Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 8. Длинные волны и большие кризисы, XX в.
В XIX веке промышленный капитализм стал монополистическим и включил в сферу влияние почти весь мир. Европейские державы и США создали свои колониальные империи, дав повод к появлению категории «империализм». В XX веке империи эти расцвели, столкнулись в войнах и погибли, но на этой почве глобальный капитализм развился еще больше. Империи промышленных держав оказались механизмом распространения и углубления буржуазных отношений. Они оказались сильным, но вместе с тем временным явлением.
Но в начале XX столетия все это еще не было известно. Выросший численно рабочий класс не был удовлетворен своим материальным положением и имел весьма мало возможностей для его изменения к лучшему. Классовая борьба, причем борьба политическая, воспринималась многими как средство достичь другого общества, где результаты труда многих были бы всем им доступны, а не концентрировались в руках капиталистов, особенно их нового — особенного богатого слоя владельцев промышленных монополий. Развитие индустрии, транспорта и торговли увеличило армию наемных работников и повысило их интерес к идее коренного преобразования общества и достижения социализма, строя, где будет устранена эксплуатация человека человеком, а средства производства перейдут в общественную собственность. Социал-демократы, а затем коммунисты находили в среде рабочей массы поддержку, поскольку предлагали ей выход из нищеты и бесперспективности жизни, указывая на явного виновника этого — капитал и его власть.
После разрушения СССР среди постсоветских левых было принято критиковать программу построения коммунизма. Особенно доставалось за мещанские потребительские акценты прожектам времени правления Никиты Хрущева. Однако именно материальные вопросы волновали рабочий класс с самого начала. Тот же моральный конфликт позднее возник между «просвещенными» французскими студентами 1968 г. и будто бы увязшими в потреблении наемными рабочими. Студенты обвиняли рабочих в нежелании делать революцию. В начале XX в. все было иначе.
Рабочее и революционное по своему духу движение нарастало из года в год. Потому для капитала Первая мировая война (1914—1919) стала не только способом разрешить противоречия между крупными центрами его накопления, великими державами, но также средством перенаправления энергии пролетариата в национально-шовинистическое русло. Множество рабочих увидело в новой большой войне выход из мира унылого повседневного труда в мир героических свершений во имя родины. Мир этот обещал ими возможность выдвинуться и занять более высокое место в обществе. Война безжалостно раздавила эти иллюзии, но она не началась бы так легко, не была бы с такой готовностью поддержана ранее занимавшими антивоенные позиции социал-демократами большинства стран, если бы этих надежд не существовало. По иронии судьбы им во многом дала реализоваться другая война — Вторая мировая (1939—1946). Для этого потребовались иные экономические условия.
После кризиса 1899—1904(7) гг. капитализм находился на подъеме. То был уже монополистический колониальный капитализм. Владимир Ленин выделил следующие его черты: высокая концентрация производства и капитала, слияние банковского капитала с промышленным и формирование финансового капитала и финансовой олигархии, вывоз капитала приобрел большее значение, нежели вывоз товаров, завершение раздела территорий между крупнейшими капиталистическими державами. Эти выводы были представлены в книге с говорящим названием «Империализм как высшая стадия капитализма». Здесь же содержалась интересная и в целом верная разбивка событий по кризисам. Ленин писал: «Итак, вот основные итоги истории монополий: 1) 1860 и 1870 годы — высшая, предельная ступень развития свободной конкуренции. Монополии лишь едва заметные зародыши. 2) После кризиса 1873 г. широкая полоса развития картелей, но они еще исключение. Они еще не прочны. Они еще преходящее явление. 3) Подъем конца XIX века и кризис 1900—1903 гг.: картели становятся одной из основ всей хозяйственной жизни. Капитализм превратился в империализм»[72]. Оба указанных кризиса имели грандиозное значение, однако Ленин не сделал из этого вывода относительно крупных кризисов, не соединил эту часть цепи событий с кризисом 1847—1850 гг. Его более интересовало обоснование скорого достижения миром предела капиталистического развития, революционный финал капитализма.
Ленин заключает, что империализм «приходится характеризовать как переходный или, вернее, умирающий капитализм». Он пишет: «Мы видели, что по своей экономической сущности империализм есть монополистический капитализм. Уже этим определяется историческое место империализма, ибо монополия, вырастающая на почве свободной конкуренции и именно из свободной конкуренции, есть переход от капиталистического к более высокому общественно-экономическому укладу». Этому прогнозу не суждено было реализоваться в XX в., когда метрополии утратили свои колонии, а многие бывшие колонии или полуколониальные страны обрели собственные промышленные монополии. В своей характеристике империализма Ленин исходил из достигнутых капитализмом успехов, из единства мировой системы производства, полагая условия достаточными для устроения нового общества. Между тем он видел отнюдь не высшую стадию капитализма, а первую стадию монополистического капитализма, которая справедливо была обозначена как империалистическая стадия, стадия империй, а не только монополий. Ленин указывал, что монополии возникли раньше нового типа колониальных империй (ищущих сырье и рынки для капиталов), потому слово «империя» и оказалось ключевым для описания общества[73].
Ленин видел империализм высшей формой капитализма. Данное им определение было достаточно общим (если исключить вопрос о колониях) для того, чтобы эпигоны могли именовать капитализм на любой его позднейшей стадии развития империализм. Из этого всегда, в любой обстановке можно было сделать вывод о скорой гибели этого строя. Более того, любой кризис можно объявить последним для капитализма или предвещающим его скорый крах. Будь Ленин жив, он уточнил бы оценку империализма как стадии развития капитализма и скорректировал свой прогноз. В последние годы жизни его до крайности волновали вопросы о том, в какой же на самом деле точке истории находится мир, как далеко она от социализма и что за революция в России, если мировая революция не произошла? Ответить на эти вопросы в условиях НЭПа с его «воскрешением капитализма» было особенно трудно.
Ленин был крупной фигурой в истории и имел способность понимать свои теоретические ошибки. Как и Маркса, его подвело время. Но еще более подвел недостаток информации для анализа. Исправить концепцию развития капитализма оказалось для Ленина невозможно. Эпигонам же это было и не нужно. Подобно христианским проповедникам они всегда должны были предвещать конец света и наступление иного мира как ожидаемое вскоре событие. Сторонникам же социализма зачастую хотелось слышать именно это. В качестве доказательства предлагалась не новая ленинская логика, а отсылка к ленинскому авторитету в познании. Между тем империализм есть построенный на новом типе колониализма порядок, что представляет собой лишь первую стадию развития монополистического капитализма, того самого, что вышел из кризисной эпохи 1870-х гг. То был изначально империализм экстенсивный. В 1904—1929 годах пришло время империализма интенсивного, развивающегося на длинной повышательной волне.
Примером интенсивного освоения колониальных ресурсов является французская политика в Марокко. Страна эта сохраняла феодальные отношения, что не способствовало развитию ориентированного во вне товарного производства. «Французские колонизаторы в течение всего лишь нескольких лет отобрали у местного населения около 936 тыс. га, или 20,6% всей земли, пригодной для распашки. Решающую роль в захвате ресурсов страны играл французский монополистический капитал». Дело вела «Всеобщая марокканская компания». На ее долю в 1925 г. приходилось порядка 50% вложений в местную торговлю и промышленность. Французы установили единый сельскохозяйственный налог «тартиб», максимальный в сравнении с прежними налогами. Одновременно началось наступление на независимость племен. Все это привело к войне 1925—1926 гг., в которой приняла участие и Испания. Сопротивление консервативной местной знати и народных масс было сломлено[74]. Подобным образом колониальные державы расширяли свои возможности и в других частях мира, включая в рыночные отношения ранее далекие от них слои населения, а в рыночный оборот — новые ресурсы. Этого требовало развития производства и расширения потребления в метрополиях.
Так, 1904—1929 гг. были временем внедрения новой техники и материалов почти во всех отраслях производства. Создавались новые типы станков, которые переводились на электрический привод. Электрическая энергия генерировалась на гидроэлектростанциях и тепловых станциях. Она получала и бытовое применение. Были усовершенствованы паровые двигатели, необходимые, в частности, для тепловых электроподстанций, широко применялись новые карбюраторный и дизельный двигатели. Возникли новые отрасли: электроэнергетика, автомобилестроение и авиастроение. Прогресс химической промышленности обеспечил широкое применение химических удобрений, резко увеличился выпуск синтетических материалов, необходимых в производстве и быту веществ. В сельском хозяйстве все активнее применялись машины, включая трактора и комбайны. Их производство быстро росло, и это также была новая промышленность. Еще одной новой отраслью было производство телефонного, фотографического и радиооборудования, первых электронных приборов вообще. То была новая отрасль. Но как в новых, так и в старых отраслях производство шагнуло к массовости. Появился конвейер. Расположение цехов и распределение операций должно было обеспечивать поточность производства. Железнодорожное строительство шло не менее активно, чем в лучшие периоды XIX в. Армия промышленного рабочего класса выросла. Первая мировая война ускорила включение женщин в процесс индустриального производства. Значение пролетариата как потребителя для экономики промышленно развитых стран возрастало с каждым годом.
В 1927—1928 годах экономический рост казался обретенным навсегда. В прошлом остались трудности мировой войны и последовавшего за ней хозяйственного спада. Между тем мир капитализма приближался к новому большому кризису. Этот кризис ощутила и Советская Россия, имевшая специфические внутренние предпосылки для него. Потому он выразился более всего в форме кризиса хлебозаготовок, отказа крестьян продавать государству зерно по низким ценам. Последствия этого совпали с падением мировых цен на зерно. Советский Союз нашел выход из ситуации в форме форсированной коллективизации села и индустриализации. Решительность этой политики, несмотря на все минусы, лишь повысила авторитет «первого рабочего государства» среди рабочих других стран. Они сталкивались в тот период с резким ухудшением своего материального положения: заработная плата снижалась, безработица росла, многие были вынуждены закладывать или продавать скромное имущество, тогда как государство не спешило на помощь бедствующими из-за кризиса людям. Уверенности в завтрашнем дне кризисная эпоха не давала никакой. Репрессивная к профсоюзам, а часто и левым радикалам, безразличная к бедам низших классов политика правых кабинетов только раздражала рабочую массу. Коммунистические идеи набирали популярность. Многим рабочим казалось, что установление политической диктатуры их класса даст им лучшие условия жизни, обеспечит бескризисное развитие экономики, что через планирование откроет новые возможности потребления. Буржуазия ощущала это как угрозу для себя, что рождало постоянные слухи о «красном заговоре» и тайной подготовке Коминтерном переворотов.
Новый большой мировой кризис начался в 1929 г. с падения на фондовом рынке США. Президент страны, республиканец Герберт Гувер, сразу пришел на помощь крупному бизнесу, из рядов которого происходил сам. Он усилил протекционизм, но без стимулов для внутреннего потребительского спроса. В результате это лишь ускорило распространение экономического спада в мире, тогда как рост безработицы в США не был остановлен. Для правящих кругов Германии и Японии отрешение от американского рынка означало одно — курс на войну, на самостоятельное решение проблем за счет приобретения внешних ресурсов. Германия теоретически могла пойти и дорогой диктатуры рабочего класса. Компартия была очень сильна; блокировавшись с социал-демократами против партии нацистов, она получила бы шанс на лидерство, и тогда страна шаг за шагом встала бы на советский путь. Иного левого пути в тот момент не было, так как нужно было как-то победить кризис. Сделать это Германия могла, лишь сконцентрировавшись на подготовке к войне (правый план). Не начать войну по этой логике было нельзя, рухнули бы курс марки и экономика. Победить кризис слева — то был путь широкой национализации, планового производства и планового распределения. Блок с СССР смягчал при таком сценарии ситуацию в обеих странах и усиливал давление на капитал в других государствах, где буржуазные круги крайне неохотно шли на социальную поддержку широких масс населения, невероятно страдавших от экономического кризиса.
Как развивались события в реальности, известно. Даже в Италии, где фашистский режим Бенито Муссолини переживал кризис вместе с мировой экономикой, левые не смогли реализовать свой шанс — взять власть в стране. Был ли так же велик этот шанс для левых в начале 1930-х гг.? Франция и Великобритания в ответ на кризис обеспечили протекцию производству в метрополиях и усилили давление на колониальных конкурентов. Только в США с избранием в 1933 г. президентом Франклина Делано Рузвельта произошли принципиальные для мира явного капитализма изменения. По своему историческому значению они не уступают результатам Великой русской революции. В России имела место попытка осуществить диктатуру пролетариата политическим путем. В США была признана их экономическая диктатура. Произошло это под влиянием глубокой депрессии, в силу малого числа колоний и огромных масштабов рабочего класса страны. Потребление с его стороны оказалось столь значимым, что невозможно было выйти из экономического кризиса, игнорируя проблему обнищания массового покупателя. Между тем именно таковой (потому провальной) была политика Гувера. Он использовал войска для разгона выступлений безработных, тогда как, по выражению Рузвельта, стоило послать им кофе и бутерброды, а следом выслушать их представителей. Именно это и было сделано позднее, но с учетом интересов крупного капитала и усиления национального государства.
Кризис 1929—1933 гг. изменил капитализм в его экономическом центре, в США. Но эти изменения полноценно и широко вступили в силу лишь после Второй мировой войны. Капитализм стал государственно-монополистическим. Регулятивная роль правительств резко увеличилась, развитие получила экономическая политика, частью которой стала контрциклическая практика. Однако главным было признание и учет возросшей роли класса наемных работников как покупателей ими же производимой продукции. Экономическая диктатура пролетариата, так Коряковцев охарактеризовал установившиеся отношения. Они не отменяли эксплуатации, но правительства промышленно развитых стран были вынуждены стимулировать потребление. Кейнсианство предложило стимулирование потребительского спроса через стимулирование активности бизнеса, что сгладило специфическую рыночную диктатуры рабочих. Но их вступление в общество потребления было обеспечено. Субъектом перераспределения стало государство, а сторонники его ослабления стали именовать себя либералами. В их числе позднее оказались некоторые видные «революционеры» 1968 г.; они необязательно сошли с внешне левых позиций, как анархист Даниэль Кон-Бендит, но по сути своей левый либерализм был лишь подвидом оппозиции части крупного капитала к государству. Понятие «либерал» обрело новый смысл именно в борьбе с утвердившимся после Второй мировой войны «перераспределительным социализмом» в капитализме[75].
В 1929—1933 годах завершилась очередная повышательная волна развития. Кризис оказался продолжительным и глубоким. Но выход из него не был связан с расширением мировой торговли и завоеванием новых колоний. Экстенсивный путь развития был закрыт: свободных, еще не включенных в мировой рынок областей на планете не осталось. Развитие же науки и техники еще не могло обеспечить интенсивного развития на базе новых отраслей, условий производства и регулирования, хотя последнее уже имело место. В итоге разразилась новая война за передел сфер влияния. Так, СССР рассматривался германским фашизмом и его союзниками примерно так, как европейцы смотрели на Африку в 1870—1900 гг. — как на свободное пространство, богатое ресурсами. Разница окончательно прояснилась в мае 1945 г. Индустриализация и коллективизация сельского хозяйства с его постепенным вооружением новой техников сделали советскую экономику одной из мощнейших мире. То были плоды великой модернизационной революции, что дала людям новые возможности, а не только надежду на достижение коммунистического общества.
Экономисты до сих пор ведут спор о том, можно ли считать кризис 1929—1933 гг. законченным в 1933—1934 гг. В большинстве стран в 1937—1939 г. экономические показатели были немногим лучше докризисных. Оживление являлось слабым и достигалось в странах явного капитализма с большим трудом. Только в СССР ситуация была иной. При этом развитие техники всюду шло по намеченным до кризиса направлениям. Приоритетным было военное производство. Именно здесь произошел основной прорыв: в США было создано первое ядерное оружие и были подготовлены условия для мирного использования нового источника энергии. В целом же, учитывая нетипичную для понижательных волн промышленного капитализма большую войну в Европе — части центра мира капитализма, волна 1934—1948 гг. оказалась короче всех прежних и производит впечатление волны-сбоя. Столь же своеобразным получился кризис 1948—1949 гг., обеспечивший начало в мире новой повышательной волны.
С этим кризисом в капитализме менялось слишком многое, и перемены эти были подготовлены своеобразной понижательной волной-сбоем. В кризисе был не только империалистический тип капитализма, но и его отношения с рабочим классом стран центра. Они не могли оставаться прежними по экономическим причинам. Но было сделано все возможное в политическом смысле для того, чтобы сохранить их именно в прежнем виде. Крах этой линии, особенно очевидный в лице ее наиболее полного выразителя — фашизма, принудил верхи наиболее развитых промышленно стран капитализма стать более чувствительными к желаниям трудящихся масс. Сами массы не желали более ничего слышать о внешнем решении социального вопроса, хотя ранее фашизм увлек немалую их часть мечтой о превращении эксплуатируемых в эксплуататоров. Немецкий фельдмаршал Эрих Манштейн так вспоминал о силе этой идеи даже уже после явного перелома в мировой войне: «Что немецкие солдаты не будут прислушиваться к пропаганде комитета «Свободная Германия», было для меня само собой разумеющимся. ...Впрочем, листовки комитета, сброшенные в свое время над черкасским котлом, не достигли своей цели, как и письмо, направленное генералом фон Зейдлитцем находившемуся в котле генералу Либу»[76].
Потребовался полный крах теории и практики империалистического «решения» классового вопроса, чтобы «верхи» сразу многих государств пошли на новую социально-экономическую политику без понуждения со стороны особенно сильного экономического кризиса в мире и без того понесшего огромные материальные потери в результате Второй мировой войны.
Кризис 1948—1949 гг. оказался непродолжительным для кризиса смены вон. Он задел главным образом США, чья экономика не была физически затронута мировой войной. Его быстрое преодоление было связано с принятым еще в 1947 г. планом Джорджа Маршала. За 1948—1952 гг. Американское государство предоставила своим партнерам в Европе от 13 до 17 млрд дол.[77] Рынок США был открыт для европейских товаров, Западная Европа открывалась для продукции из Северной Америки и принимала американские капиталы. Аналогичным был план для Японии. США были главным победителем во Второй мировой войне — они избежали разрушений, нарастили золотой запас и имели устойчивую валюту, которую могли сделать главной международной расчетной валютой. Они рассчитывали использовать к своей выгоде уже наметившийся распад европейских колониальных держав. Совершенно излишним в этом плане был Советский Союз. Его можно было подтолкнуть к реставрации широкого рынка и частной собственности, но вашингтонские руководители подтолкнули его к новому левому повороту. Он обеспечивал мобилизацию общества в условиях холодной войны. Реставрация в СССР была этим не отменена, а только отложена во многом по внешним причинам.
Так, 1950—1960-е гг. оказались новым «золотым веком» капитализма. Капитализм этот являлся регулируемым и государственно-монополистическим. Великая депрессия 1929—1933 гг. потребовала увеличения государственного вмешательства в экономику и проведения широкой антикризисной политики. Индикативное планирования и стимулирование спроса входят в практику буржуазных правительств, зачастую руководимых социал-демократами. Кейнсианство начинает казаться незаменимым.
Экономический рост в эту эпоху был тесно связан с созданием новых направлений производства. Быстро развиваются атомная энергетика, электроника, радиотехника и телевидение, ракетные и космические технологии, вычислительная техника и машиностроение. Увеличивается автоматизация производства, а рабочий класс стран Запада остается главным потребителем мирового капитализма. Устанавливается «общество потребления». Однако страны периферии одновременно ищут свой путь к успеху: колонии отделяются от метрополий и стараются создать по их образцу развитую промышленность. Даже относительно мягкая (непрямая) форма контроля за якобы независимыми странами периферии со стороны США оказывается не особенно удачной. Это наглядно демонстрирует война во Вьетнаме. С 1964 по 1975 г. США пытаются удержать контроль над страной. Европейские государства нередко проигрывают в борьбе с антиколониальными движениями гораздо быстрее. Издержки на удержание колоний возрастают. Население метрополий более не желает брать на себя тяготы подавления освободительных движений. Система распадается. Но это не приближает старые капиталистические центры к социалистической революции, как ее понимают коммунисты и как отмечают советские теоретики «общего кризиса капитализма».
Капитализм в индустриально-развитых государствах пережил свой «общий кризис» как «золотой век» массового потребления. Экономическая диктатура пролетариата достигла в 1950—1960-е гг. своей вершины вместе с регулирующей ролью государства. Экономистам левых рыночных воззрений казалось, что регулирование в состоянии решить все вопросы. С его помощью государство могло было распределять ценное сырье между предприятиями, создавать дополнительный спрос в тех или иных сегментах экономики, обеспечивать низкую безработицу и устойчивый массовый потребительский спрос. Контрциклическая политика сглаживала торгово-промышленные спады и внушала уверенность: Великая депрессия не может повториться. Это, как кажется, можно было подтвердить нетипично слабым кризисом 1948—1949 гг., тогда как начал всякой волны прежде не обходилось без кризиса более сложного и продолжительного. Между тем мировое хозяйство накапливало проблемы и противоречия, постепенно потребляя технологический, сырьевой и потребительский ресурс экономического роста в рамках логики повышательной волны.
Глава 9. Конец кейнсианства и волна глобализации
Постепенно складывались предпосылки нового большого глобального кризиса. Налицо было перенакопление капитала на Западе при ограниченности возможностей для его выгодного инвестирования; невозможно было повышать потребление без новых уступок со стороны капитала рабочему классу, что означало бы снижение рентабельности бизнеса; рост конкуренции на мировом рынки и повышение сырьевых цен, ставящих индустриально развитые страны в невыгодное положение по сравнению с модернизирующимися странами полупериферии. Против нового кризиса можно было действовать кейнсианскими методами, но это лишь сбивало на время температуру больной экономики. Кризис распадался на волны, что явилось результатом развития экономической политики. В 1969—1971 годах произошел первый неглубокий спад в США и более ощутимый в Европе. Ситуацию усугубила отвязка доллара от золота в 1971 г.; американская валюта была девальвирована. А 1969—1971 годы показали, что темпы роста имеют теперь тенденцию к снижению. Впрочем, кризис этот скорее носил предупредительный характер.
Спад настоящей силы произошел в 1973—1975 гг., когда усилия ОПЕК привели к росту мировых цен на нефть и усилению сырьевого кризиса. Положение было настолько сложным, что нередки стали сравнения его с Великой депрессией, повторение которой считалось невозможным. Кредитная экспансия на Западе и иные меры позволили на время выправить ситуацию и закрыть тему кризиса.
В 1979—1982 годах кризис вернулся, и удар его оказался особенно сильным. Меры в духе экономической политики старой эпохи не могли дать эффект, как это было и в период Великой депрессии, переход же к плановой экономике с широкой национализацией как радикальным мерам обуздания рыночной анархии был невозможен. Не позволяли это сами представления рабочего класса стран центра мировой экономики, да и буржуазные слои было готовы не допустить подобного. Некоторые левые партии, как, например, компартия Италии, прямо предупреждали: перебирать с радикализмом практики нельзя — получим фашизм вместо республики и выборов. Радикальные левые группы видели в подобной линии признак перерождения и предательства интересов пролетариата, но тот сам был ориентирован на решение в рамках капитализма и за радикалами двигаться не спешил. Лейбористы в Англии, демократы в США и социал-демократы в других странах теряли поддержку, тогда как росла популярность неолиберальных политиков и сил. Они предлагали дать больше свободы рынку, больше рынка и обещали больше рыночных возможностей для маленького человека.
В отношении производства их позиция может быть описана так: пусть упадет все, что должно упасть. Депрессии было позволено перейти в рецессию. Ставка делалась на преимущества, которыми объективно обладали старые индустриальные страны (в том числе положение финансовых центров). Допускалось и даже считалось необходимым удорожание кредита. «Учетная ставка Банка Англии взлетала с 5% до 17%, в США учетная ставка в 1980 г. поднялась до 13%, а процентная — до 20%»[78]. Все это поставило развивающиеся рынки в очень сложное положение. Не считаясь ни с внутренними, ни с внешними экономическими последствиями, неолибералы сумели добиться перезагрузки мировых экономических отношений. Высокие ставки по кредитам притягивали капиталы на Запад, тогда как правительства все большего числа стран искали компромисса с более развитыми богатыми державами центра. Они формулировали новые правила, вошедшие в историю под названием «Вашингтонского консенсуса». Слово «консенсус» здесь следовало понимать как подчинение.
Началась новая понижательная волна развития мирового капитализма. Вышла она, как и все прежние волны, из большого экономического кризиса. Этот кризис показал всю силу цикличности развития промышленного капитализма. Его не удалось остановить. Только когда работа кризиса — разрушительная и трансформирующая была выполнена, начался новый экономический подъем. Он происходил в условиях контрреволюции собственников. Они отодвигали менеджмент от власти, тогда как в 1950—1960-е гг. росло его численность и управленческое влияние. Капиталисты тогда отодвигались, что можно было трактовать и в духе движения общества к социалистическому идеалу. Этот процесс получил название революции менеджеров (managerial revolution) и нередко абсолютизировался, усиление позиций класса наемных управленцев воспринималось как нечто изменяющее логику производства и накопления капитала. Во многих случаях менеджеры руководствовались интересами фирмы больше, чем интересами акционеров. Их волновала не столько прибыль, сколько развитие дела. Развивалась философия миссии компаний, смысл их деятельности, помимо получения прибыли.
В кризисные 1970-е гг. все эти «игры в коммунизм» стали особенно раздражать акционеров. Собственники пошли в контратаку. На уровне фирм она выразилась в возврате к приоритету растущей рентабельности. Выводы зачастую были таковы: если дело не движется с коммерческой точки зрения, оно плохо поставлено; деятельность парализует дорогой или избыточный персонал — увольняем лишних и выносим производство в третий мир. Так норма прибыли смогла вновь увеличиться. На государственном уровне эта атака приняла форму продвижения неолиберальной политики.
Было бы ошибкой полагать, будто рабочий класс оказался лишь жертвой нового либерализма, был обманут, ограблен и лишен перспектив. Значительная его часть серьезно пострадала уже в конце 1970-х гг. и в начале 1980-х гг. Однако большинство увидело новые возможности в реконструкции капитализма, произошедшей под влияние большого кризиса. Дэвид Харви в книге «Краткая история неолиберализма» отмечает, что пролетариат поддержал неолибералов в странах с развитой индустрией и рынком, прежде всего в США и Великобритании. Приватизация социальных квартир сделала арендаторов собственниками. Рабочие места терялись в индустрии, но создавались в финансовом секторе, управлении, торговле и сфере услуг[79]. Причем особенно много вакансий дали обслуживающие большой бизнес новые кампании. Даже если старшие члены семьи пострадали от кризиса и политики властей, они верили в лучшие возможности для своих детей. Образование легче поднимало их наверх. Работа в офисе позволяла хорошо одеваться и демонстрировать это. Обедать можно было в кафе и ресторанах. Само потребление становилось более демонстративным. Общения с людьми было приятней немого обслуживания оборудования. Огромное значение имели карьерные возможности. В итоге масса людей, особенно молодого поколения, устремились к новым горизонтам, считая возможным реализовать себя в бизнесе, добиться высокого положения и достатка. В большой мере то были иллюзии, но то были иллюзии большого увлеченного потока людей. Их место в процессе производства заняли иностранные рабочие. Они взяли на себя грязную работу, тогда как белые коренные жители богатых стран искали лучших возможностей.
Но для того, чтобы экономический подъем в мире мог развернуться, страны центра должны были не только перезаключить соглашения с полупериферией и периферией, но и расширить эту область — включить новые рынки в свою систему. Неолиберализм усилил финансовый капитал, и он искал возможности выгодного приложения. Одновременно с этим в лагере «реального социализма» шли собственные процессы трансформации.
В 1990-е годы капитализм обрел необходимую новую периферию. Глобальный рынок расширился за счет «социалистического лагеря», где в изобилии имелись покупатели, а также грамотная и непритязательная рабочая сила. В плане инвестирования особо ценным приобретением оказался «коммунистический Китай». Для мирового левого движение крах СССР и разворот КНР к капитализму с безжалостной эксплуатацией собственных рабочих оказался шоком.
Надежды на достижение капиталистическим обществом своего предела рассыпались после кризиса 1970-х гг., оказавшегося болезнью совсем не смертельной. Подобным образом разрушил надежды левых и начавшийся в 2008 г. большой мировой кризис. Правда, силы их были намного меньшими, чем тремя десятилетиями ранее. Подточил классовое единство и левый либерализм, поднявший на знамена интересы меньшинств, а прогресс, трактовавший как соединение учтенных потребностей разных «угнетенных групп». В итоге рабочий класс оказался расколот не только по экономической линии, когда даже этнически его офисная и производственная часть во многих случаях оказались различны. Раскол прошел также по социокультурной линии. С точки зрения капитала было важно и другое: неолиберальная глобализация ослабила экономическую диктатуру наемных работников; только сосредоточенную в богатых странах часть их следовало принимать в расчет. Новый пролетариат периферии можно было эксплуатировать без оглядки. В странах центра под ударом правых сил постоянно находились положение работников, их социальные и трудовые права, а часто и права политические. Но забрать все капитал не мог; забранное специфически компенсировал кредит. А это лишь откладывало новый большой экономический кризис, должный похоронить неолиберальную модель и завершить понижательную волну.
Приток иностранных рабочих в старые индустриальные страны начался задолго до 1980-х гг. В докладе «Кризис глобальной экономики и Россия» отмечалось: «После кризиса 1949 года до 1973 года продолжалась повышательная волна, характеризовавшаяся удорожанием рабочей силы и капиталов, а также активным технологическим обновлением производства. В этот период растущая европейская и американская промышленность испытывали потребность в рабочей силе, которая ввозилась из стран периферии. В западном обществе господствовал кейнсианский подход, реализовывались принципы социального государства. Резко возрос образовательный уровень населения, высшее образование стало массовым. Однако к началу 1970-х гг. глобальная хозяйственная система оказалась в тупике. В немалой степени новый кризис возник из-за страхов деловой элиты перед возросшей силой организованных рабочих, включавших теперь и людей еще недавно привилегированных профессий. Большую роль сыграли события во Франции 1968 г., массовые выступления в США»[80]. Впрочем, не это было главным, а экономические проблемы.
Произведенная в бывших колониях модернизация открывала в эту эпоху широкие возможности для использования ресурсов периферии по-новому. К тому же нарастал кризис советской системы. Ее крах с последующим распадом восточного блока и СССР создал новую сферу периферии для глобального капитализма. Экономический рост в 1990-е гг. в странах центра ускорился. Эксплуатация ресурсов расширившейся периферии обеспечила капитализму продолжительную понижательную волну развития (с 1982 по 2008 г.). Эмпирически проверено, чередующиеся повышательные и понижательные волны при индустриальном капитализме продолжаются от 16 до 30 лет. Продолжительность волны зависит от возможностей освоения центрами капитализма ресурсов мировой периферии. В период понижательных волн финансовые операции имеют приоритет над вложениями в производство, подчиняя его своим интересам. Ставка процента из-за активного накопления капиталов имеет тенденцию к понижению. Рабочая сила также дешевеет или не дорожает, поскольку предложение на рынке труда превышает спрос. Продовольственные цены имеют тенденцию к уменьшению. Понижательные волны отличает прогресс коммуникаций от транспорта до связи и медленное развитие технологий производства[81].
Повышательные волны, как уже отмечалось, напротив, характеризуются быстрым технологическим прогрессом в индустрии. Рабочая сила дорожает, поскольку потребность в квалифицированных специалистах растет. Капиталы также оказываются дорогими, стимулируя рост производительности труда. Общественная ценность знаний возрастает. Повышательные волны сменяют понижательные, когда экстенсивное использование ресурсов мировой системы теряет эффективность, а положительный результат может дать лишь более рациональное их применение. В больших кризисах на стыке волн проявляется невозможность дальнейшего эволюционного развития мирового хозяйства, находит выражение в перенакоплении капитала, для выгодного вложения которого не остается места. Большие кризисы, таким образом, выступают революциями в системе капитализма. Но они носят не национальный, а общемировой характер, пусть и выражаясь неравномерно.
В результате кризиса 1970-х гг. развернулся массовый перенос промышленности в зону мировой периферии, ставшую к 2008 г. не сырьевой, а промышленной периферией. Одновременно политика технологического переоснащения индустрии со ставкой на высококвалифицированных работников сменилась ориентацией на дешевую рабочую силу в странах третьего мира. Успех новой политики был обеспечен быстрым развитием коммуникационных технологий, прежде всего связанных со сферой управления: компьютеры, сеть «Интернет», спутниковая связь. Резко возросла скорость перемещения капиталов, возникли электронные деньги. Национальные монополии из «первого мира» превратились в транснациональные корпорации. Идеология кейнсианского национального развития сменилась неолиберальной доктриной открытой экономики. Новая хозяйственная эпоха получила название
В результате запущенной под влиянием кризиса 1970-х гг. глобализации (новой стадией развития мирового капитализма) целые регионы планеты превратились из аграрных в промышленные. Сотни миллионов людей оказались вынуждены оставить традиционные натуральные хозяйства, став наемными рабочими. Произошла беспрецедентная в мировой истории пролетаризация. Пространство рыночных отношений расширилось, рабочая сила оказалась дешевле, а ее эксплуатация выгоднее внедрения новых промышленных технологий. В старых индустриальных странах правительства стали проводить политику «сбрасывания балласта»: ликвидацию социальных завоеваний, приватизацию, снижение расходов на образование и иные общественные сферы. Но сколько бы либертарианцы не проклинали государство с его социальной нагрузкой на бизнес и расточительностью, ни в одной из стран центра глобального капитализма оно не осмелилось на полный демонтаж своих социальных функций. Государства полупериферии сокращали социальные расходы, права и гарантии для населения, но не могли вернуть все отношения и нормы в «идеальный» XIX в., когда рынок якобы был чист, а бюджетная политика не плодила «социальных паразитов» в низах общества.
Неолиберализм был ограничен в своих возможностях с самого начала. Основанная на нем экономическая модель капитализма имела в основе противоречия, развитие которых определяло предел ее существования. Производимые в странах периферии товары должны были продаваться в центре — развитых западноевропейских, североамериканских странах и Японии. Вынос из них производства ограничивал потребительские возможности населения, спрос с его стороны подстегивала не столько «новая экономика» в виде сферы услуг и информационных технологий, сколько кредитная политика центральных и коммерческих банков. Доступность ипотечных, автомобильных и потребительских кредитов увеличивала потребление, в конечном итоге уменьшая материальные возможности домашних хозяйств. Рост потребительских рынков стран промышленной периферии не мог покрывать растущий дефицит спроса, основанного лишь на доходах трудящихся, и чем дальше, тем больше банки стран центра брали на себя роль кредиторов массового потребителя. Они делали это к своей выгоде и от избытка свободных средств. Одновременно с этим они все более смело вели спекулятивные игры на фондовом рынке и рынке нефти. Инвестировались капиталы и в бумаги правительств менее богатых государств.
В период глобализации капиталы начали свободно перемещаться из одной зоны планеты в другую, но рабочая сила была искусственно заперта в национальных границах. Корпорации имели возможность выбирать себе любой из множества рынков труда. Закрытые государственные границы и жесткие антимиграционные законы препятствовали рабочим покидать зоны, где не действовало трудовое и социальное законодательство, а люди были бесправны. Даже если рабочие нелегально вырывались в ЕС, США или другие страны (с некоторых пор и в Россию), они оставались почти бесправными. Такая политика облегчала корпорациям снижение оплаты труда для граждан «старых индустриальных стран», а также свертывание социального и трудового законодательства. В итоге в целом ряде отраслей американской и европейской экономики третий мир оказывался внутри «первого». Дестабилизированные социальные системы периферии продолжали выбрасывать миллионные массы эмигрантов на рынки труда в страны центра. Если в 1960-е и в начале 1970-х гг. эмиграция из бывших колоний на Запад была связана с растущим там спросом на рабочую силу, то с конца 1990-х гг. массовое переселение превратилось в инерционный процесс, подстегиваемый социальным кризисом Юга и стремлением людей приобщиться к потребительскому обществу. В свою очередь, на Севере эти демографические и социальные сдвиги способствовали росту правых консервативных политических сил.
Обеспечивая рост рентабельности корпораций, неолиберальная модель глобальной экономики была лишена системных перспектив. Чтобы развиваться дальше, мировому хозяйству требовались качественные перемены. Высокие прибыли корпораций, полученные в результате жестокой эксплуатации бесправных рабочих третьего мира, обеспечили удешевление капитала, что позволило в 2001 г. отсрочить системный кризис за счет беспрецедентного распространения потребительских и ипотечных кредитов. Однако этого ресурса оказалось достаточно для поддержания экономического роста в глобальной системе лишь до 2007 г. Грянувший в тот год в США ипотечный кризис стал предвестником нового мирового экономического кризиса. Он оказался не сопоставим со спадами 1980—1990 гг. и кризисом 1997—1998 гг., давшим всходы в США в виде рецессии 2001 г.
Не только правые мыслители, но и многие левые уверовали в 1982—2008 гг. в незыблемость неолиберального порядка. Глобализация была официально объявлена дорогой развития, которой нет альтернативы, а там более замены. Фантасты писали спекулятивные романы о том, как человечество деградирует в результате расцвета финансового либерализма. Одинаково приводили в ужас культ потребления, разраставшийся все более и казавшийся в странах с сократившимся производством и выросшими офисами чем-то мистическим, ибо товары словно бы появлялись неведомо откуда, и обеднение низших слоев общества, где приток иностранных рабочих вызывал растущее раздражение. Рабочий класс старых индустриальных стран распадался на этнические и культурные группы. В государствах периферии капитал в ответ на сопротивление рабочих мог вынести производство в другие места, и правительства соперничали в борьбе за его благосклонность. Демонической представала реальность неолиберализма в работе Майкла Хардта и Антонио Негри «Империя»[82]. Расплывчатая, пронизывающая все и весь мир охватившая империя внушала ужас и морально разоружала своих противников. Печальной была картина, представленная в книге Наоми Кляйн «Доктрина шока»[83]. Неолиберализм шел вперед как титан разрушения, который, казалось, некому остановить.
Лишь Валлерстайнл, кажется, утверждал: либерализм обречен. Однако даже 2008 г. вызвал у него больше вопросов, чем принес ответов. Он писал: «О неолиберальной глобализации через десять лет будут писать как о циклическом отклонении в истории капиталистической мир-экономики. Вопрос не в том, закончена ли эта фаза, а в том, сможет ли это отклонение восстановить относительное равновесие в мир-системе, как это случалось в прошлом. Или нанесено уже слишком большое повреждение? И не грозит ли нам еще более жуткий хаос в мировой экономике и, следовательно, в мир-системе в целом?»[84]. В 2014 году он отмечал: «Нет оснований ни для оптимизма, ни для пессимизма. Все остается в пределах возможного, но все остается неопределенным. Мы должны переосмыслить наши старые стратегии, мы должны переосмыслить наш старый анализ. Они были слишком отмечены господствующей идеологией капиталистического мира-экономики». Взгляд его в будущее не был уверенным: «Новая эпоха, в которую мы вступаем, может оказаться не менее обманчивой. Мы плывем в морях, еще не нанесенных на карту. Мы гораздо больше знаем об ошибках прошлого, чем об опасностях ближайшего будущего»[85].
Передовая западная мысль могла и далее не знать о картах кризиса и маршрутах выхода из него, составлявшихся вне ее видения. В Северной Америке и Западной Европе привыкли замечать в постсоветском мире лишь новую периферию, от ученых которой можно ожидать не более чем повторения общеизвестных положений или откровенных либеральных глупостей. Между тем разразившийся в 2008 г. экономический кризис был не только отражением проблем стран финансового центра (прежде всего США), но в случае России и Китая также кризисом неолиберального курса и реставрационной политики прежнего типа. Конец глобализации должен был привести к трансформации местной политики, что в теории могло произойти в результате народного движения, но могло случиться и сверху. Об этом автор писал в 2014 г. в статье «Сила капитала и слабость олигархии»[86]. Силу проявила и бюрократия.
Приверженцы неолиберализма верили в неизбежность продолжения глобализации. Какова бы ни была реальная практика, декларировалось как нечто единственно возможное следующее: всемирный процесс интеграции национальных хозяйств и политических структур при одновременном ослаблении государства. На деле же возрождение государства и только оно могло вывести страны из нового большого кризиса, неизбежного в силу логики развития капитализма. Иное дело, что в 2007 г. это мало кому казалось возможным. Сам кризис мало кому виделся вероятным. Это не мешало ему подготовлять, а после, вызвав великий шок, разразиться.
С этим эпоха глобализация завершилась.
Глава 10. Современный кризис, его волны и условия преодоления
Новый большой мировой экономический кризис открылся обрушением кредитной пирамиды в США — потребительском центре планеты (на эту страну приходилось тогда до 40% глобального потребления)[87]. Масса американцев оказались не в состоянии приобретать прежнее количество товаров на свои доходы, снижавшиеся в реальном исчислении с начала 1980-х гг., а по некоторым подсчетам с 1969 г. Население США также продемонстрировало неспособность платить даже по самым дешевым кредитам. Аналогичные проблемы проявились в Великобритании и некоторых странах ЕС. Открылся новый большой кризис глобальной экономики, знаменующий смену длинной хозяйственной волны.
Мировая экономика не могла дальше развиваться по-старому. Кризис должен был оказаться чрезвычайно продолжительным и острым. Предупреждение об этом содержалось в уже не раз упомянутом докладе «Кризис глобальной экономики и Россия», а позднее в докладе «Энергетическая революция: проблемы перспективы мировой энергетики», представленном 5 марта 2012 г. В нем была развита идея необходимых, диктуемых временем технологических изменений. Кроме ренессанса и ускоренного развития робототехники, а также создания новых синтетических материалов, кризис сделал необходимым поиск революционных форм генерации энергии. Со временем энергия должна не просто стать дешевле, чем в минувшую эпоху. Отчасти эта задача решается падением цен на энергоносители. Необходимо радикальное снижение цены генерации на протяжении продолжительного времени, что позволит все более и более удешевлять товары. Полезным может быть сокращение затрат на передачу энергии и повышение качества ее сохранения. Автоматизация промышленности должна соединяться с автоматизацией транспорта, торговли и оказания услуг, например, приготовление пищи[88]. Вопрос лишь в том, произойдет ли такого рода переворот в промышленном получении энергии в 2020—2045 гг. или основные изменения (не научные прорывы!) случатся в ходе завершения повышательной волны.
Так, 2008—2019 гг. продемонстрировали, что для преодоления кризиса недостаточно технических новшеств. Должна быть отброшена неолиберальная социальная и экономическая политика; роль государства как регулятора и его ресурсы необходимо увеличить, а на место «свободной торговли» должен прийти устойчивый протекционизм. Существует потребность в укрупнении национальных рынков, особенно для стран БРИКС, которые доказали свою способность начать реализовывать новую экономическую политику в числе первых. О первых признаках этого в отношении попавшей под санкции России автор неоднократно писал, начиная с 2014 г. Неомеркантилизм — так можно назвать эту новую торгово-промышленную политику, особенно проявившуюся сразу по окончании второй волны мирового кризиса (2013—2016). В США ее проводником стал президент Дональд Трамп. Однако его возможности были сильно ограничены господством в стране финансового капитала, сильным долларом и отсутствием собственной широкой партии.
Перемены в США поставили вопрос о политических переменах в других странах. Нажим США, Великобритании и ЕС на Россию и Китай вместе со второй волной кризиса 2013—2016 гг. подтолкнули изменения сверху. В России сдвиг был частично подготовлен тихим устранением «семибанкирщины» 1990-х гг. Усиление бюрократии обеспечило перевод финансового капитала в подчиненное положение к производственному капиталу. Однако не это определило процесс, а создание кризисом новых условий в мировой экономике. Спустя четыре года перемены далеко еще не обрели полный характер, оставшись промежуточными или первоначальными. При этом общественные противоречия обострились, и это повсеместно диктовало переход к иной, нелиберальной экономической политике, способной обеспечить рост доходов трудящихся при одновременном развитии производства.
В докладе «Кризис глобальной экономики и Россия» впервые были представлены некоторые наблюдения, изложенные в этой книге. На протяжении 1975—2008 гг. корпорации и многие государства проводили политику сознательного удешевления рабочей силы. Компании выносили производство в третий мир, ухудшая условия найма в первом. Свыше 30 лет реальная заработная плата в старых индустриальных странах не увеличивалась. Стремительный рост рынков периферийных и полупериферийных экономик не смог в полной мере компенсировать этот процесс. Однако в ответ на спад 2008—2009 гг. местные финансовые круги пошли на активизацию кредитования как потребителей (особенно покупателей жилья), так и части производственных предприятий. Благодаря этим мерам, а не только накачке западных банков дешевыми деньгами (политика ФРС и ЕЦБ) первая волна глобального кризиса была преодолена.
Первая волна кризиса накрыла мировую экономику в 2008—2009 гг. В 2010 году об окончании кризиса заявили многие правительства. Но в реальности была завершена лишь первая фаза кризиса, а точнее, был отражен его первый удар. Наступила стабилизация. В ряде экономик (особенно в БРИКС) последовало возобновление роста. Цены на нефть постепенно поднялись выше 120 дол. за баррель (2012). Рост отмечался также на фондовом рынке. Дорожало золото. Спекулятивная активность во многих случаях превысила докризисный уровень. Однако в 2012—2013 гг. ситуации в ряде национальных экономик начала портиться. В 2014—2015 годы мировая экономика столкнулась со второй волной кризиса. Ее эпицентром были страны БРИКС. Обвал на Шанхайской бирже в 2015 г. показал, что и Китай не защищен от кризиса, а в его экономике надут индустриальный пузырь, разрыв которого способен породить новую волну мирового кризиса[89]. Пузырь на фондовом рынке США обладал не меньшим разрушительным потенциалом.
Вторая волна кризиса вновь поставила вопрос о причинах потрясений в мировой экономике. После вторичного падения рынков, начала в 2016 г. новой стабилизации, во многих странах больше похожей на депрессию, с явным обострением противоречий между странами центра глобального капитализма (США, ЕС, Япония) и государствами полупериферии (борьба США и ЕС против России, давлений США на Китай) уже нельзя было сказать: кризис порожден частными ошибками. Кризис представал мощнейшим источником перемен и одновременно их средой. И первая из них касалась статуса ряда стран докризисной полупериферии — Китая, России и Индии.
Основной причиной возвращения кризиса стала неолиберальная антикризисная политика, законсервировавшая на время ситуацию. Она проводилась как в США, так и в других странах. Российский экономист Руслан Дзарасов справедливо указывает, что неолиберализм это «не что иное, как перерождение классического либерализма в свою противоположность»[90]. Неолиберализм как подход не продемонстрировал достаточной практической гибкости, чтобы на его основе преодолеть кризис. Эта гибкость в экономической политике будет достигнута лишь с отказом от него, решительным или постепенным.
В 2009—2016 годах политика ФРС США стабилизировала западный финансовый рынок.
Но если в зоне старых центров капитализма политика игроков стала более взвешенной, а регулятор (ФРС) стал более внимателен, то в Китае все сложилось иначе. Обвал на фондовом рынке КНР в 2015 г. стал одним из наиболее значимых проявлений второй волны кризиса. Он наглядно показал: финансовые пузыри сохранились в одних странах и еще более надулись в других. Стабилизацию рынков в 2016—2017 гг. некоторые правительства пытаются подать как признак окончания кризиса.
В 2014 году, когда спекуляции подняли курс китайских ценных бумаг, местные капиталы уже не находили достаточно возможностей для инвестирования в реальной экономике. Они сконцентрировались на спекуляциях ценными бумагами и сырьевыми товарами, как это было в первой половине 2008 г. и в преддверии всех торгово-промышленных кризисов капитализма на протяжении истории. В Китае и многих других странах после первой волны кризиса надулись пузыри на рынке недвижимости. Вернувшийся кризис продемонстрировал чрезмерность цен и слабость спроса. Важнее же всего, что по итогам второй волны кризиса открылось еще более возросшее перенакопление капитала. Это еще в 2013—2015 гг. привело к изменению позиции стран Запада в отношении ряда их партнеров по «Большой двадцатке». Они увидели слабость с их стороны и начали оказывать возрастающее давление.
Во время первой волны кризиса временно возник новый неолиберальный консенсус. Когда власти США начали принимать меры по спасению банков им, как и элитам ЕС, оказалась необходима поддержка стран БРИКС: лидеры полупериферии должны были декларировать приверженность принципам «Вашингтонского консенсуса» и быть готовыми взаимодействовать с членами G7 в борьбе с проявлениями глобального кризиса. Для этого была активизирована «Большая двадцатка». Перефразируя президента США Ричарда Никсона, в начале кризисной эпохи 1970-х гг. сказавшего, что все теперь кейнсианцы, лидеры G20 могли сказать: «Мы все теперь неолибералы». Проблема, как и в случае Никсона, состояла в том, что в таком состоянии невозможно было остаться надолго.
«Двадцатка» выполнила свои задачи. Рост в экономиках БРИКС был возобновлен, что даже больше, чем меры ФРС, способствовало успокоению. В 2013 году на саммите G20 в Санкт-Петербурге представителями стран БРИКС произносились ритуальные клятвы в верности «свободной торговле» и «светлому пути» глобализации, как этого требовали от них в Вашингтоне. Однако в 2015—2017 гг. уже наступал протекционизм; в начале 2016 г. США установили заградительные пошлины на китайскую сталь, а новый президент Трамп провозгласил необходимость фронтальной торговой войны с Поднебесной[91]. Таким образом, ВТО явно оказалась в кризисе, который ярче всего открывала «война санкций» Запада против России.
Так пал идол неограниченной торговли, якобы навечно избавленной от помех политики. Однако немало государств (включая Китай) сохраняли заинтересованность в либеральном режиме мировой торговли, поскольку протекционизм в других странах грозил обрушить экономику КНР. По итогам второй волны кризиса она почти остановила рост; власти дали понять, что ВВП страны будет в ближайшие годы увеличиваться за счет сферы услуг. В реальности также за счет изменения методики его подсчета. Одновременно власти показали, что делают ставку на роботов в индустрии и отказ от устаревшей техники, в том числе автомобилей с двигателями внутреннего сгорания.
Завершение второй волны кризиса не привело к оживлению, подобному тому, что последовало во многих странах после первой волны. Рухнул консенсус «Большой двадцатки», а противоречие между корпоративными центрами в мире резко обострились. США и ЕС отказались от диалога с элитами стран-лидеров полупериферии капитализма, Бразилии (где в ходе заговора было отстранено от власти правительство), России и Китая. Евросоюз поставил перед собой задачу форсированной экспансии на Восток, а США попытались создать два блока зависимых экономик — Транстихоокеанское и Трансатлантическое партнерства. Евросоюз переиграл Россию на Украине и получил ее в свою экономическую орбиту, что не стало основой для роста его экономики, но поддержало ее в прежнем виде. США не добились от ЕС согласия войти в Трансатлантический торговый блок. Зато Великобритания начала выход из ЕС; это создало угрозу выхода из ЕС и Франции, а затем и других стран на Старом континенте. Однако этот сценарий не смог реализоваться: Германия удержала соседа в сфере своего влияния, а британские консерванты даже не попытались этому помешать. Этим они лишь ослабили свои позиции, выпрашивая у ФРГ торговых послаблений в случае выхода страны из ЕС и опасаясь этого выхода, грозившего потерей многих международных финансовых и торговых позиций. Ситуация обострилась в 2019 г. Метания британских политиков сорвали соглашение о мягком выходе страны из ЕС. В результате большой бизнес получил подтверждение перспективы дальнейшего ослабления Великобритании как финансового центра.
В США в начале 2017 г. Трамп распустил Транстихоокеанское партнерство, добиваясь чисто американской (не распространенной на рынки присутствия индустрии корпораций США) протекционистской политики. Ему не удалось сходу сломить сопротивление финансового капитала и старого политического класса. Он пошел на многие скользкие компромиссы. Сохранилась линия прежней администрации на усиление влияния в Европе, ослабление и взятие ресурсов России. Трамп в особой манере, продиктованной его пониманием консервативной протекционистской политики, продолжил курс внешнего протекционизма, получив больше возможностей для осуществления протекционизма внутреннего — защищающего национальный рынок и производства на нем, а не американские компании на любых рынках.
В 2016—2018 годах обострились противоречия США и Германии. Трамп попытался раскачать ЕС. В 2018 году он безуспешно предлагал Эммануэлю Макрону вывести Францию из ЕС и заключить двухсторонний торговый договор с США. За Францией могла последовать Италия. Однако ЕС устоял против этой игры. Правда, в 2018 г. американцам удалось навязать Польше контракт на 20-летнюю закупку дорогого сжиженного природного газа из США. Еврократия и руководство ФРГ сохранили приверженность политике санкций против России. Этому не помешали даже сложности в отношениях ФРГ и Великобритании.
Оформившаяся под влиянием второй волны кризиса жесткая политика Запада в отношении России и (в более осторожных тонах) против Китая дала обратный эффект. Она помогла руководству этих стран осознать, что они давно уже доросли до уровня экономик центра. Это касается и России, несмотря на сырьевую основу ее корпоративной экономики. Обострение глобальных политических противоречий совпало с ростом общественного недовольства почти повсеместно в мире. Стабилизация 2016—2018 гг. не была оценена трудящимися как окончание кризиса. И она им не являлась. Когда в середине октября 2018 г. на фондовом рынке США произошло падение, что вызывало волну биржевых обвалов в других частях мира, это воспринималось как сигнал о неизбежности продолжительного обвала рынков и нового спада в глобальной экономике. Оживление и рост предыдущего периода оказались не в силах убедить общество и аналитиков в окончании эпохи потрясений.
Третья волна мирового кризиса оставалась необходимой с точки зрения решения им стандартных для большого кризиса задач, лишь выраженных в конкретных исторических условиях. Капитализм не исчерпал свои возможности, и выход из большого кризиса как специфической эпохи (политически сложный) означает не его конец, а отказ от такой его реакционной формы, как неолиберализм. Это является также условием преодоления кризиса для центров капитализма новой повышательной эпохи. Формируются новые условия, на которых они потянут за собой страны меньшего экономического веса или будут оказывать на них давление с целью принятия этих условий. Восстановление и усиление социального государства необходимо. В таких странах, как Россия и Китай, многое может дать демократизация политической жизни, если она случится на основе патриотического общественного консенсуса. Подъем гражданского, республиканского по своей сути патриотизма логичен. В новую эпоху он способен выступить средой и ограничителем демократических перемен, отсекая возможность успеха как неолиберальой оппозиции, так и узкого архаичного национализма, выдавшего себя за патриотизм в ушедшую эпоху. Все это лишь закрепит положение Китая, России, Индии, а возможно, Бразилии и других государств как стран центра, тогда как ранее они были приглашены на мировой рынок в качестве периферии старых стран центра — сырьевой и промышленной.
Создание новых больших единых рынков остается задачей, поставленной кризисом. Колоссальным является потенциал Евразии. Удастся ли его реализовать на основе сотрудничества и глубокой интеграции экономик (пусть и без ЕС) — открытый вопрос. В любом случае логичным остается дальнейшее удаление с континента влияния США, что является устранением одного из самых серьезных препятствий развитию. В Европе кризисом был поставлен вопрос о переходе власти к ориентированным на национальное развитие правительствам. В обществе растет запрос на силы, способные бросить вызов ЕС, порвать с его неолиберальным диктатом и, что далеко не всегда осознается как необходимое, войти в новый экономически блок — даже создать его в Евразии. В 2008—2012 годах мировой кризис объединил центры финансового и производственного капитала в борьбе за восстановление роста и снятие признаков кризиса. На следующем этапе противоречие между финансовым и промышленным капиталом обострилось и приняло форму межгосударственного конфликта. Претензии США и их партнеров к России и Китаю, игра против бразильского правительства и даже поиск временного соглашения с Индией — все это выражает противоречие между двумя группами крупного капитала. Старый, господствовавший на протяжении всей понижательной волны финансовый капитал выступил против усиления монополий «молодых экономик».
Резюмируем. Старые государства центра капитализма противопоставили себя новым центрам капитализма. Финансовый капитал первых в лице подвластных ему политических кругов противопоставил себя промышленному капиталу новых центров.
Конфликт пришел на смену неолиберальному консенсусу, который так и не привел к новому глобальному экономическому подъему. Под знаком конфликта между старыми и новыми центрами капитализма пройдет вся новая эпоха. Общество потребления расширит свои границы в границах новых интеграционных проектов и на основе роста производства, которое будет диктовать государству необходимость стимулирования спроса. Экономическая диктатура рабочего класса будет восстанавливаться в новых зонах, тогда, как прежде, центром ее были страны Западной Европы, США, Канада и Япония. Старые центры могут в ходе новой повышательной волны, обычно дающей ощутить «золотой век» капитализма, принять весьма скромное участие в международном экономическом подъеме. Капиталы из этих стран выводятся для инвестирования, тогда как на их родине может сохраниться социальный кризис, а рост экономики оказаться слабым. В этом выразится перезрелость капитализма в старых центрах. Возможность левого предотвращения такого сценария необязательно реализуется в силу либерального разложения как левых, так и рабочего класса. Возможностей инвестирования новые центры капитализма будут давать больше, и это многое определит.
Так, 2013—2016 гг. стали временем начала разворота капитализма: на смену прежним формам отношений идет новая — неомеркантилизм. Протекционизм реабилитирован как понятие и широко возвращается в практику. Противоречия между центрами накопления обрекают капитал принимать ту или иную родину, в новых центрах капитализма государство при этом стремится консолидировать общество, в старых — расщепить его еще более, чтобы ослабить его сопротивление. В обоих случаях рабочий класс стремится к улучшению материального положения и открытию новых перспектив. Однако на момент приближения финальной стадии большого кризиса, продолжавшегося до того уже около десяти лет, в случае новых центров это породило патриотическую консолидацию с неосознанно левыми требованиями, тогда как в случае старых центров — волны оппозиционного нового социал-демократического движения. К 2020 году они нигде в старых центрах капитализма не сумели привести к власти новых управленцев. Патриотическая консолидация (в России вызванная событиями на Украине) также сходу не привела к воссозданию развитого социального государства, хотя и повлияла на власти. Но ее метания были еще в 2018—2019 гг. так сильны, что неолиберальные чиновники и бизнес отнюдь не считали себя проигравшими и продавливали свои реформы.
В Китае новая реальность побудила к созданию пенсионной системы, в России — к появлению материнского капитала, программы дающей семьям значительные субсидии на покупку жилья. Значение имели и президентские выборы 2017 г. Они показали смещение общественной повестки дня влево и невозможность смещения ее вправо сверху, на что рассчитывали либералы.
Власти некоторых новых центров капитализма увидели возможность опереться на общество в реализации своей стратегии. Оно, в свой черед, показало собственный буржуазный консерватизм, потребительскую неудовлетворенность, но также и возможность по мере развития экономики дозреть до более развитого политического сознания и поставить вопрос о реальной республиканской форме правления, изменении распределения и национализации части производств. На позднем же этапе мирового кризиса оно готово принять выгодные ему буржуазно-патриотические изменения сверху. Вопрос лишь в том, что «верхи» не вполне сознают: отказ от удовлетворения запросов рабочего класса несет большую опасность, чем все усилия внешних противников. Поставленные кризисом задачи не были решены в 2016—2018 гг. Требовалась третья волна мирового кризиса, чтобы окончательно внести изменения в повестку дня правительств и народов. Эта новая волна кризиса является логичной для большого кризиса, чья работа еще до конца не выполнена, а только отсрочена.
Эпицентром третьей волны может оказаться Китай или США, где пузырь на рынке ценных бумаг в 2018 г. поставил новый рекорд. Серьезное экономическое падение возможно в Европе, Японии, Австралии и Новой Зеландии. Предвестники новой волны — проблемы в «развивающихся экономиках» среднего и малого размера начали накапливаться в 2017—2018 гг. Здесь одним из источников ослабления валют и обнищания населения стал новый рост мировых цен на нефть, поднимавшихся в октябре 2018 г. выше 85 дол. за баррель. После короткой коррекции рост цен на сырье возобновился в первой половине 2019 г. Последовала очередная волна ослабления валют «развивающихся экономик».
Новый спекулятивный бум на сырьевом рынке в такой ситуации грозил новым обвалом, как не раз происходило с 2008 г. Серьезное падение цен на сырье едва ли могло отделиться от обвала на фондовом рынке и роста проблем в китайской индустрии. В итоге в разной форме должны были пострадать все рынки, что запускало механизм дальнейших политических перемен, ускоряло становление новой экономической стратегии, а с ней приход новой экономической эпохи.
Кризис отступил на стартовые позиции, так в книге «Кризис глобального капитализма» автор охарактеризовал ситуацию в мировой экономике после первой волны кризиса (2008—2009)[92]. Подобное положение сложилось и в 2016—2019 гг. Кризис также откатился на стартовые позиции, оставив после себя больше разрушений, чем по итогам прежних своих ударов. Но разрушения эти больше имелись за пределами старого центра капитализма, что делало возможными перемены именно в этой, кажущейся навечно застывшей в статусе периферии и полупериферии зоне. Возможно, в силу этого здесь легче было сформулировать принципы новой необходимой экономической политики.
В докладе «Победить третью волну: почему протекционизм, социальное государство и регулирование выведут нас из кризиса», подготовленном в 2017 г., подчеркивалось: экономическая стратегия нового времени должна включать «протекционизм в отношении местных производителей, регулирование и возрождение социального государства». Без соединения этих частей невозможно добиться победы над кризисом. Нами подчеркивалось, что протекционизм выступает центральным компонентом новой политики в экономике, без которого невозможно оформить новую стратегию[93]. Коллеги, Руслан Дзарасов и Дмитрий Заворотный, в выступлениях неоднократно выделяли и другие составные: регулирование и социальное государство. Все это соединял приоритет национального рынка, который на первом этапе перехода к новой меркантильной политике мог оцениваться всего лишь как база для прорыва на мировой рынок. В дальнейшем значение его должно было возрастать.
Доклад 2017 г. подверг критике неолиберальную антикризисную политику. Взамен, не называя этого слова, предлагался неомеркантильный курс левого толка. В рамках работы над ним подготовлена следующая таблица, где необходимая политика была кратко изложена и обоснована (табл. 10.1).
Таблица 10.1
Глубокий неомеркантильный антикризисный подход
О вызревании Третьей волны мирового кризиса более всего говорили показатели фондового рынка США. В момент президентских выборов они достигли очередного пика. Создавались предпосылки для более сильного биржевого падения, чем произошло в 2008 г. Третья волна могла сильнее ударить по старым центрам капитализма, почти не пострадавшим от «второго издания» кризиса. В табл. 10.2 представлены данные на 2016 г. Во второй половине 2018 г. многие индексы поднялись еще выше. Так S&P 500 в сентябре добрался до уровня в 2927. Даже упав в октябре в район 2700—2800, он был сильно выше уровня 2016 г. Еще круче возрос NASDAQ. В 2018 году индекс поднимался выше 8100. Dow DJIA бил новые рекорды: 26 800 — такого уровня он достиг 3 октября. За два года пузырь на фондовом рынке активно надувался, не будучи обоснованным ростом эффективности американских компаний. Правительственный долг США при этом возрос с 20 до 21,5 трлн дол., чем и был оплачен рост федеральных бюджетных расходов, фактически обеспечив этим номинальное увеличение ВВП. Потому 11 октября 2018 г. падение на бирже вызвало огромную тревогу и породило ожидание продолжительного и глубокого биржевого падения. Рыночное оживление 2019 г. не сняло в мире ощущения тревоги.
Таблица 10.2
Значение некоторых биржевых индексов США в момент предкризисного пика, во время наибольшего падения в месяцы первой волны кризиса и к моменту окончания президентской предвыборной кампании в США (данные приводятся округленно, по итогам дневных торгов)
Большую часть эпохи глобального кризиса США оставались центром мировой экономики, центром накопления капитала, финансовой деятельности и координирования международной политики, включая и экономическую сферу. Они также вплоть до избрания президентом Трампа оставались центром идеологии неолиберализма. Неолиберальная политика обеспечила рост мировой экономики в 1982—2007 гг., но ее возможности были исчерпаны уже к 2014 г. Дзарасов писал: «Неолиберализм — это идеология современных правящих классов Запада, обосновывающая свое доминирование в мире «моральным превосходством» их системы ценностей. ...Это не что иное, как перерождение классического либерализма в свою противоположность»[94]. По этой причине неолиберализм как подход не мог продемонстрировать достаточной практической гибкости для преодоления мирового экономического кризиса. Гибкость могла быть достигнута лишь отказом от неолиберализма, что первым объявил Трамп и что первыми начали ощущать в экономиках полупериферии.
Условный Запад сохранил приверженность к экспортной модели неолиберализма, в чем и состояла стратегия Трампа 2016—2019 гг. Факт этот, наряду с постепенным сдвигом в ряде центров полупериферии прошлой эпохи к неомеркантилизму, обострил противоречия между государствами: новыми промышленными центрами и старыми лидерами капитализма. Завершив очередную повышательную волну развития, капитализм словно бы вернулся к уже известному конфликту между старыми и новыми индустриальными государствами. Это случилось на новом витке развития, которое обеспечит расширение центра мировой системы в эпоху повышательной волны. Этому, вероятно, поможет девальвация фунта, евро и доллара, что может случиться на финальной стадии мирового кризиса, когда его последняя волна будет завершена и новые центры уверенно начнут выходить на новый экономический подъем. Возможно, его первоначальная энергетическая база останется углеводородной, что даст преимущества новым центрам на старте новой волны. Сам же капитализм никуда не исчезнет, не сменится «новой формацией», а продолжит движение к историческому пределу.
В 2020—2045 годы индустриальные технологии будут стремительно развиваться. Транспорт и иные коммуникации охватят огромные новые пространства, обеспечив более тесную связь территорий в Евразии, Африки и других континентов. Транспортные средства постепенно почти все перейдут на автоматическое управление. Распространение, вероятно, получат гибридные дирижабли и другие новейшие воздушные средства, улучшится общественный транспорт. Технология 3D-печати получит широкое распространение, что и в бытовом плане изменит жизнь людей, ограничив их потребность в покупке части предметов. Прогресс информационных технологий в 1970—2020 гг. обеспечит базу новых отраслей и модернизации традиционных. Масштабы хозяйственного развития и момент его старта будут зависеть от времени перехода тех или иных регионов планеты к новой политике. В ряде стран этот процесс может задержаться, но он должен будет начаться, пусть даже этому будет предшествовать жестокая политическая борьба. В целом же в мировом масштабе индустрия поднимется на более высокий уровень автоматизации. Спрос на низкоквалифицированную рабочую силу уменьшится, а потребность в технически грамотном работнике возрастет, что потребует изменения системы среднего и высшего обучения. Ренессанс робототехники времен большого кризиса перейдет в ее фронтальное наступление, которое будет лишь отчасти сдерживаться до некоторых пор дороговизной энергии.
Развитие не будет бескризисным. Однако новый большой экономический кризис придет, вероятно, примерно через два с половиной десятилетия быстрого роста. Он будет связан с недостатком потребительского спроса в условиях произошедшего перевооружения производства и сокращения спроса на рабочую силу, а также недостаточностью мер властей по созданию дополнительных рабочих мест. То будет кризис «второго издания» кейнсианства с явными признаками смертельного кризиса многих зон рыночной экономики. К этому моменту в энергетике произойдет невиданный прорыв, что поставит вопрос о другой организации не только экономического управления, но и всего общества. Корпоративный капитализм и его коммерческие структуры в результате могут столкнуться с невиданной прежде оппозицией, а также и атакой. Призрак коммунизма примет натуральные черты. Как все это повлияет на судьбу капитализма, речь пойдет в финальной части книги, так как, не коснувшись революций буржуазной формационной эпохи, невозможно ответить на вопрос об условиях, форме и моменте ее завершения.
Часть II. Великие модернизационные революции
Глава 1. Великая русская революция и теоретические блуждания левых
В 2017 году в реставрационной России вспомнили о столетнем юбилее Революции. Власти не устраивали торжеств, но в обществе активизировалась дискуссия о том, что же это было? Официальная версия событий была проста: заговорщики сбили страну с пути накануне победы в войне и на пике развития (в очередной раз вспоминались экономические успехи 1913 г.), но оказались способны грубыми мерами обеспечить ее развитие, удерживая контроль лишь временно, чтобы в 1991 г. все не вернулось к прежнему, естественному состоянию дел. Якобы искусственный эксперимент над страной завершился, рынок победил план, культурная традиция взяла верх над «коммунистической химерой». Но в споре с оппонентами приверженцы такого понимания истории выглядели крайне слабо. Они явно находились в конфликте с фактами, одним из которых было участие народных масс в революции.
Великая русская революция не менее реальный факт творимой народными массами истории, чем Великая французская революция. Они заслужили свое «великая» глубиной и широтой перемен, коснувшихся многих стран. Однако Русская революция должна была, по мнению коммунистических лидеров, совершить нечто большее. Она должна была закончить историю капитализма. Это как минимум должно было произойти в странах с индустриальной экономикой, что дало бы пример более отсталым областям мира и потянуло их за собой. То не были представления одних лишь русских большевиков. В 1882 году Фридрих Энгельс так описывал Карлу Каутскому ситуацию после пролетарской революции: «У нас будет довольно работы у себя дома. Раз только реорганизована Европа и Северная Америка, это даст такую колоссальную силу и такой пример, что полуцивилизованные страны сами собой потянутся за нами; об этом позаботятся одни уже экономические потребности». Энгельс продолжает: «Одно лишь несомненно: победоносный пролетариат не может никакому чужому народу навязывать никакого осчастливления, не подрывая этим своей собственной победы»[95]. В реальности революция в России не только дала пример угнетенным отсталых территорий, но должна была навязывать прогресс. В этом состояла и роль Французской революции, хотя ее никто никогда, кажется, не называл социалистической или пролетарской.
Энгельс не мог знать того, как развернется ожидаемый им революционный процесс. Но он был убежден в его неотвратимом приближении, хотя в том же письма Каутскому, когда речь шла о конкретном вопросе, сквозили трезвые ноты: «...Вы спрашиваете меня, что думают английские рабочие о колониальной политике? То же самое, что они думают о политике вообще: то же самое, что думают о ней буржуа. Здесь нет рабочей партии, есть только консервативная и либерально-радикальная, а рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке»[96]. Развив эту мысль, можно было поставить вопрос о том, не является ли рабочий класс национальным и не буржуазный ли он по своим ценностям и ориентирам? Рабочие разных стран имели общую материальную задачу, стремились превратиться из неимущего класса в имущий. Но это превращение, случившееся во второй половине XX в., лишь усилило их национальное чувство. Энгельс не мог видеть его в максимально зрелой на тот момент форме в Англии, стране наиболее развитого на тот момент промышленного капитализма. И все-таки его вера в великую роль рабочего класса была обоснована, но логические построения были не верны. Ведь на его собственном английском примере можно было сделать выводы об имеющем потенциал единстве интересов взятого в целом рабочего класса и крупного капитала в форме государства. Это наблюдение как минимум требовалось включить в схему революции. Именно этот фактор обеспечил Великой русской революции долгое одиночество. Многим революционерам вера в мировую революцию в условиях соперничества государств стоила жизни.
Поделиться книгой: