадать, поскольку логика великих революций реализуется всякий раз в различных условиях и на разном этапе мирового капиталистического развития. Не только географические, но и социально-экономические условия каждый раз оказываются отличными от условий более ранней великой революции.
Реставрация в Англии восстановила союз городской и сельской буржуазии с классом знатных землевладельцев, который прошел экономическую перековку, — опирался на новые отношения, рынок и частную, а не феодальную собственность. Он был младшим партнером в блоке с капиталом, при том что сделка была перезаключена на условиях последнего. В случае Франции в эру реставрации имела место экономика наемного труда при господстве банков и акционерных компаний. В обоих случаях в эпоху реставрации довершалось оформление экономических структур, которым суждено было перейти в последующую фазу процесса. Она не являлась только фазой отката революции, а была необходима с точки зрения логики национального капиталистического развития.
Великая французская революция запретила и уничтожила акционерные компании как преступные, несправедливые и привилегированные организации. Реставрация восстановила их, дала им возможность развиться, прийти в транспорт и индустрию. На следующем этапе они господствовали в экономике. Но все это происходило в условиях новой политической организации общества.
В России полное преодоление реставрации, завершение ее на политическом уровне, вероятно, уберет от власти связанную с неолиберальной эпохой группировку. В процессе она может лишиться немалой доли имущества. В этом смысле славная революция по-русски может стать радикальней предшественниц в Англии и Франции, особенно если эти богатства будут национализированы и станут основой расширения экономической политики государства. Национализации через превращение акционерных компаний в государственные предприятия может подлежать вся сырьевая сфера экономики. Управление ресурсами для развития своего рынка и направление прибыли на инвестиционные и социальные программы может стать кране необходимым, а промежуточные формы этого (лишь с долей государства и для него) будут уже недостаточными — перестанут соответствовать потребностям общества и ровно его пониманию. Подобное развитие событий вновь подтвердит буржуазный характер революции в России в том смысле, что уничтожение класса буржуазии должно было помочь модернизации страны, ведущей к восстановлению частной собственности и буржуазии. Призрак коммунизма лишь на время показался материализованным в советском обществе.
Пока славная революция в России не произошла, вопрос о социализме остается открытым на практическом уровне. Размышляя об этом, екатеринбургский философ Андрей Коряковцев заметил, что проблема имеет решение, только если отделить формы общественного сознания от форм общественной практики, мыслимое от практического, говоря упрощенно. В результате окажется, что советское общество оставалось рыночным, представляя специфическую модель управляемого рынка, а так называемая реставрация капитализма была лишь попыткой такой реставрации, результатом которой стала другая модель управляемого рынка. То есть капитализм никуда не исчезал из недр общества, где он скрывался в средствах производства, отношениях между работодателем и наемным работником, а также в неудовлетворенных бытовых потребностях людей.
В «Нищете философии» (1847) Маркс указывал, что мельница создала феодализм, а паровая машина — капитализм. Он писал: «Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом»[128]. Последнее полностью отразит реальность, если уточнить: промышленный капитализм, родившийся в 1770-е гг. в ходе промышленной революции в Англии. По этой же логике границей капитализма является не рационализация народных масс, важная для начала модернизационных революций, а развитие средств производства до уровня возможности уничтожения труда. По этой логике борьба за социальную республику и влияние в ней прогрессивных сил не является отвлечением трудящихся от работы по слому капитализма и восстановлению социализма (социалистическая революция в понимании немалой доли левых), ибо все обстоит ровно наоборот. Великая русская революция не может быть повторена ни в результате двукратного, ни в результате троекратного прочтения работ Ленина и даже заучивания абзацев из советского учебника «Исторический материализм». Русская революция, как и революция китайская, может быть лишь продолжена, что означает движение в направлении социализма. Ибо только социальная — не олигархическая и притом фактическая республика позволит в условиях наступающей автоматизации в экономике повести наступление на труд как явление, порожденное экономической необходимостью. Это даст возрастающей группе населения возможность трудиться творчески, развиваться и вести развивающую общество и их самих деятельность, не опасаясь остаться без средств на жизнь. В результате материальное развитие дополнится развитием самого человека, что и позволит далее, при наличии материальных условий, всему обществу шагнуть в новое общество.
