Капитализм кризисов и революций: как сменяются формационные эпохи, рождаются длинные волны, умирают реставрации и наступает неомеркантилизм

Ортодоксальный (советский) марксизм сохранил приверженность точке зрения, что капитализм выработал свой ресурс. После разгрома сторонников перманентной революции было принято считать: в 1917 г. произошла первая социалистическая революция. Она, как полагают сторонники этого взгляда, создала условия для развития новой системы общественных отношений — новой социально экономической формации. Однако дальнейшие события привели к саморазрушению «социалистической системы». Мировой революции, как ее понимали троцкисты, тоже не последовало. В СССР и других странах «реального социализма» рабочий класс поддержал реставрацию широких рыночных отношений и явно не достаточно препятствовал возврату частной собственности на средство производства, несмотря на утрату многочисленных социальных завоеваний. События эти трактовались как восстановление капитализма.

Коммунистические партии рассыпались. В России партийно-хозяйственная номенклатура превратилась в класс новых собственников. Она создала транснациональные корпорации, банки, торговые сети и крупные товарные производства в сельском хозяйстве. Еще более успешной для инициаторов оказалась реставрация в Китае. Высокотехнологичное производство и наука не были здесь принесены в жертву ради успешной сырьевой торговли на мировом рынке как в ряде стран бывшего СССР.

С точки зрения ортодоксальных коммунистов, все это является лишь временной неудачей социализма. Она была вызвана предательством вождей (подкупленных или иначе соблазненных капиталом), отсутствием демократии, а также непродуманными действиями руководства СССР. В числе ошибок принято называть чрезмерные инвестиции в военное производство и недостаток потребительских товаров, международные авантюры (война в Афганистане), излишнюю расслабленность спецслужб и т.п. Более интересно звучит версия, что перестройка и все последующее стало результатом неудачной попытки части советского руководства мягко встроиться в западный мир (как минимум европейский) и в процессе реставрировать рынок, чему помогал КГБ во главе с Юрием Андроповым[97]. В последнем утверждении есть немалая доля истины, но нет объяснения природы этого стремления в стране «развитого социализма».

Среди прочего делается упрек советской бюрократии в том, что она отстранила рабочий класс от управления, подавила демократию. Эти обвинения «реальному социализму» чаще всего произносят троцкисты. Они в большой мере справедливы. Но это не отменяет того, что рабочий класс в СССР и других «социалистических странах» легко передавал управление производством и государством бюрократии, а в годы перестройки в СССР так и не предпринял серьезной попытки восстановить свою власть. Это вполне объяснимо. Развитие производительных сил и возможных на их основе отношений не дало в XX в. достаточной основы для того, чтобы рабочий класс стал классом, который может и готов (внутренне заинтересован) участвовать в управлении производством. В плановой же экономике у управленческого слоя при всем его принятии коммунистической идеологии не было нужды оглядываться в больших решениях на мнение обычного рабочего. Стоит учесть и то, что новый массовый пролетариат являлся большей частью выходцем из деревни, был плохо образован, не имел опыта классовой борьбы и солидарности. Впрочем, это не помешало ему активно включиться в процесс «социалистического строительства».

Реставрация частной собственности и широких рыночных отношений в странах «реального социализма» в 1980—1990-х гг. не оценивается зачастую как противоречащая правилам истории в понимании ортодоксальной марксистской науки. Между тем всякий переход к новому общественно-экономическому порядку должен носить необратимый характер, если только верно положение о поступательном развитии. Выведение СССР и других «социалистических стран» за рамки капитализма — вот в чем ошибка. Как бы ни настаивали советские марксисты, «реальный социализм» не создавал никакой новой экономической формации, хотя и давал новые формы. Он не сменял и формационной эпохи. Революции ХХ в. также не имели шанса сделать это. Они могли ломать архаичные уклад в деревне, придавливать капиталистические отношения в городе и даже объявлять их уничтоженными, передавать государству промышленность, торговлю и землю, но это не выводило общество за рамки капитализма. Он существовал как формационная эпоха, а не как следствие наличия буржуазного класса. Уничтожение такого класса и установление плановой экономики не означало установления ни «основ социализма», ни «социализма в основном», ни «развитого социализма». И все же революционный прорыв в нематериальной сфере выводил общество за пределы возможного при капитализме, но то было лишь прикосновение к горизонту.

Капиталистическая формационная эпоха представляет такой отрезок времени, на котором происходит развитие капиталистического способа производства, но существуют и даже развиваются адаптированные к буржуазным отношениям другие уклады. Феодальная эксплуатация оказывается крайне важной для торгового капитализма. В колониях рабский труд применяется вполне в духе античности, с разделением труда и пошаговым контролем. В результате на определенном этапе и для определенных товаров (зерно, лен и изготовленная из него пенька, сахарный тростник) зависимый работник отлично походит. Но там, где развивается городское производство и городской рынок, ранее всего возникает и потребность в свободном труде для сельского хозяйства и освобождение работника. Класс собственников земли выступает противником такого развития событий, имея политическую власть, он также сдерживает развитие капитализма в городе. Так становятся возможными первые буржуазные революции. Суть их не только в удовлетворении запросов буржуазии, но и в развитии форм отношений, организации производства и обмена, необходимых для развития капитализма. Эта логика предполагает и переходные этапы, когда процесс создания новых форм может быть принят за сами новые формы.

Социалистический уклад виделся сторонникам советского марксизма в том, что в руки государства перешли заводы, транспорт, связь и банки. Имелись совхозы, предприятия с более близким к промышленности типом организации производства, чем колхозы. Колхозы, будучи формально кооперативами, интегрированными в плановое хозяйство, также попадали в социалистический уклад. Социалистическим уклад провозглашался в силу декларируемого отсутствия в нем эксплуатации человека человеком (наемного труда), погони за прибылью. Государство как управляющий общенародной собственности, вроде бы, не могло быть названо человеком. Однако прибавочный продукт создавался в «социалистическом укладе» по тем же законам, что и в капиталистических странах. Эксплуатация рабочего класса имела место, ибо результаты его труда присваивались государством. Правда, оно сглаживало этот процесс, проводя политику модернизации страны, а также расширяя свою социальную деятельность. Последнее не всегда имело место без давления снизу.

Советской бюрократии было удобно поддерживать веру в социалистический уклад. Она не впадала в разоблачительную тупость, подобно руководству Северной Кореи, объявившему труд на благо родины свободным. Общество в СССР нуждалось во все более качественном описании «социализма», иначе оно потеряло бы в него веру, так как прекрасно знало о росте потребления в «загнивающих капиталистических странах» и собственных неудовлетворенных запросах. Игра с понятиями и аргументами закончилась крахом идеи «развитого социализма». Оппортунизм рабочего класса на постсоветском пространстве оказал сильное моральное воздействие на левых активистов, пытавшихся поднять его на борьбу за сохранение якобы навсегда победившего социалистического уклада.

Последовали трагические события: в 1993 г. российский президент Борис Ельцин расстрелял из танков Совет народных депутатов и отменил демократическую конституцию, фактически устранив парламентскую власть. После, уже в «нулевую эпоху» первых лет правления Владимира Путина, была предпринята попытка активизировать рабочие массы и обновить коммунистические партии, а затем создать левую партию. Дискуссия о создании такой партии происходила в 2005—2007 гг. Материалы ее были опубликованы Институтом нового общества спустя почти 12 лет, но сама кампания успеха не имела[98]. Добиться создания массовой политической организации, способной представлять интересы рабочего класса в их традиционном левом понимании, не получилось и в других постсоветских странах. Масса трудящихся оставалась безразличной к этим попыткам вне зависимости от их умеренности или радикализма. Она также безразлично отнеслась к ужесточению политической системы, разочаровывая левых активистов и деморализуя их. К 2017 году в России рассыпались или превратились в крайне малочисленные секты почти все структуры. Этому не помешал ни экономический кризис, ни протестная волна 2011—2012 гг. в столице. Только наследница КПСС — КПРФ, Коммунистическая партия Геннадия Зюганова сумела адаптироваться к условиям, эксплуатируя свою «торговую марку» в блоке с региональным средним капиталом. Вся левая критика КПРФ скорее сработала во благо этой партии, успокоив обывателя, опасавшегося серьезной красной партии, но охотно голосующего за системных символических коммунистов. В самой партии в эпоху глобального кризиса прекратили националистические идейные маневры и принялись спокойно эксплуатировать красный образ.

Мировой кризис не сразу повлиял на политику в России. Лишь его вторая волна в 2014—2016 гг. показала, что мир изменился и правящие круги страны не могут рассчитывать на дружелюбие держав Запада. В кризисе оказалась вся модель экономических отношений с ЕС и США. Российский капитализм должен был или деградировать под давлением «западных партнеров», чтобы помочь им решать свои финансовые проблемы, выполняя указания иностранных советников, как в 1990-е гг., или искать путь более самостоятельного развития. Последовало смещение экономической политики к новому меркантилизму. Это создало ранее невиданную протопартийную реальность. Кроме оппозиционеров из прозападной либеральной когорты и левых максималистов-фантазеров, можно было выделить четыре условных (местами смыкающихся) протопартии:

1) крупного производственного капитала, расширяющего свои инвестиционные проекты в России и получающего опеку высшей бюрократии, отчасти принуждающей его к новым порядкам;

2) среднего промышленного капитала, который борется за дешевый кредит и заказы, защиту от конкурентов и кое-чего добился к 2019 г. (например, рост выпуска комбайнов);

3) региональных бизнес-бюрократов, самых радикальных по социальной риторике, но с задачей монопольного использования ресурсов своих областей (в борьбе с этой средой Кремль менял губернаторов с 2016 г.);

4) маленького человека — потребителя, работника, самозанятого и мелкого предпринимателя. Последняя партия являлась особенно условной, будучи также наследником советского рабочего класса, но имея буржуазные ценности и задачи. Она представляет тот фундамент, еще малосознательный и зыбкий, на котором вырастут новые структуры, если только они будут учитывать и ее патриотические ценности, проявившиеся с 2014 г. И то, что на момент 2019 г. как подлинные силы выделялись лишь две партии — высшей бюрократии (с опорой на производственный капитал) и прозападной неолиберальной оппозиции (с опорой на финансистов), не должно вводить в заблуждение относительно перспективы.

Всему этому, как можно ожидать, поспособствуют неомеркантильные изменения в экономике России. Этот термин описывает новую логику развития производства, для которой характерно расширение выпуска продукции только там, где возможна и достигается прибыль, — процесс не движется ради прогресса или благополучия народа; появление предприятий обрабатывающей промышленности по логике, обычной для капитализма, — движение от базовой переработки сырья к более сложным продуктам, а не плановое создание наиболее передовых отраслей при упреждающем формировании промышленного машиностроения (как это было в СССР).

В 2014—2018 годах переработка энергоресурсов в России постепенно нарастала. На изменения указывали результаты торговли 2018 г.: несырьевой энергетический экспорт вырос на 11,6%. Однако и промышленный экспорт в целом увеличился на 10,2%. Это соответствовало 125 млрд дол. При такой динамике через шесть-семь лет доля не сырьевого экспорта имела шанс удвоиться. Согласно национальному проекту «Международная кооперация и экспорт» прогнозировалось увеличение экспорта несырьевых неэнергетических товаров до конца 2024 г. на 85%. Это должно составить 250 млрд дол. по курсу и мировым ценам 2018 г., что означает удвоение выручки[99].

Все это стало результатом осознания неустойчивости сырьевых цен и невыгодности переуступки прибыли от переработки российского сырья другим странам. После девальвации рубля 2014—2016 гг. переработка стала более рентабельной, а политика государства — более протекционистской, что нашло отражение в динамике пуска промышленных предприятий. В 2017 году было открыто 164 фабрики. В 2018 году появилось 215 новых фабрик. Ежегодные инвестиции в новую промышленность при этом составляли примерно 210 млрд руб. Лидировали по пускам машиностроение и металлообработка (71 завод). Еще 30 предприятий относились к химической промышленности, а 38 — к строительным материалам и ремонту[100]. Могла ли эта статистика перекрыть три десятилетия потерь индустриальных предприятий, которые продолжали закрываться и во время оживления 2016—2019 гг.? Потери измерялись тысячами производств, нередко крупных и обеспечивавших полную локализацию. Пресса не боялась давать заголовки со словами про закрытие за 25 лет «80 тысяч заводов и фабрик»[101]. Понесенные после распада СССР потери были огромны. Однако это не отменяло запуска нового роста в новых глобальных экономических и политических условиях.

В 2018 году Россия удерживала второе место по объему экспорта обычных вооружений. На ее долю приходилось 16,4% от общемировых поставок, что соответствовало 14,580 млрд дол.[102] Слабый внутренний спрос сдерживал рост производства в 2016—2018 гг. как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Но инвестиции в аграрный сектор увеличивались. Возросли урожаи зерновых. Не без помощи государства увеличился вывоз пшеницы и другой продукции сельского хозяйства. Эта роль государства была ощутима в экономике в целом, что вызывало сетования сторонников «свободного рынка» или упреки тех, кто хотел бы видеть кейнсианское возрождение в форме методично регулируемого национального рынка и социального демократизма в политике. Новая меркантильная практика не вела к разрыву с неолиберальными подходами во всем; она была нацелена на использование слабостей прежде индустриально сильного мирового центра. Потому неолиберализм с его ставкой на усиление эксплуатации рабочего класса не мог быть отброшен в один момент, а должен был вытесняться постепенно, по мере вызревания нового курса и роста значения внутреннего массового потребления.

Пришествие неомеркантилизма в экономику большинством российских левых к 2020 г. замечено не было. Они не осознавали, что вторая волна глобального кризиса (2013—2016) привела к запуску изменений сверху, так как «низы» в момент переломного обострения кризиса упустили свой шанс. Но был ли он значительным, учитывая продолжительное деструктивное влияние неолиберализма на массы трудящихся — их сознание, структуры, способность к солидарности и сопротивлению?

В эпоху до потрясений 2008 г. ослабление левых происходило и на Западе, где поднялась и сошла волна антиглобалистского движения. В целом же в мировом масштабе левые пребывали в трех состояниях: догматизм, либерализм и поиск.

Догматизм является формой защиты от противоречий теории и объективной реальности. Он дает шанс создать массовую организацию даже в современных условиях, если только рабочий класс будет достаточно активен. Беда в том, что такая организация может решать некоторые задачи защиты интересов класса, но не знает, куда же его вести, поскольку ее карты не верны, и об этом руководство втайне всегда догадывается. Ей также не доверяют средние слои, которые опасаются, что советская модель или «чистая рабочая демократия» отбросят их назад по уровню достатка, а заодно ограничат свободу повседневной жизни. Популярный в Северной Америке и Европе левый либерализм является адаптацией к неолиберализму. А неолиберализм в 2008—2019 гг. не был сокрушен на Западе, где власть оставалась в руках финансового капитала. Левые либералы принимали неолиберализм как окончательно и бесповоротно победившая реальность, как путь экономического развития, по которому гонят общество, и свернуть тому некуда. Дело левых в этой реальности — собирать группы и решать культурные или местные задачи в большой политике, всякий раз выбирая «меньшее зло» и подыгрывая неолибералам во власти. Причем каждый выбор «меньшего зла» оборачивается для трудящихся масс ухудшением материального положения, потерей прав и свобод. Можно считать случайным отступление Берни Сандерса на выборах в США 2016 г. Но его отказ от борьбы за место кандидата в президенты от Демократической партии и принятие сделки левых либералов с правыми либералами этой партии выражает ощущение растерянности, непонимание, как и куда, следует направлять исторический процесс. Такое же отсутствие карт стало причиной растерянности лидера британских лейбористов Джереми Корбина в момент референдума о членстве страны в ЕС (2016). Не больше понимания возможностей истории показал левый кандидат на президентских выборах во Франции 2017 г. Жан-Люк Меланшон. Говоря о ЕС, он часто использовал такие слова, как «либо» и «если», тогда как следовало предложить обществу реально возможную линию преобразований. Но как же понять в чем она состоит? Как понять, что выгодно массам и возможно одновременно? Как вообще понять логику исторического процесса, если страх вызывает сама мысль о крахе глобального неолиберального порядка под ударами кризиса?

Левые третьего состояния более интересны. Они приняли события последних 100 лет и пытаются понять причины побед или неудач рабочего движения, созданных благодаря ему государств и партий, а также (это наиболее важно!) выявить и ликвидировать слабости теории и анализа. Однако для этого необходимо освободиться от давления либеральных дискурсов или традиционных догматов, нужно отказаться от дискуссий в этих областях и сосредоточиться на изучении фактов. Парадоксально, но в России в два первых десятилетия XXI в. это оказалось возможным сделать, по всей видимости, легче всего в мире. Без страха попасть под преследование однопартийцев или университетских коллег можно было ставить любые вопросы и давать самые смелые ответы. Можно было работать с любыми источниками и без всяких догматических цепей изучать общественное развитие и кризисы.

Один из важнейших для левых вопросов уже два века звучит одинаково: когда закончится капитализм? Маркс был осторожен в публичных ответах на него. Ленин видел в Первой мировой войне историческую границу для империализма как высшей стадии капиталистического общества. После неудач революционных выступлений на Западе он не мог не осознать, что это был лишь шанс для рабочего класса. Лев Троцкий считал, что шанс этот был не последним и крах капитализма близко. Главное было, чтобы рабочее движение не сбилось с пути. Позднее авторам советских политических учебников пришлось «отыскать» этапы общего кризиса капитализма и на теоретических измышлениях растягивать жизнь империализма, раз капитализм не желал повсеместно сменяться новым более передовым строем. Общим местом для всех сторонников «реального социализма» или его левых критиков было понимание того, что борьба классов — то, что меняет формации и что поставит точку в истории капитализма.

Революции понимались удивительно упрощенно.

Иосиф Сталин в речи на I Всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г. говорил: «Революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся. Но вместо них она поставила крепостников и крепостническую форму эксплуатации трудящихся. Одни эксплуататоры сменились другими эксплуататорами. При рабстве «закон» разрешал рабовладельцам убивать рабов. При крепостных порядках «закон» разрешал крепостникам «только» продавать крепостных»[103]. Советским историкам после этих слов пришлось отыскивать доказательства «революции рабов», каковых не существует: восстания рабов и колонов в III в. выражали кризис хозяйственной и политической системы, усиливали его, но не их борьба привела к новым социально-экономическим формам. Они возникли как ответ господствующих классов на общий кризис. При этом крупные рабовладельцы сенатского сословия и городские капиталисты (сословие всадников) одинаково увидели возможности в эксплуатации прикрепленного к земле работника, не являющегося рабом.

В той же речи 1933 г. Сталин дал пищу для размышлений и советским ученым, занимающимся феодализмом и установлением следующего строя. Естественно, он не вспомнил рассуждения крупнейшего историка-марксиста XX в. и большевика Михаила Покровского о торговом капитализме и дворянской революции, победе буржуазных отношений и товарного производства в сельском хозяйстве при сохранении зависимого крестьянина. Школа Покровского была Сталиным разгромлена. Она не давала простых ответов. А Сталин в своей речи их дал. «Революция крепостных крестьян ликвидировала крепостников и отменила крепостническую форму эксплуатации, — говорил он. — Но она поставила вместо них капиталистов и помещиков, капиталистическую и помещичью форму эксплуатации трудящихся. Одни эксплуататоры сменились другими эксплуататорами. При крепостных порядках «закон» разрешал продавать крепостных. При капиталистических порядках «закон» разрешает «только» обрекать трудящихся на безработицу и обнищание, на разорение и голодную смерть»[104]. Европейские социал-демократы могли бы поспорить с последним утверждением, так как в рамках капитализма боролись за улучшение условий труда и жизни рабочих и в итоге привели массы к обществу потребления и социальному государству. В теории же революций они не подвинулись.

В первой части книги было показано, как сменяются формационные эпохи. Феодальный строй погиб не под натиском угнетенного и зависимого крестьянства. Кризис XIV в. дает вполне ясную картину того, как это происходило. Все дальнейшее было лишь сохранением экономически полезного феодального наследия и ликвидация его, когда оно сделалось пережитком и тормозом общественного развития. В разное время для разных стран феодальная форма отношений оказались несовместима с промышленным капитализмом, установившимся после кризиса 1770-х гг. с экономическим центром в Англии. Она долго служила капитализму, пока не стала помехой для него. Аналогичным образом кризис III в. не ликвидировал рабство, а резко понизил его экономическое значение. Рабов же историки находят во Флоренции XIV в. (Пьер Антонетти) или в порту Севилье Испании XVI—XVII вв. (Марселен Дефурно), т.е. далеко не только в колониях Нового Света[105]. Крестьянские восстания явились частью кризиса XIV в. Они выражали возмущение сельских «низов» ростом феодальной эксплуатации, но они не уничтожили зависимости массы сельского населения от землевладельца. Зато они помогли землевладельцу измениться: рыцаря во многих случаях сменил городской купец, купивший землю и титул. В Англии то был джентльмен, человек благородных манер с неясным происхождением. Он занял место благородного джентри (англ. Gentry), у которого легенда о происхождении была в порядке.

Для города рынок земли был важнее освобождения крестьян. При желании они могли перебраться в город и обрести свободу в его стенах. А вот эффективное рыночное использование земли мог обеспечить только новый тип собственника. Приход его мог быть результатом борьбы разных групп феодалов как дворянская революция против старых бояр в Московии при Иване Грозном. Собственник мог и осознать перемены, начав эксплуатировать крестьян даже более сурово, чем во время кризиса XIV в. Так поступила польская шляхта, когда увидела возможности европейского рынка зерна. Такой эксплуататор не желал ходить в домотканой одежде, пользоваться примитивной грубой мебелью и другими предметами быта. Он эксплуатировал крестьян ради денег и тратил эти деньги, становясь любимым клиентом купцов, городских мастеров и лавочников. Дом ему зачастую также нужен был в городе.

Смена феодализма на торговый капитализм произошла в результате глубочайшего хозяйственного кризиса, одного из нескольких великих кризисов в истории. Классовая борьба выражала этот кризис. Она способствовала переменам. Но нельзя сказать, что крестьяне смогли избавиться от феодальной зависимости в результате восстаний. Все важнейшие выступления крестьян были подавлены. Однако землевладельцы в Англии и Франции вынуждены были пойти на уступки эксплуатируемым ими работников и избавить их от личной зависимости. В Северной Италии и Нидерландах свободный наемный труд в сельском хозяйстве появился не в результате восстаний, а благодаря рыночной выгоде этой передовой формы эксплуатации. К тому же богатые города нуждались в притоке рабочей силы, и это создавало конкуренцию за рабочие руки. Важно и то, что буржуазия Европы создала союз вовсе не с крестьянством, а с дворянами. Это привело к усилению монархии и появлению торговых компаний. Они же сыграли огромную роль в основании европейцами новых территорий, торговых путей, товаров, технических решений и финансовых операций.

В итоге не имевшая место и обострявшаяся борьба классов по вертикали (между эксплуататорами и эксплуатируемыми), а паралич старых хозяйственных форм приводил к их замене в случаях III и XIV в. Прежний господствующий класс не исчезал, а видоизменялся. На востоке Евразии перемена эта даже не всегда была заметна. С одной стороны, трансформации содействовало возмущение угнетенных «низов», с другой — потребность экономических и социальных изменений (всякий раз проводимых сверху), с третьей — неудачи во внешней политике. Главным же оставался экономический кризис, диктовавший имущим классам свою волю к переменам и реально грозивший их гибелью в случае отказа от необходимых решений. Однако эта гибель не была обязательной. Антагонизм между рабовладельцем и рабом не вел к гибели класса рабовладельцев, а трансформировался в антагонизм между феодалом и зависимым крестьянином, даже если на дворе был всего лишь IV столетие.

Так сменялись формационные эпохи. Механизм этот можно называть революцией, причем революцией, охватывавшей огромные области, даже если новые формы возникали в небольшой части мира. Но то были революции смены формационных эпох, общественно-экономические революции высшего порядка. Революции самые значительные. Революции, имевшие грандиозные последствия. Революции, рождавшие века развития в определенных границах с накоплением условий для новой подобной революции, переворота более высокого уровня. Их детальное изучение даст еще много интересного материала. Из такой революции вышел капитализм в его торговой форме. Его развитие привело к кризису в конце третьей четверти XVIII в., когда случился не политический, но экономический революционный переворот — родился промышленный капитализм. С этого момента все победоносные социальные революции, яркими пятнами выступающие на полотне буржуазной истории, обеспечивали устранение преград для развития промышленности, форсировали ее создание и радикально изменяли под эту задачу общество. Однако то были революции внутри одной формационной эпохи, революции совершенно не такие, какие породили кризисы III и XIV в.

Великая русская революция именовалась многими левыми социалистической. Это была претензия на великую роль — смену формационной эпохи (формации в понимании большевиков). Тот же прицел брали в трактовке Китайской революции, восстаний на Кубе и в других странах. Маркс и Энгельс видели возможный приход социализма в результате пролетарской революции внутри сильного звена капитализма, его развитого центра; слабое звено в виде отсталых стран не могло дать базу для несущей новые отношения революции. Промышленная отсталость России не позволяла надеяться на великую социалистическую роль ее революции. К тому же, как справедливо подчеркивали троцкистские авторы, классики видели такую революцию как мировое явление. В России второй половины XIX в. виделась возможной буржуазная демократическая революция, но не социалистическая революция в принято тогда ее понимании.

Революция в России должна была укладываться в логику капиталистического развития, дав революциям на Западе опору или устранив для них угрозу внешней реакции. Энгельс так описывал обстановку в немало пострадавшей от кризиса 1870-х гг. стране: «Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить, проценты по старым государственным долгам уплачиваются путем новых займов, а каждый новый заем встречает все больше затруднений; только под предлогом постройки железных дорог удается еще доставать деньги! ...Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть, даже само правительство, но крестьяне развернут ее дальше… Эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничтожит последний, все еще нетронутый резерв всей европейской реакции»[106]. Он также отмечал во введении к уже процитированной работе «О социальном вопросе в России»: «Существующая ныне Российская империя образует последний сильный оплот всей западноевропейской реакции. ...Никакая революция в Западной Европе не может окончательно победить, пока поблизости существует современное Российское государство»[107].

Великая русская революция уложилась в логику капиталистического развития мира. Реставрационная Россия, так раздражающая левых, возникла не вопреки, а благодаря успеху революции. Проблема в том, что для понимания этого факта необходимо было не доскональное изучение событий революции, а нечто совсем иное. Нужен был такой взгляд на революцию, который расширил бы понимание процессов в современном мире, определил бы «точку», в которой находилась Россия два первых десятилетия XXI в., и вскрыл логику революций капиталистической эпохи. Взгляд этот был обеспечен новым методом анализа.

Краткое обобщение. Решение задач великих и больших кризисов, а также переход к понятию «формационная эпоха» в анализе позволяет ответить на вопрос о сути великих модернизационных революций; Великая русская революция есть одна из таких революций, реставрация в ней закономерна; исследовав логику великих революций капиталистической эпохи, можно дать правильный ответ на вопрос о социализме и лучше понять будущее таких государств, как Россия и Китай.

Глава 2. Макроскопирование и нити русской реставрации

(148-158 стр. в бумажной версии книги)

Революция 1917 г. никак не противоречила логике глобального развития. Правые напрасно записывали ее в случайности. Она ускорила социально-экономический прогресс во многих странах и обеспечила поддержку революции в Китае. Но она не вела напрямую к установлению качественно новой общественно-экономической системы.

События 1917 г., Гражданская война, концентрация власти у Сталина, репрессии в коммунистической партии и советском обществе, коллективизация и индустриализация изучены историками довольно детально. Вадим Роговин написал исследование в семи томах о борьбе разных политических течений и установлении сталинского режима власти в СССР 1920—1940 гг.[108] Свое видение сталинского «перерождения» представил историк Юрий Жуков. По его оценке, фактический глава СССР действовал под нажимом обстоятельств и в рамках государственных интересов, включающих блоки с капиталистическими странами, лишь бы только не оказаться один на один с фашистскими державами. Страна входила в Лигу наций и международные блоки, меняла конституцию на более близкую буржуазным демократиям и даже землю передавала колхозам в собственность[109]. Сталин и его узкое руководство не шли на поводу у бюрократии, а подчиняли ее своей прагматичной политике. То был поворот вправо после рывка влево во время первой пятилетки (1928—1932). Он должен был создать стабильную систему власти и экономики, сделать бюрократию более зависимой. Все это не столько диктовалось ее запросами, сколько отвечало задаче переоформления строя. В результате же делался шаг не к мировой революции, а к реставрации рынка и собственности. До самих этих событий было еще очень далеко, но шаг делался именно в их сторону.

Практическое сталинское отрицание революционного отрицания и радикализма очень важны. Но часто ли они рассматриваются в контексте Великой русской революции? Не принято ли смотреть на все это как на ее уничтожение и самоуничтожение, а не ее продолжение? Каждый период советской истории изучен уже достаточно хорошо. Историки проделали огромную работу. Проблема лишь в том, что тонкости отдельных событий мало могут помочь в деле выяснения исторической природы этой великой, потрясшей и так сильно изменившей капиталистический мир революции. Исследователи (о доктринерах и циничных исполнителях заказов речь не идет) привыкли приближаться к событиям и изучать их детали, изгибы судеб людей и структур. Они выявляют при этом часто реальные местные причины событий, показывают их последовательность. Так было открыто множество фактов. Однако удаление от большого исторического явления также способно быть методом изучения.

Как есть микроскопирование — приближение к незаметному издали, так может быть и макроскопирование (μάκρος (макрос) — большой, длинный, гр.). Смысл этого метода в том, чтобы уменьшить большое, удалиться от него и рассмотреть его в связи с другими большими событиями в контексте большого исторического потока. Буржуазное развитие мира является именно таким потоком. В случае Русской революции применение макроскопирования означает рассмотрение ее в контексте перехода от торгового капитализма к промышленному, больших кризисов и длинных экономических волн, Английской, Великой французской и других революций, с выявлением общих этапов и логики этих переворотов.

Революция в России была предопределена еще победой над Наполеоном в 1814 г. Страна сохранила позорное крепостное право, но получила новую таможенную политику. Суть ее состояла в протекции местным производствам. Во время правления Николая I (1825—1855) это привело к подъему в текстильной промышленности и усилению интереса монархии к южным областям, особенно турецким Балканам. Страна имела порочную и сковывавшую ее развитие крепостническую систему, но являлась одним из мировых лидеров. Феодальная зависимость крестьян (даже прикрепление к земле) в эпоху торгового капитализма относительно мало мешала развитию, но после промышленного переворота в конце XVIII в. все резко изменилось. Это сделало неизбежной революцию в Европе.

Спустя более полувека в Санкт-Петербурге полагали себя сильнейшими на континенте. Однако Восточная война 1854—1856 гг. показала, сколь наивным было это представление. Потерпев поражение от Англии и Франции (спасших «больного Европы», Османскую империю от разгрома), в России задумались о реформах, которые бы подвинули страну дальше на пути капиталистического развития. Эти реформы были произведены Александром II (1856—1881 гг. у власти), но в таком виде, что освобожденные без земли крестьяне долгие десятилетия при посредничестве государства выплачивали своим помещикам немалые суммы. Вместе с тем правительство встало на путь свободной торговли, что в условиях повышенных цен на зерно было выгодно крупным землевладельцам. В результате при Александре II промышленность развивалась медленно, хотя в стране развернулось создание железнодорожной сети. И все же реформ оказалось достаточно, чтобы, используя выгодные обстоятельства, Российская империя разгромила султанскую Турцию в 1878—1879 гг. Однако их требовалось продолжать, а не свертывать.

Так, 1870-е гг. принесли мировой экономический кризис. Русское общество было неудовлетворенно результатами реформ (остановленных на полпути к конституции). Победа в войне не спасла императора от гибели. Он был убит революционерами, что не пошло на пользу прогрессу в стране. Его приемник Александр III пошел по пути дальнейшей реакции. Революция сверху обернулась полуреволюцией, а революционная ситуация 1880—1881 гг. так и не переросла в революцию. Михаил Покровский анализировал консервацию ситуации в деревне, где сохранялась община и атмосфера полной зависимости крестьян от дворянства[110]. Сословия не были отменены царем-реформатором; он превратился в реакционера. Зато его преемник вернулся к протекционистской политике. Заградительные пошлины помогли развитию легкой и тяжелой индустрии, а строительство железных дорог (особенно Транссибирской магистрали) дали мощнейшую подпитку индустриальному подъему. При следующем императоре Николае ΙΙ (1894—1917 гг. правления) все больше «лишних» крестьян прибывало в города, ища работу на промышленных предприятиях.

Мировой кризис 1899—1904 гг. оказался для России чрезвычайно тягостным. Он завершился лишь в 1907 г. В эпоху экономической депрессии Россия потерпела унизительное поражение от Японии (1904). Были разгромлены две русских эскадры, а действия на сухопутном театре военных действий выявили бездарность командования. Правительство Николая действовало жестко в отношении недовольного населения. Оно не постеснялось расстрелять мирную демонстрацию (Кровавое воскресенье 9 января 1905 г.) и тем спровоцировало революцию. В Москве произошло рабочее восстание. Однако, как и в 1880-е гг., власти сумели подавить движение. Уступки с их стороны были в основном незначительны. Конечно, были отменены откупные платежи, но царизм отказался глотать «горькую пилюлю конституции». Он лишь сделал вид, будто намеревается сделать это. Все это не могло не привести к новой военной катастрофе. Ее породило столкновение с Германией, так как Николай II и его министры самонадеянно полагали себя в силе взять над ней верх еще до конца 1914 г. Германия во многом походила на императорскую Россию своим милитаристским духом и тупым бюрократизмом, но она ушла намного дальше: имела конституцию, и промышленность ее развивалась с 1850—1860-х гг. гораздо активнее.

Германия являлась новым империалистом, который не успел к разделу колоний. Россия успела, получив обширные территории в Средней Азии. Однако она имела на прицеле новые области и доступ к Средиземному морю. Возможно, правительству Николая ΙΙ казалось, что оно учло опыт борьбы с Японией и переломило настроения в обществе. Но это было не так. Стремясь играть роль одной из ведущих мировых империй, Россия была не в состоянии делать это эффективно. Она была обречена на катастрофу, а значит, должны были найтись силы, способные исправить это положение в перспективе. Отставание от лидеров капиталистического развития (США, Англии, Франции и Германии), архаичность системы власти и отсутствие возможности для трудящихся хотя бы влиять на политику, не говоря уже об отсутствии у них полноценных гражданских прав, — все это вело страну к социальному взрыву. Оказавшись в феврале 1917 г. у власти, русская буржуазия не могла удовлетворить запросов рабочего класса и крестьянства и создать стабильную республиканскую систему. Отсюда возникал страх буржуазных политиков даже перед самим словом «республика».

Борьба рабочего класса и радикальная программа большевиков отражали общее обострение межклассовых противоречий в России. Страна оказалась на острие классовой борьбы в мире: пролетариат во многих странах осознал, что Первая мировая война не только оставила его неимущим (об обществе потребления тогда нельзя было и мечтать), но и потребовала от него огромных жертв в интересах богатого класса. Симпатии мирового пролетариата были явно не на стороне российских белых. Большевики сумели привлечь крестьянство на свою сторону. Это обеспечило им победу в Гражданской войне. Однако это создало и долговременный «мелкобуржуазный феномен» Русской революции, на который сетовали многие коммунисты. Им казалось, что революционный процесс и строительство социализма пошли не так, как нужно, в силу отсталости страны. Они справедливо указывали на то, что огромная масса бывших крестьян влилась в города после коллективизации и размыла рабочий класс. Это усилило позиции советской бюрократии. Но управленческое участие масс и не требовалось для реализации программы модернизации страны. В этом смысле рабоче-крестьянская революция дала начало во многом местному проекту общественного обновления. Отсюда и легкость восприятия массами лозунга о построении социализма в отдельно взятой стране. Сам же этот новый строй также мыслился как некая конструкция, которая может быть возведена плановыми действиями государства.

С 1917 года прошло более века. Этого недостаточно, чтобы сделать окончательные заключения, но о сути революции как длительного процесса уже можно многое сказать. Она очень далеко подвинула русское общество. Так далеко в плане социальных и экономических преобразований прежде не заходила ни одна революция. Но был ли достигнут социализм, о котором мечтали марксисты начала XX в.? Ответ на этот вопрос дали события 1980—1990-х гг. Капитализм реставрировался и был принят населением. Однако социум стал иным, нежели он был до 1917 г. Городская индустриальная страна не вернулась в прежнее положение с началом реставрации, а оказалась в новом состоянии, как это было в случаях английской и французской реставраций. Она должна была прийти в него уже потому, что советская бюрократия двигалась к превращению в класс новых собственников. Сталин едва ли выступал проводником ее интересов. Знакомый с прогнозом Льва Троцкого о реставрации капитализма, анализируя ситуацию, он стрессовал бюрократию, лишал ее спокойной рабочей среды, где могли бы развиться частнособственнические чувства[111]. Работала на это и война. В 1953—1964 годах СССР пережил новый левый поворот. Затем руль взяли консервативные руководители. Под их «бдительным» оком советское общество ускорило дозревание. Не мог не развиваться в среде хозяйственного и партийного начальства интерес к собственности. В этом смысле реставрация была субъективно необходима.

Однако реставрация была закономерна и в другом смысле, в плане объективной необходимости возврата к рыночным отношениям и частной собственности. Позднее советское общество было помешано на накоплении личного имущества, на обладании коврами, относительно редкими сервизами, изделиями из хрусталя, мебелью самого скромного качества. Общество желало многообразного потребления. И здесь оно тяготело к капитализму, стремясь получить супермаркеты, автомобили всевозможных марок, кафе и культуру западного времяпрепровождения. Коммунизм понимался широкими слоями как общество потребления без частной собственности. Когда сторонники реставрации предложили его вместе с частной собственностью, широкие массы приняли это, поскольку все равно были отчуждены от управления производством и всей государственной машиной. Главным было сохранение социальных гарантий, пенсионной системы, бесплатной медицины и образования. Потому партия реставрации осторожно, чтобы не разбудить «спящее общество», демонтировала некоторые социальные завоевания Великой революции.

Президент Путин обрел устойчивую популярность из-за двух факторов: экономического роста, резко увеличившего достаток в обществе, и весьма осмотрительной, даже консервативной социальной политике. Правительство шло по пути неолиберальных реформ, но продвигалось на ощупь, каждый раз стремясь убедиться, что общество отдаст то или иное завоевание без негодования, незаметно. Однако когда Россия пережила вторую волну кризиса, стало понятно, что убирать некоторые права опасно экономически, например, материнский капитал (субсидию гражданам на покупку жилья после рождения второго ребенка) и нужны даже дополнительные меры.

Эти выводы были сделаны одновременно с нарастающим протекционизмом в экономической политике, которая делалась все более меркантильной. Они импонировали трудящимся, уставшим от постоянных угроз со стороны экспертов и чиновником неолиберального толка что-либо отнять или отменить. Но были ли они достаточны с точки зрения преодоления кризиса? Скорее они отвечали задаче стабилизации российского рынка после двух волн кризиса. К тому же политика «незаметного» (в форме ночной кражи) изъятия прав и гарантий не была прекращена. В 2018 году она проявилась в попытках тихо провести значительное повышение пенсионного возраста. Один из главных критиков пенсионной реформы депутат Государственной Думы Олег Шеин отмечал: «В 2018 году доля работающих людей в России составляет 55%, спустя 20 лет эта доля будет составлять 54%. То есть разницы практически нет. Мы хорошо знаем, что несильно выросла и продолжительность жизни. По сравнению с Союзом — на три года, однако при этом предлагается поднять пенсионный возраст на 5 и 8 лет»[112]. Было очевидно: повышение пенсионного возраста принудит тех, кто занимается внуками, отправиться на работу, что ухудшит положение молодых семей, а люди старшего возраста не станут от этого более привлекательными для работодателей. Реформа создавала угрозу роста безработицы. И хотя многие пенсионеры работали, лишение их пенсий грозило резко ухудшить их материальное положение. Недовольны оказались все. Президент вынужден был прервать молчание и смягчить проект, и так слишком мягкий, по мнению чиновников-либералов. Впрочем, этим не мог быть преодолен кризис подточенной неолиберальными мерами пенсионной системы.

Режим реставрации образца 2018 г. сохранял верность своему идеалу возврата к якобы некогда существовавшему в России чистому капитализму, без социальной системы, без прав для рабочих и политических свобод в обществе. То есть к капитализму, в котором один класс господствует безраздельно над всем обществом, манипулирует им и при этом имеет рост в экономике. Последнее никак не было возможно в реальности, особенно после 2008 г. Зато подковерный конфликт в «верхах» был гарантирован, ибо такой курс сулил русскому капитализму поражение в борьбе со старыми центрами капитализма. Для успеха требовалось двигаться дальше от неолиберальной дикости первой части реставрации к более зрелой модели, предполагающей удовлетворение «низов» не одними только лозунгами.

Великая русская революция увенчалась реставрацией, конец которой не будет означать «восстановление социализма» после «временного отступления». Он не отменит частной собственности, а скорее отразит компромисс между классами явно буржуазного общества. Это не означает, что все новые собственники сохранят присвоенное имущество — его частичное перераспределение в пользу государства и других собственников вполне возможно в процессе перехода реставрации к более зрелой, патриотической стадии или позднее в ходе преодоления реставрации.

Реставрация имеет политический и экономический уровни. Ее постепенное преодоление на экономическом уровне началось в силу перехода от прежней вполне неолиберальной политики к новой — неомеркантильной. Это означает признание необходимости бороться против США и их союзников, а не вести поиск приемлемых для них уступок. Борьба эта должна вестись прежде всего в экономике, через рост национального производства. Для поощрения его могут применяться любые меры: налоговые льготы, ограничение на вывоз сырья, изъятие предприятий и прозападных собственников при отдаче под суд «людей из 90-х», кража технологий, отказ признания патентов, выданных в недружественных странах, прямая или косвенная свобода копирования, государственные заказы и строительные программы для своих, удаление доллара из расчетов, поощрение инвестиций (особенно иностранных) при ограничении ввоза товаров. Этот перечень может быть продолжен. Очевидно одно: меры такого рода будут создавать иную экономическую и социальную реальность в стране, они будут обеспечивать ее развитие. Последнее крайне важно, поскольку преодоление реставрации на экономическом уровне подготовляет ее политическое окончание.

Под влиянием второй волны мирового кризиса неолиберальная политика в России пошатнулась. После избрания президентом США Дональда Трампа стало понятно, что мир входит в период демонтажа «Вашингтонского консенсуса» самими его создателями, так как новые центры капитализма слишком усилились за эпоху глобализации. Ни Москва, ни Пекин не сделали из этого вывод, что нужно искать с США генерального сражения. Атакующей стороной оказались не они. Зато государственные администрации России и Китая увидели, что в отличие от американского президента они обладают большей степенью свободы. Их не сдерживает мощный финансовый капитал. Он находится в зависимом положении от фирм в производственном секторе. Потому обе страны одновременно вступили во вторую фазу реставрации, фазу политической зрелости и поиска общественной поддержки. Си Цзиньпин облачился в строгий по-военному костюм Мао Цзэдуна. Страна обрела пенсионную систему и более боевой политический дух, навеянный пропагандой и неприятными новостями с фронтов торговых переговоров. В России патриотическое пробуждение общества случилось в 2014 г. Его символическим проявлением стал всенародный культ победы над фашизмом в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг. Либеральные оппозиционеры окрестили это «победобесием». Ярость их вызвала и развернувшаяся народная реабилитация Сталина.

Во многом деструктивная первая часть русской реставрации завершилась.

В 2016—2018 годах российские власти постарались лучше защитить крупных производителей от иностранной конкуренции на внутреннем рынке и побудить их расширить ассортимент и массу вывозимых товаров. Однако это не создало достаточного основания для долговременного экономического роста. Темпы экономического роста оставались низкими. Налоговая система отвечала требования уже закончившей эпохи. Вместо прогрессивного налога в России придумали налог на роскошь, 13% — «плоский» подоходный налог взимался даже с самой низкой заработной платы. Чиновники высшего эшелона пытались обложить налогом доходы самозанятых граждан, как бы мало и нерегулярно те не зарабатывали. Даже дети, если являлись собственникам жилья, должны были уплачивать с него налог. Сам налог на имущество физических лиц хоть и был в 2018 г. невелик вопреки конституции, щедро даровавшей каждому право на жилье, брался и с жилища. Бурную дискуссию вызывали и планы повысить акцизы на бензин и дизельное топливо. В 2019 году с 18 до 20% был повышен налог на добавленную стоимость. Возврат этого налога полагался только экспортерам. Банки и ростовщические конторы (микрокредитные организации) могли взимать любые проценты по кредитам. Неолиберальная машина по высасыванию денег у рядового потребителя работала, и это являлось огромное проблемой в условиях необходимых изменений.

В 2019—2020 годах переход к новой экономической реальности и зрелой реставрации оставался на ранней стадии. Переход этот начался вопреки первоначальным желаниям «верхов» общества, и это было логично: с экономикой меняется и общество, возрождается широкая политическая жизнь, и для держащих власть кругов возрастают с нею связанные проблемы. В дальнейшем правила политической игры должны приобрести публичный характер и сделать возможным участие в ней трудящихся масс, пусть даже в рамках умеренной конституции. То есть должна быть оформлена реальная республика, а быть может, и социальная республика (это выражение использовано в Конституции России Бориса Ельцина). Скорее всего, Россия двинется через систему власти на основе законов и участия масс в принятии решений к системе, более ориентированной на интересы широких слоев общества. Но как возникнут демократические основы постреставрационного общества? Как изменится нация? Почему в принципе все это должно случиться? И как конкретно это может произойти в России? Как это может произойти в Китае, где бюрократия необычайно эффективно использовала плоды революции? Едва ли возможно это понять, не рассмотрев, как заканчивались реставрации после великих революций в Англии и Франции. Революции эти являлись буржуазными. Революция в России была объявлена социалистической, но породила буржуазное общество и экономику, основанную на рынке.

Великая русская революция позволила коснуться горизонта — общества будущего, поверить в него. Она не сменила формационной эпохи и не вывела государство за рамки капитализма. Начало реставрации в СССР и Китае совпало с окончанием кейнсианской эпохи с присущим ей развитым социальным государством. Неолиберализм, который, казалось бы, ослабил позиции рабочего класса и даже подтолкнул его к сопротивлению в странах центра мирового капитализма, не дал шанса на возрождение радикального левого движения. В лагере «социализма» вслед за Западом повернули вправо.

Развитие СССР происходило в условиях мирового капитализма. Оно носило во многом догоняющий характер, но и там, где советское общество прорывалось вперед, оно все еще не могло выйти на тот уровень развития производительных сил, что является необходимым для установления нового общественно-экономического строя. Экспроприация экспроприаторов обернулась в итоге восстановлением частной собственности, но уже в более развитом обществе. Обеспечила это советская модернизация. Поворот к неолиберальной глобализации позволил российскому капитализму вписаться в мировую систему, что было в особой манере сделано и Китаем. В Восточной Европе «социализм» пал даже без оговорок.

Краткое обобщение. Удаленный анализ больших исторических событий (макроскопирование) показывает, что великие революции возникают как ответ общества на отставание в развитии и крупные поражения ранее успешного государства; необходимым условием великих революций является экономическая катастрофа, которая может быть выражена и как невозможность вести вооруженную борьбу с соперниками (Россия, Китай); революции способны смести старые классы (включая буржуазию) и даже на время устранить рынок, но от этого они не перестают быть буржуазными по своей сути, ибо осуществляемая ими модернизация ведет к созданию более успешного капиталистического государства; только на стадии реставрации великие революции открывают экономическую суть.

Глава 3. Реставрации в логике модернизированных революций

(158-166 стр. в бумажной версии книги)

Реставрация явных капиталистических отношений в России, создание нового класса собственников из числа советских управленцев и использовавших ситуацию лиц выглядело как поражение страны в борьбе с США и их союзниками по НАТО. Однако поражение это было внутренним: накопленные в системе противоречия получили выход в форме реставрации. Она носила как материальный, так и культурный характер и со временем сняла вопрос о своей якобы нелогичной сущности. В 2017 году Россия тихо отметила 100-летие Великой революции, но также можно было бы отметить 26-летие старта реставрации, считая от распада СССР в 1991 г., и даже ее 37-летие, считая с 1985 г., когда началась перестройка Михаила Горбачева.

Реставрационная эпоха после экономических, политических и культурных успехов СССР лишь кажется нелогичной, как казались некоторым современникам нелогичными реставрации после успехов политики Оливера Кромвеля или Наполеона Бонапарта. Однако великие буржуазные революции имели не только подъемы и пики. Вслед за термидором (остановкой революции) следовал бонапартистский этап. За ним наступала реставрация. Все это происходило в условиях торгового (Английская революция) и промышленного капитализма (Великая французская и Великая русская революции). Этот строй отношений родился в результате преодоления кризиса XIV в. Большой кризис 1770-х гг. перевел капитализм на промышленный уровень развития. Позднее он стал монополистическим. Но его формы не были тождественны его этапам развития, выражавшимся как в форме экономических, так и политических изменений. Отмериваемые большими кризисами этапы были периодами развития, в XX в. изменявшими уже монополистический капитализм, эволюция которого не закончилась с рождением сложного государственного регулирования.

Революция 1917 г. в России была чрезвычайно смелой, радикальной и круто изменившей общество. Оно открыло горизонт нового общественного строя. Но достичь его на уровне развития производительных сил XX в. было невозможно. Рынок, а с ним и частная собственность оказались прощены обществом. Оно приняло их с присущим им множеством пороков. Этот факт тяжким бременем лег в сознание или вцепился в душу в бессознательной форме многих постсоветских левых активистов. «Предательство масс» стало выражением, которое старались не произносить вслух, но которое не могли забыть, глядя на кажущуюся пагубной вовлеченность россиян в бытовые вопросы, в потребление, погоню за заработком, накоплением автомобилей, квартир и дач вместо того, чтобы обратить внимание на несовершенство социальной системы и порочность политики. Подобное поведение было характерно для многих обществ, переживших великие, круто все меняющие революции в эпоху капитализма. В Англии времен правления Карла II погоня за достатком стала едва ли не главной идеей реставрации. Во Франции времен Наполеона III молодые республиканцы, такие как будущий президент Жорж Клемансо, сетовали: рабочие не хотят думать о политике, а лишь заняты решением личных материальных задач. Ситуации эти были временными.

Все реставрации заканчивались. Однако не все революции имели эту стадию в явном виде. Она едва ли может быть легко прослежена в случае революции в Нидерландах. Здесь движение против католической феодальной власти началось в 1566 г. Его центром была промышленно развития южная часть страны (территория современной Бельгии). Эти провинции Испания смогла сохранить за собой. Когда за кризисом последовал новый экономический подъем, это укрепило позиции католической церкви в городах Фландрии. Произошло разделение страны. Силы революции смогли удержаться лишь на севере за Рейном, в областях, которые ранее сильно отставали в развитии. Но именно сюда мигрировали многие сторонники нового строя, а Амстердам в качестве торгового центра заменил Антверпен, захваченный испанцами после осады 1584—1585 гг. Так протестантское население этого центра переселилось на север. Республика была во многом основана на новом месте. Это не избавило революционный процесс от положенных этапов.

К 1600 году государство стабилизировалось и умерило пыл революции. Началом бонапартистской фазы можно считать падение великого пенсионария Яна де Витта, представлявшего крупный торговый капитал, и переход в 1672 г. власти к Вильгельму Оранскому и его сторонникам. Процесс этот носил во многом стихийный, даже демократический характер. Народ был разгневан внезапным вторжением французских войск. Страна не была подготовлена к обороне. Восставшие массы убили де Витта. Республика стала вновь управляться выборным штатгальтером, чего так не хотела партия де Витта. А 1672 год остался в истории Соединенных провинций как «год бедствий». «Бонапарту» Нидерландов позднее предстояло стать вождем Славной революции в Англии и королем этой страны. Он переехал в Лондон, а за ним последовали голландские капиталы. По опыту страшного разорения 1672 г. их обладатели знали: остров безопаснее для развития капитализма, тем более остров, неплохо населенный, подготовленный для развития революцией и управляемый человеком из Нидерландов — протестантом и преданным сторонником новых общественных отношений. Дальнейшая судьба Соединенных провинций все больше зависела от других государств. Наступал ее политический упадок. В XVIII веке пришел и упадок экономический.

Революция в английских колониях 1775—1783 гг. имеет сходные с революцией в Нидерландах черты. Она победила в новой области, где феодальных отношений не было. Зато имелось рабство чернокожих людей, долгое время не мешавшее развитию капитализма. Эта революция также достигла бонапартистской фазы и подвинулась дальше не вполне так, как великие революции на Старом континенте, т.е. не в логике единства политического и экономического процесса. Президентская республика стала формой фиксации достижений революции. Впрочем, с точки зрения экономики для США можно считать реставрацией восстановление торговых отношений с Англией. Допуск продуктов ее индустрии на рынок был выгоден плантаторам, поставлявшим в ответ колониальные товары. Особенно важным являлся хлопок. Потому Гражданская война в США (1861—1865), их временный распад на два борющихся государства с протекционистами и противниками рабства на Севере и фритредерами-рабовладельцами на Юге может считаться Славной революцией. Ее своеобразие в том, что «реставрация» имела лишь экономический вид и политическую форму — президентская республика не отрицалась.

Примечательно, что во время Гражданской войны в США — самой масштабной и разрушительной войны второй половины XIX в. — существовала угроза англо-французской военной поддержки Юга. Она так и не реализовалась. Общей же для США внешней угрозы Англия в тот момент не создавала. Относительно спокойные внешние условия помогали развитию американского капитализма. Таких условия в Англии и Франции пришлось искать при помощи реставраций в их культурно-политической форме. Они не являлись некими механическими этапами, а были полезны для капитализма после неудач и истощения стран в ходе внешнеполитической борьбы. Как минимум они позволяли ограничить фронт, не меняя торговый курс. Даже в России после унизительного периода 1990-х гг. наметился постепенный возврат к такой торговой политике, что обеспечила бы развитие капиталистической экономики.

Вопрос о реставрациях выглядит более интересным, чем вопрос о прямых революционных переворотах, так как для многих он является новым. О революциях написаны тысячи книг. Марксизм, вроде бы, уже дал объяснение социальным революциям. Они в одних случаях свергают феодализм или сметают его остатки, препятствующие развитию (это может быть и политическое господство знати). Такова роль буржуазных революций. В других случаях, когда развитие буржуазного общества зашло достаточно далеко, происходят революции нового типа. Их, по версии советского марксизма, следует именовать социалистическими революциями. Однако всюду, где в XX в. революции опрокидывали господство буржуазии, уничтожая ее как класс, этот класс возникал вновь. Частичным исключением на момент 2018 г. были лишь Куба и Северная Корея. В других государствах (включая СССР и Китай), где «социализм победил окончательно и бесповоротно», произошли реставрации: буржуазия восстановилась, частная собственность и рынок стали определять экономические процессы. Эксплуатация человека человеком, рынок труда и социальное расслоение вернулись в жизнь общества.

Итог пролетарских революций оказался сходным с итогом революций буржуазных. Там, где они произошли, а не были привнесены, сложился корпоративный капитализм. Во втором десятилетии XXI в. он функционировал в России и Китае, двух странах, за 100 лет до того устранивших или начавших процесс устранения остатков феодальных отношений. В этом плане Великая русская революция и долгая Китайская революция решали сходные задачи. Но общества, в которых совершался переворот, было различны. Россия являлась неудачливой страной глобального политического центра с полупериферийной, отсталой в сравнении с другими капиталистическими странами экономикой. Китай был разбитой великой державой Средних веков. К 1911 году это была периферийная страна с экономикой периферийного типа, без развитой промышленности. Весьма странно думать, будто в этой крестьянской стране, не тянущей на «слабое звено» мирового империализма, могла произойти социалистическая революция. Однако, как это было и в России, провал буржуазных революционеров вывел на первый план радикальную политическую силу. То была Коммунистическая партия Китая, руководимая Мао Цзэдуном. И революция была больше крестьянской, чем пролетарской. Впрочем, и в России крестьяне решили судьбу революции.

Реставрация открытых проявлений и нормальных форм капитализма в России и Китае поставила под вопрос формулу о социалистических революциях. И если в первое время рыночные преобразования могли быть истолкованы как 195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195195«временное отступление», то десятилетия функционирования буржуазных экономических и политических структур, а также признание обществом «преимуществ рынка» доказали основательность капитализма в этих государствах. Поэтому вопрос о сути революций в России и Китае вновь является актуальным. Они явно должны были решить проблемы, возникшие в результате мирового и местного капиталистического развития. Но они также должны были в итоге обеспечить охваченным революциями странам лучшие позиции в мировой системе. Революции именовались пролетарскими и социалистическими. Но они решали задачу модернизации общества. Радикализм этих революций и усыновленных в результате режимов (на бонапартистском этапе процесса) был адекватен сложности задач. В итоге можно полагать: этим революциям следует стоять в одном ряду с революциями, которые марксизм именует буржуазными или буржуазно-демократическими.

Чем дальше заходило развитие общества при капитализме, чем сложнее были задачи модернизации ранее успешных стран, тем острее были внешние и внутренние конфликты, тем радикальнее были революции. Тем дальше они заходили. Но прикосновение к горизонту или попытка усидеть на «облаке социализма» (по аналогии со «штурмом неба», по Марксу, предпринятым Парижской коммуной 1871 г.) были обречены. Это были временные прорыва по некоторым позициям далеко вперед. При этом большая часть рабочего класса была не в состоянии оценить эти успехи, зато была недовольна принуждением читать книги и слушать классическую музыку, дефицитом мебели, ковров, сапог и чулок, джинсов и вельветовых пиджаков, сантехники и кафельной плитки. Потребление для поднятых на новый уровень развития масс было первостепенной задачей, новым идеалом и смыслом жизни.

Всякая модернизационная революция решала свою задачу и создавала по-новому неудовлетворенное общество. Казалось, еще недавно оно было мобилизовано радикальными лозунгами на борьбу, активно и беспощадно. Но все менялось, и сторонники дальнейшего развития процесса преобразований сталкивались с безразличием людей. Народ словно бы уставал. Так на смену аскетичному «социализму» пришли реставрации. Бюрократия и наиболее ловкие члены общества получили ранее национальные имущества и капитал, остальные — возможность участвовать в потребительской гонке или шанс добиться такой возможности своим трудом. Это не только не могло устроить все население, но и раздражало его наиболее передовую группу. Не случайно в рядах оппозиции к реставрации оказалось столько интеллигенции, различных служащих и технических специалистов. Но там было относительно мало молодых людей или россиян среднего возраста. Протест против капитализма стал протестом образованных пенсионеров и людей предпенсионного возраста. В 2000 году это отлично можно было оценить по составу ячеек Коммунистической партии Российской Федерации (КПРФ). Попытки агитации среди молодежи в тот период наталкивались на ее веру в то, что рынок даст возможность устроиться в жизни и достичь материального благополучия. Лишь немногие в тот период вовлекались в левые организации. Но после 2005 г., когда экономический рост привел к значительному повышению доходов трудящихся, значительная часть этих немногих отошла от протестной политической деятельности. Пришедшие в КПРФ новые люди были ориентированы на карьеру, так, словно имели дело с обычной корпорацией.

Исторической целью «социалистических» революций XX в. был более сильный национальный капитализм. Эту цель не ставили революционные партии или вожди. Более того, она была скрыта от них, поскольку возникала объективно как потребность развития. Само это развитие лишь до определенного предела могло носить социалистические черты. Затем неизбежно возникала необходимость реставрации буржуазных отношений во всей их возможной полноте. Этот переход почти негде не мог произойти безболезненно или обойтись без потерь территориальных, военной мощи, политического влияния страны или социальной стабильности. В том числе могли быть утрачены структуры и тенденции научного поиска и разработки новой техники. Огромными после распада СССР оказались потери в медицине и образовании. Однако значительная часть рабочего класса и мелких собственников не брала их в расчет, полагая неизбежными на пути к желанному обществу потребления. Религия в этой ситуации легко «заменяла» утраченное обещанием всего недостающего в ином мире.

Но реставрации как эпохи в рамках длинного революционного перехода конечны. Им предшествуют упомянутые революции как таковые, термидорианские остановка процесса и подавление сторонников дальнейших резких перемен, бонапартистские стабилизации постреволюционного порядка. Сами реставрации в культурном плане служат цели легитимизма: перераспределение имущества и власти, новое право и образ жизни должны быть поданы как естественное продолжение того, что было до революций, объявляемых случайными и вредными инцидентами. Массы, по мнению правящих кругов, должны увидеть бессмысленность революций и признать новый класс как органичного, нормального господина. Реставрации нарушают бонапартистское равновесие в обществе и заставляют «низы» сдавать многие ранее завоеванные позиции. Именно потому реставрации заходят слишком далеко и оказываются конечными. Их как эпоху закрывают особые революции либо менее выраженные общественные подъемы в условиях внешней угрозы.

Процесс завершения реставраций сложен. Сводить его всегда к одномоментному акту было бы грубой ошибкой. Славная революция представляет собой его кульминацию, когда переход в новое качество совершается окончательно и по всем пунктам: экономика, культура, форма правления и политический курс, общественное сознание и культура. Все переходит в новый вид. Процесс обретает революционные черты, а может быть и оформлен как политическая революция. Следует уточнить: понятие «славная революция» вводится на основе истории Британии XVII в., когда имела место Славная революция как завершение радикального модернизационного преобразования нации. Если понятие «термидор» происходит из Великой французской революции, то термины «реставрация» и «славная революция» имеют английские корни.

Необходимо подчеркнуть, что окончание реставрации — это не вторичная, корректирующая революция. Славные революции не поправляют ошибок исторического процесса, не возвращают его из тупика реакции, якобы означающей одно лишь обратное движение прогресса, некий его откат, и не являются самостоятельными, отдельными революциями. Они продолжают движение, удаляя помехи. Это движение в особой форме продолжала и реставрация, пока не достигла своих пределов.

Формационные эпохи отделены грандиозными переворотами, какими были кризисы III или XIV столетий. Особое место занимает неолитическая революция. Эти революции производят не окончательный системный сдвиг. Они не создают в готовом виде ни рабовладельческого строя, ни феодализма с его развитыми формами, ни капитализма. По итогам кризиса XIV в. легко сказать, что Европа как была, так и осталась феодальной. Но часы истории уже были переведены. Развитие двинулось по новому, буржуазному пути. Именно на нем модернизированные революции совершают доводку наций и государств. Они создают условия для дальнейшего капиталистического развития, устанавливают господство передовых групп буржуазии, в принудительном порядке превращают феодалов в сельских капиталистов или устраняют их. В XX веке имевшаяся буржуазия оказывалась лишней, и революционные партии в России и Китае вели дело без нее. Рабочий класс при этом вовсе не играл роли статиста. Он своими руками создавал систему, дававшую ему и его детям новые материальные, культурные и карьерные возможности, но и подготовлял возрождение во многом из собственной среды временно бывшего лишним эксплуататорского класса.

Стоит отметить, что замещение буржуазии как «праздного класса» бюрократией не единожды происходило в Европе и Северной Америке. Оно не было таким радикальным, как в Советской России, но, например, во Франции период частичного замещения связан с властью Наполеона. Капитал вынужден был терпеть своего протектора и его слишком амбициозную внешнюю политику, которой не понимал. По мнению Коряковцева, еще более важен опыт замещения в период с 1948 по 1982 г., когда имели место «революция менеджеров» (замещение в управлении бизнесом) и развитие экономических ведомств государства с кейнсианской практикой регулирования. Это можно трактовать как симптом излета капитализма в качестве господствующего способа производства. Но нет ли здесь поспешности? Изъятие бюрократией власти у рабовладельцев в ранний период Римской империи предвещал ей два столетия экономического расцвета. В раннем феодальном обществе знать отодвигалась монархами, нередко опиравшимися на сильную и разветвленную администрацию. Лишь на следующем этапе класс брал свое — ликвидировал замещение, что и породило европейский феодализм. Потому в полном замещении буржуазии в СССР не стоит видеть установления новой формации. То было временное состояние, возникшее благодаря радикальности стоящей перед обществом задачи модернизации.

Великие модернизированные революции — это насильственные преобразования общества, социальные революции внутри формационной эпохи капитализма. Подобные явления в других эпохах еще нуждаются в своем выделении. Однако нуждается в понимании и связь фаз великих революций с длинными волнами экономического развития и большими кризисами. Проясняется же она лишь через конкретное рассмотрение этапов имевших место великих революций, особенно фазы реставрации и ее преодоления. В этом же процессе открывается и механика преодоления реставраций.

Краткое обобщение. Великие революции капитализма имеют несколько обязательных стадий; за революционным сломом старого порядка следует остановка процесса — термидор; на следующем, бонапартистском этапе новое государство с героическим пафосом использует данные революцией преимущества для борьбы с внешними противниками и развития экономики; перенапряжение общества приводит к следующей стадии — реставрации — внешнему восстановлению дореволюционного или близкого к нему правления на новой социально-экономической основе, что позволяет завершить перестройку экономики и нормализовать отношения с другими странами; безраздельное господство «верхов» заканчивается с падением режима реставрации, так как славная революция отстраняет от власти наиболее реакационную часть правящих кругов и создает новую политическую систему (по сути, республиканскую), реабилитирующую идеи революции и обеспечивающую участие общества во власти.

Глава 4. «Веселая» английская Реставрация и ее славный конец

(166-174 стр. в бумажной версии книги)

Реставрации возможны лишь там, где революция выполнила свою основную работу по слому старого порядка и вошла в стадию свертывания, а затем и стабилизации нового порядка. Этой дорогой шли все буржуазные революции, не миновала его и революция в Англии. Накануне революции здесь произошел подъем капиталистического производства в сельском хозяйстве. Росли колониальная торговля, города и рынок капиталов. Новые силы общества не могли не столкнуться со старой властью и не опрокинуть ее.

В Английской революции Оливер Кромвель сыграл роль лидера антироялистской борьбы и роль душителя радикальных движений. Он оказался и «бонапартом» революции. Под его руководством страна победила феодальную реакцию, очистила парламент от сторонников компромиссов и отправила в суд, а после — на эшафот низложенного короля Карла I. Готовясь умереть, лишенный власти монарх не мог не думать о сыне, находившемся в безопасности и воплощавшем надежду на восстановление трона. Карл I верил, что династия вернется. Но он не мог представить, что англичане иронично нарекут его сына Веселым королем, а сам он войдет в историю как Карл Укороченный.

Тем временем под началом Кромвеля революция вошла в термидорианскую фазу: правительство разгромило левеллеров и диггеров, развернуло преследование радикальных проповедников. Левеллеры являлись мелкобуржуазными демократами. Диггеры были движением бедных крестьян, самовольно распахивавших земли, им не принадлежащие по закону. Проповедники просто выступали проводниками уравнительных идей, имея огромное влияние на весьма религиозных солдат, сельских и городских жителей.

Следующий этап можно характеризовать как бонапартистский. Кромвель основал свой протекторат. Он сохранил мощную армию нового образца, несмотря на дефицит денежных средств и разорение страны из-за гражданской войны. Это была постоянная армия, равной которой страна не имела при монархии. Она была направлена в католическую Ирландию. Часть сил участвовала в завоевании испанских островов в Карибском море. Не все складывалось удачно на этом направлении, но в 1655 г. была захвачена Ямайка. К этому моменту Кромвелем был создан мощный военный флот. Впервые в мировой истории можно говорить о линейных кораблях как его главной силе. Следом республиканская протестантская Англия начала войну с «братскими» протестантскими Нидерландами, тоже не монархией. Эта первая англо-голландская война 1652—1654 гг. оказалась для англичан успешной.

В сфере экономики действия Кромвеля были следующими: изъятые земли церкви и роялистов (людей богатых и знатных) активно распродавались, впервые с 1290 г. евреям было разрешено проживать в стране (это можно назвать привлечением инвестиций). Девятого (19) октября 1651 г. был введен Навигационный акт. Этот закон просуществовал до 1849 г. Он разрешал иностранным судам ввозить в Англию товары лишь из своей страны, что сразу било по голландским купцам. Зато это было выгодно для развития английского флота. Навигационный акт можно считать одним из главных деяний протектора, поскольку он носил ярко выраженный протекционистский характер. Глава буржуазного государства поощрял им национальную буржуазию, особенно торговую. Он пошел и дальше: силой оружия англичане принудили Нидерланды признать Навигационный акт, что было сделано по мирному договору в 1654 г. Соседи едва ли могли отрицать факт: Англия, в результате революции, стала намного сильнее, ее экономика получила основу для развития, но не могла ее вполне использовать — страна была истощена налогами и войнами. Общество устало и от избыточной протестантской строгости. Оно хотело более мягкого правления. Правящие круги видели угрозу народного возмущения и стремились обрести стабильность. Ощущалась и некоторая изолированность Англии от других стран с традиционной формой правления.

Кромвель умер в 1658 г. Его сын власти не удержал. На восстановленный трон был возведен сын казненного короля под именем Карла II. История наградила его прозвищем, вполне соответствующим его «веселому» реставрационному правлению.

Принц Карл был протестантом и заверял, что готов править вместе с парламентом.

Архитектором Реставрации 1660 г. стал генерал Джордж Монк. Военные хотели сохранить свое положение. Англия же сохранила даже внешнюю политику Кромвеля, ее антиголландский характер. Современник Реставрации, чиновник морского ведомства Сэмюэл Пипс, в своем дневнике отметил ликование, охватившее Лондон в момент прибытия солдат Монка. Им были так рады, что угощали лучшими кусками говядины, которые те жарили на огне. В этом акте щедрости мясников выразилось все стремление общества избавиться от власти аскетов-революционеров. Пройдет пять лет и тот же Пипс с сожалением отметит, что прежние симпатии общества утрачены[113]. Слишком многие тяготы принесла Реставрация. Роскошь и распущенность двора раздражали протестантов не меньше, чем военный неудачи короны. Недовольство вызывали и налоги, а с ними и неэффективное с точки зрения интересов страны расходование королем денег. В государстве процветала коррупция. Флот терпел неудачи в войне с Нидерландами, а французские союзники вели себя двусмысленно и не очень помогали на море. В плане ведения войн реставрационный порядок был менее эффективен, чем революционный режим.

Веселый король не только развлекался с дамами, ел бараньи котлеты (в случае болезни он предпочитал их модному тогда кровопусканию) и гулял с собачками. Он укреплял свою власть. Однако его попытка внушить подданным терпимое отношение к католицизму успехом не увенчалось. Население подозревало короля в стремлении реставрировать не только символы и власть монархии, но и старые общественные отношения. Эти подозрения подтвердились позднее — при следующем монархе.

Карл II сумел избавиться от парламента, укрепил свою власть и сделал наследником брата-католика. Он также сблизился с французским королем-католиком Людовиком XIV. Народ не знал ни об этом, ни о том, что перед смертью Карл II принял католицизм. Так он исполнил тайное обещание, данное французскому королю. Но то был знак и для окружения. Когда в 1685 г. брат покойного короля Яков II взошел на престол, Реставрация продолжилась. Она достигла кульминации.

Католическая религия в XVII в. не была чем-то вроде обыкновенного поклонения иконам и признания морального авторитета Папы. Это была идеология феодальной реакции. Протестантизм же этой реакции противостоял. Он выражал буржуазный образ мысли. Потому модернизированное революцией английское общество справедливо видело во всяком усилении католицизма в мире, в выдвижении католиков на государственные посты (не говоря уже о троне) угрозу глубокой реакции: возвращения общества к дореволюционным порядкам и отношениям. Этот вопрос волновал как «низы», так и «верхи» буржуазного общества.

Англичанам пришлось принять воцарение Якова II. Они сделали это с опасением. Когда король начал открыто поощрять католиков, особенно офицеров в армии, и притеснять англиканских епископов, подготовляя обратную трансформацию национальной церкви в церковь католическую, общество было встревожено. За этими событиями должен был последовать разгром протестантизма вообще и, вполне вероятно, возврат феодальной зависимости в деревне. Логично было ожидать обратного перемещения земельного имущества от тех, кто приобрел его в революцию. Однако когда во Франции 17 октября 1685 г. Людовик XIV подписал эдикт об отмене Нантского эдикта, чем лишил французских протестантов (гугенотов) прав, английское общество начало осознавать масштабы угрозы. Еще до этого оно было взбудоражено публикациями о том, что во Франции католический король с 1681 по 1685 г. развернул притеснение протестантов, заставив их принимать на постой солдат драгунских полков. Драгона́ды (фр. dragonades) как принудительный постой кавалерии должны были побудить гугенотов к переходу в католицизм. В Англии же они вызвали бурное обсуждение и осуждение обществом короля-католика. Когда Нантский эдикт был отменен, сотни тысяч гугенотов покинули родину, их материальные потери и тяготы были огромны. Многие направились в буржуазные и протестантские Нидерланды. Правитель этой страны Вильгельм Оранский сформировал из них три пехотных полка, которые позднее приняли участие в его вторжении на Британские острова.

Яков стремился править Англией сильной рукой. Власть короля была укреплена стараниями его брата. Тот, хотя и не стремился высказывать напрямую свои желания, как это делал его неудачливый отец, и вообще делал вид, будто мало интересуется политикой, все же постепенно сосредоточил в своих руках достаточно власти, чтобы его брат мог продолжить дело. Это продолжение дела закономерно привело к краху реставрационной политической системы и окончательному отрешению династии Стюартов от власти. Во многом помог этому и экономический рост периода Реставрации. Основу для него создала революция.

Недовольство протестантов в Англии нарастало. Это чувствовали политические иммигранты — противники реакции, собравшиеся в Нидерландах. Их лидером был герцог Джеймс Скотт Монмут. Этот незаконнорожденный сын Карла II отличался пылким нравом и умением нравиться народу, поскольку он был демонстративным протестантом. Если бы отец пожелал передать ему власть, мотивируя это угодной стране и желанной для парламента религией сына, то английская история едва ли имела бы Славную революцию. Вернее это и была бы Славная революция. Ее, возможно, дополнило бы оформление конституционного правления и устранение реакционных деятелей. Но планы отца были иными. Он был недоволен популярностью юного герцога. В 1679 году король выслал сына подальше от будоражимых им толп островитян. Это не помешало тому в 1685 г. быстро собрать чуть более 80 приверженцев и высадиться на английский берег. Этот шаг породил восстание в юго-западной части острова. Однако Яков еще не успел потерять доверие «верхов» государства. Армия сохранила ему лояльность.

Восстание Монмута было подавлено, молодой герцог — казнен.