Какие бы жуткие катастрофические формы ни приняла реставрация в России, она была исторически необходима. Ее закономерность подтверждена сходством логики великих революций. Сходство это должно сохраняться и в окончании реставрационного периода. Этот процесс можно назвать славной революцией, реставрирующей или вторичной революцией. При этом последний термин несет в себе риск чрезмерной оценки революции. Она же вовсе не повторяет основную революцию. Она также не устанавливает политической системы или экономического порядка, видевшегося наилучшим в момент революции. Нравственные идеалы революции иначе воспринимаются в момент славной революции. Иным является общество. Выходя из реставрации, оно «развращено индивидуализмом» и в ходе славной революции во многом заново учится солидарности и политической последовательности.
Славная революция, это не восстановительный акт в чистом виде. Она создает на новой, более прочной, чем в момент революционной ломки, социально-экономической базе систему власти и законов, общественных структур, соответствующих задачам революции в целом. Славная революция — революция политическая, тогда как преодоление реставрации процесс многосторонний, подготовляющий ее как свое завершение.
В случае славных революций обратное движение к некоторым поднятым на революционные знамена принципам и формам происходит не автоматически. Должны соединиться страх «верхов» — имущих классов, возникших благодаря революции или изменившихся под ее влиянием (некоторые крупные землевладельцы), перед комплексом угроз, включая внешнюю, и готовность широких масс пресечь явно не выгодные им планы сторонников сохранения реставрации. Когда это происходит, спящее общество сбрасывает рутину повседневности и приходит в движение. В результате «низы» завоевывают долговременный политический компромисс с правящим классом, дающий им возможность отстаивать свои интересы по конституционным правилам. Затем они постепенно расширяют свои права и возможности. Правящий класс ощущает потребность в этом компромиссе, поскольку благодаря ему получает возможность эффективно действовать в новых мировых исторических условиях. В Англии то были победоносная война с Францией и экономическое подчинение Нидерландов, во Франции — энергичные колониальные захваты Третьей республики в 1880—1890-е гг. В России этим результатом может оказаться евразийская экспансия капитала при одновременном соединении стран в единый рынок.
Политическое завершение реставрации, предстоящее России, не безболезненный процесс. Его форма может быть относительно мирной. Но едва ли процесс развернется исключительно как реформа. Таких примеров история не знает. Роль масс является решающей в революции. Их пассивность и лишь временами нарушаемая социальная спячка в эпоху реставрации создает обманчивое впечатление, тогда как в момент славной революции они вновь приходят в движение. Их активность возрастает и оказывается повышенной после политической революции. Но активность эта находится в русле новой конституции. Славная революция есть политическая доводка нации и государства, тогда как социальный переворот происходит ранее, экономическая основа общества окончательно оформляется реставрацией. К моменту этой доводки должны быть уничтожены остатки феодализма и феодальный класс, но необязательно исчезают реакционные надежды.
Ликвидации, в ходе славных революций, подлежат лишь те силы, которые прямо препятствуют созданию республиканской в широком смысле политической системы. Само понятие «республика», согласно Полибию, соединяет монархию и демократию. Потому конституционная монархия и буржуазная республика близки. Безжалостно, с исключением всякого компромисса в процессе славной революции удаляются лишь силы, прямо стоящие за обратное движение общества, — за восстановление старого порядка. Угроза для общества с их стороны оказывается непереносимой в условиях, когда необходимо сделать обратное — ответить на вызовы экономического кризиса и внешний конфликт. При этом опыт Франции показывает: радикальная реакция может устраняться восстанием, но это не имеет прямым следствием завершение реставрации, поскольку она как процесс еще не выполнила своей работы. Восстания, таким образом, играют корректирующую роль.
Владимир Ленин отмечал, что для революции мало того, чтобы «низы» не хотели жить, как ранее, терпя особенные материальные бедствия. Требуется еще, «чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде»[129]. В этом состоит революционная ситуация, которая переходит в революцию, когда возрастает активность масс. Побуждает же их «к самостоятельному историческому выступлению» ситуация кризиса и имущие классы[130]. Такая характеристика условий революции соответствует началу каждой из великих революций в истории капитализма. Однако в ходе славной революции нет класса, который бы подлежал ликвидации. Есть лишь наиболее реакционная группировка капиталистов, устранить которую (как минимум от власти) стремятся как эксплуатируемые классы, так и многочисленные группы буржуазии. В случае Франции 1870-х гг. не было даже риска обратного движения общества к феодализму, вопрос стоит лишь в продолжение реставрационного режима с теми или иным символическим оформлением.
Готовность имущих классов к компромиссу с трудящимися является необходимым условием успеха славной революции. К этому компромиссу они должны быть принуждены, что выражается в не раз упомянутой внешней угрозе и движении масс. Возникновение и развитие народного движения, повышение активности «низов» является тем фактором, без которого окончание реставрации как периода великой революции не может произойти. Сама эта активность происходит из разворота трудящихся классов от своей повседневной жизни к проблемам, стоящим перед нацией при явной неспособности «верхов» решить новые задачи. Их способность — гарантия продолжения реставрационной эпохи. Но в обратном случае произвол властей, роскошный образ жизни богатой буржуазии, несправедливость налоговой системы, ограниченность гражданских прав и свобод, фиктивность выборов, бедность и безработица — все начинает обращать на себя внимание людей. Они вдруг замечают множество пороков общества, но главное, они ощущают их нестерпимость. Все это происходит в результате падения уровня жизни и повышения сложности решения людьми своих повседневных задач. Пропадает вера в якобы или прежде реально обеспеченные материальные возможности. Общество дозревает до перемен.
Так политика становится сначала повседневным интересом, а затем повседневным делам миллионов людей, ранее выглядевших в глазах элиты удовлетворенными. Вместе с этим становится ясно: система реставрации ничего не в состоянии уже дать и «верхам» общества, но, напротив, несет для них разносторонние угрозы. Одной из них является беспомощность реставрационной элиты в проведении новой экономической политики, что могла бы обеспечить расширение рынка и очередное повышение богатства буржуазии. Более того, капитал несет потери из-за неуклюжести и недальновидности реставрационной администрации. Соединяется недовольство разных групп буржуазии, крестьянства (если оно еще существует) и рабочего класса. При этом капиталисты опасаются неуправляемого развития событий в силу обособленного от них стихийного выступления масс.
В 2014—2018 годах немалое влияние на российскую политику оказал страх правящих кругов перед возможностью «майдана», государственного переворота в интересах внешних сил с использованием накопленного в низах общества недовольства. Он привел к лавированию национальной реставрационной администрации, к внешнеполитическим демонстрациям и некоторым социальным уступкам с ее стороны, повлиял на изменение экономической линии. Массы сами отшатнулись от неолиберальной оппозиции. Они почувствовали в ней враждебную своим интересам силу. Политического завершения реставрации быть не могло, но характерное для второй фазы реставрации вызревание патриотизма было налицо. Далее национальное чувство должно сыграть еще большую роль, поскольку вопрос о славной революции есть вопрос о защите и обеспечении национального развития, не отменяющего классовых противоречий и классовой борьбы внутри государства.
Нежелание масс «жить по-старому» в условиях начала и конца великой революции выглядит по-разному. В первый момент это отрицание старого порядка — феодальных отношений и структур, а также самой аристократии. Это отрицание старого класса включает право на физическое существование многих его представителей. Нежелание прежней жизни в обществе является глубоким, затрагивающим экономические связи и законы. Оно состоит в отрицании всего старого общественного порядка. В момент приближения конца эпохи реставрации нежелание «жить по-старому» может иметь характер отрицания угрозы возврата к реальности, существовавшей до начала великой революции и даже еще раньше. Так было в Англии конца XVII в. Здесь страх возвращения к прошлому дал дорогу стремлению масс и большей части господствующего класса завершить реставрационную эпоху.
В условиях большей зрелости капитализма (ставшего промышленным) нежелание старой жизни выглядит иначе. Оно состоит в стремлении покончить с реставрацией как порядком вещей, который мешает развитию. Возврат к феодальному порядку невозможен, и это понимает партия реставрация. Для нее главным становится законсервировать свое господство, положение и сознание «низов», используя даже символы бонапартистского этапа великой революции. Народная оппозиция реставрационному режиму акцентирует внимание на архаичности, антидемократизме и неэффективности существующего порядка, если не считать за эффективность обогащение правящей группировки и близких к ней компаний. Но для реставрационного периода характерен не только консерватизм «верхов», но и страх «низов» перед новой революцией. Даже если экономические бедствия подталкивают их к восстанию (Франция, 1848), это не гарантирует окончания реставрации, поскольку буржуазия, решив свои задачи, объединяется для подавления радикального движения и останавливает революцию. Именно таким оказался результат июньского восстания рабочих Парижа в 1848 г. под лозунгом социальной республики. Оно произошло после первого восстания и отмены монархии, но его результатом было не развитие революционного процесса, а его свертывание. Правые республиканцы нашли опору в армии и имущих слоях общества, подавили выступление. За этим последовало избрание президентом Луи Наполеона и его 18 брюмера.
Для России реставрационная эпоха открыто началась в 1991 г. Подготовилась же она всем правлением Горбачева. До 2014—2016 годов реставрация оставалась на ранней стадии и никак не конфликтовала с «цивилизованным миром». В этот период наблюдалось отрицание революции и всего последовавшего за ней героического периода национальной истории, хотя приход к власти Путина и такие его меры, как возврат мелодии советского гимна и весьма скромного по началу культу победы в Великой Отечественной войне, а также пропаганда до крайности невнятного, абстрактного и умеренного патриотизма роднит эту эпоху со временем правления во Франции Луи-Филиппа (1830—1848). Но за этим наступила более интересная фаза реставрации. Она символически похожа на правление Наполеона III. Тогда Франция соревновалась с Англией в военно-морской мощи, отражала с ней вместе «угрозу русской реакции» в Восточной войне, играла на большой карте в великую державу и была полна патриотизма, еще крайне обывательского, отчужденного от истории патриотизма читателей газет и журналов, пассивных наблюдателей, занятых своими частными делами, но все более склонных гордиться своей страной, ее победами, но не ее революцией. Эта эпоха охватила более 20 лет. Она была связана с преодолением кризиса 1847—1850 гг., процветанием промышленности и торговли в силу правления, отражавшего интересы не одних финансовых кругов. Но было и исчерпание возможностей развития, и осыпание дешевой позолоты с фасада государственного здания. За всем этим последовали военные неудачи и крах Второй империи. Возникли новые угрозы. Встали новые задачи. Начался новый большой кризис мировой экономики. Только после этого широкие массы потребовали закончить игру.
Реставрация в Англии продолжалась с 1660 по 1688 г. Эта эпоха охватила 28 лет. В американской революции ее можно определить с 1815 по 1861 г. Она началась с заключения мира США и Англии после войны 1812—1815 гг., когда рабовладельческий Юг смог получать товары с британских фабрик и поставлять на них хлопок, и закончилась с Гражданской войной 1861—1865 гг. Тогда была установлена американская конституция и пробила себе дорогу вполне протекционистская политика. Американская реставрация носила условный и в основном экономический характер; «бонапарт» революции и президент США Джордж Вашингтон отмел предложение провозгласить себя императором, политический процесс остался в республиканском русле — для окончания периода реставрации монархию свергать не потребовалось.
Французская реставрация была несравнимо яснее американской. С 1815 года она продержалась до 1875 г., когда депутатами была принята республиканская конституция. Шестьдесят лет продолжалась реставрация. Однако 27 последних лет представляли собой эпоху поздней реставрации, уже подготовлявшей славную революцию. Сколько может продлиться русская реставрация? Вторая волна кризиса, гражданская война на Украине, конфликт с США и ЕС вывели ее в зрелое состояние, сходное с началом эпохи правления Наполеона III. Но задача нового времени является более сложной: нация, которая сможет закончить эпоху и установить реальное республиканское правление, должна будет еще выплавиться в котле нового экономического роста. Так, 2014—2016 гг. давали обществу шанс выступить с программой окончания реставрации, но «верхи» оказались способны изменить направленность решений в экономике, а «низы» не отказали им в доверии. Однако «низы» эти не удовлетворены своим положением. В 2018—2019 годы они не увидели перспективы роста своего благосостояния. С другой стороны, они «разбавлены» миллионами иностранных рабочих, мечтающих только о легализации и устройстве своих семей в «благополучной России». Всем этим создаются непростые условия, означающие непростую борьбу за преодоление реставрации.
Поделиться книгой: