За кулисами "Министерства правды"

2. На Главлит и его местные органы возлагается: а) предварительный просмотр всех предназначенных к опубликованию произведений, нот, карт и т. д.; б) составление списков произведений печати, запрещенных к опубликованию.

3. Главлит воспрещает издание и распространение произведений: а) содержащих агитацию против Советской власти; б) разглашающих военные тайны республики; в) возбуждающих общественное мнение; г) возбуждающих национальный и религиозный фанатизм; д) носящих порнографический характер.

4. Освобождаются от цензуры издания Коминтерна, губкомов РКП и вся вообще коммунистическая партийная печать, издания Госиздата и Главполитпросвета, научные труды Академии наук.

9. Надзор за типографиями, борьба с подпольными изданиями и их распространением, борьба с привозом из-за границы неразрешенной к обращению литературы.

11. Заведующие типографиями, под страхом судебной ответственности, обязаны неуклонно следить за тем, чтобы печатаемые в их типографиях произведения имели разрешительную визу Главлита» (I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 17–18).

В дополнение к этому положению была разработана «Инструкция местным органам Главлита», которым предписывалось, в частности: не допускать к печати произведений, носящих «явно враждебный по отношению к Советской власти характер», изымать из статей «наиболее острые места (факты, цифры, характеристики), компрометирующие Советскую власть и Коммунистическую партию»2. Примета времени в том, что эти документы были вполне доступны и особого секрета из них не делали: они публиковались в журналах и бюллетенях Наркомпроса, в сборниках «Основные директивы и законодательство о печати», издававшиеся время от времени с дополнениями до 1937 г. Но, конечно, за кулисами разрабатывались дополнения и уточнения, которые рассылались с грифом «Совершенно секретно» по всем отделениям Главлита.

Из этих документов видно, что инициатива таких поправок исходила из сферы высшего идеологического и политического руководства страной. Верховный цензор Лебедев-Полянский доносил в ЦК партии, что Главлит руководствуется в своей деятельности Декретом Совнаркома от 6 июня 1922 г. Но, «поскольку по разным причинам, в том числе и политического (подчеркнуто нами — А. Б.) характера, эти принципы не были развернуты, была разработана в партийном порядке, как проект Политбюро, инструкция «О мерах воздействия на книжный рынок». Через Агитпроп ЦК она была прислана в Главлит, и легла в основу его практической деятельности. Сводилась инструкция к следующим положениям:

«А) Главлит в области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвидирует литературу, направленную против советского строительства; 6) литературу по вопросам философии и социологии ярко идеалистического направления не разрешать; в) литературу по естествознанию явно не материалистического направления не разрешать; г) из детской и юношеской литературы разрешать к изданию лишь литературу, способствующую коммунистическому воспитанию; д) из религиозной литературы разрешать к печати лишь литературу богослужебного характера» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 16).

В течение 1923 г. положение о Главлите «дорабатывалось» путем издания целого ряда циркуляров. В одном из них, начинавшемся, в отличие от всех прочих, доверительным обращением «Товарищи!», Главлит даже попытался обосновать необходимость самого себя в «новых сложных условиях». «В настоящее время, — говорилось в нем, — все большее значение приобретает печатное слово, одновременно являющееся могучим средством воздействия на настроение разных групп населения Республики, как в наших руках, так и в руках наших противников. Своеобразные условия пролетарской диктатуры в России, наличие значительных групп эмиграции, усилившиеся благодаря Нэпу материальные ресурсы у наших противников внутри Республики, создали благоприятную атмосферу для выступления против нас в печати. Цензура является для нас орудием противодействия растлевающему влиянию буржуазной идеологии. Главлит, организованный по инициативе ЦК РКП, имеет своей основной задачей осуществить такую цензурную политику, которая в данных условиях является наиболее уместной.

Опыт цензурного воздействия выдвигает два основные пути цензурной политики: первый путь — административное и цензурное преследование, которое выражается в закрытии издательств или отдельных изданий, сокращении тиража, наложении штрафа и предании суду ответственных лиц; второй путь — путь умелого идеологического давления, воздействия на редакцию путем переговоров, ввода подходящих лиц, изъятия (!) наиболее неприемлемых, и т. д. (I — ф. 31, оп. 3, д. 1, л. 87).

В другом секретном циркуляре от 21 августа 1923 г. всем цензурным органам рекомендовалось особое внимание обращать на художественную литературу и «безусловно не допускать к печати произведений, пытающихся в художественной форме исказить лицо нашей революционной общественности, носящих мелкобуржуазный характер и направленных против советского строительства, проводящих чуждую и враждебную пролетариату идеологию» (Там же, л. 1).

Крайне интересен § 4 приложения к протоколу заседания Политбюро ЦК от 6 мая 1923 г. В нем отмечалось, что «цензура наша должна иметь педагогический уклон», нужно «работать с авторами», особенно теми, которые «явно развиваются в революционном направлении»; рекомендовалось не запрещать произведения таких авторов безоговорочно, а «предварительно свести автора с товарищем, который действительно сможет разъяснить ему реакционные элементы его произведения» (Там же, л. 17). Вот так, не более, не менее! Именно в этом заключалось коренное отличие возникшей тоталитарной цензуры от дореволюционной. Последняя, если не считать некоторых эпизодов из эпохи Николая I, хотя порой и очень жестоко, действовала все же исключительно запретительными мерами, не претендуя на педагогическую роль советчика, рекомендующего автору способы «улучшения» текста, создания им «положительного идеала». Джордж Оруэлл в речи «Литература и тоталитаризм», произнесенной в 1941 г., не зная, естественно, процитированного выше документа, с необычайной точностью и выразительностью сформулировал самую суть нового подхода к литературе: «Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать — даже допускать определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать… Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных, по меньшей мере, столь же действенно, как контролирует их поступки»3.

В полном соответствии с «законом Паркинсона», сфера действий нового учреждения расширялась год от года. Уже в июне 1924 г. редакции журналов и газет получили указание, что все перемещения и изменения в составе редколлегий (не говоря уже о назначении главных редакторов) должны предварительно согласовываться с органами Главлита4. На эту роль, конечно, претендовали также (и в первую очередь) партийные органы, а позднее и органы тайной полиции.

Первоначально Главлиту был поручен контроль, лишь за произведениями печати, да и то, как указана было ранее, не всеми. Контроль за зрелищами, например, исполнялся на первых порах политпросветами, но после некоторой склоки между ними и Главлитом он полностью отошел к последнему: 9 февраля 1923 г. был Декретом Совнаркома создан при нем Комитет по контролю за репертуаром и зрелищами (пресловутый Главрепертком). Ему принадлежало право на разрешение к постановке всех драматических, музыкальных и кинематографических произведений (подробнее см. очерк «Главрепертком»). Сразу же после основания Главлита стали возникать противоречия и даже трения и конфликты между ним и Госиздатом РСФСР. Нарекания со стороны Главлита вызвали некоторые эпизоды, связанные с разрешением книг, «недостаточно идейных» (см. об этом далее). В подавляющем большинстве случаев такие претензии были надуманными: Политотдел ГИЗа и Главлит соревновались между собой в сфере надзора за печатным словом; порою случались и доносы друг на друга в партийные инстанции.

Уже в 1925 г. (8 августа) по настоянию Главлита Коллегия Наркомпроса признала «целесообразным подчинить контролю Главлита всю литературу, то есть издаваемую ГИЗом и другими совпартиздательствами» (IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 10). Заведующий Главлитом писал тогда же в Оргбюро ЦК ВКП(б), что вскоре «предстоит очень сильное расширение деятельности Главлита в связи с уничтожением неподцензурных издательств, передачей контроля над радиовещанием и организацией (в связи с этим) ночной работы» (Там же, л. 16). Естественно, он просил с «нового бюджетного года» резко увеличить штаты цензурных органов. С 1926 г. им был передан контроль за всеми видами печатной продукции и решительно всех издательств, независимо от их ведомственной подчиненности. Была отобрана поблажка, сделанная первоначально для изданий Академии наук, полностью подчинен ГИЗ. Предварительной цензуре стали подвергаться самые, казалось бы, безобидные вещи — от афиш, плакатов, рекламных объявлений вплоть до пригласительных билетов, почтовых конвертов и спичечных наклеек. Исключения были сделаны лишь для бухгалтерских кассовых книг, бланков и других канцелярских беловых товаров.

Постепенно в орбиту предварительного контроля вошли не только произведения печати, но и другие средства массовой информации, в частности — начавшее тогда развиваться радиовещание. Была в 1927 г. учреждена должность уполномоченного Главлита на радиостанциях и в редакциях. Здесь возникли непредвиденные сложности, на которые постоянно жалуется Ленгублит в своих донесениях: «Осуществить контроль над широковещанием непосредственно своим аппаратом (он) не в состоянии как вследствие обилия этого материала, так и вследствие технической трудности этого дела», — доносит он в Москву. Особенно сложен контроль за «живым транслированием». Ленинградская цензура просит отпустить средства на установку двух линейных приемников, а также «договориться с ГПУ об обмене информацией по нарушениям работы на радио» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22). Помимо этого, уполномоченному Гублита на радио предписано было потребовать от руководства «перейти на плановую работу, а планы предоставлять на утверждение Гублита» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 22–24).

Власть Главлита была распространена и на граммофонные пластинки. Систематически издавались «Списки граммофонных пластинок, подлежащих изъятию из продажи как запрещенные Коллегией по контролю граммофонного репертуара» (некоторое время была и такая при Главлите). В дальнейшем было предложено ориентироваться на «Каталог граммофонных пластинок производства фабрики «5-летие Октября». Все остальное подлежало предварительной цензуре.

Добралась она даже до стенгазет на предприятиях, в жактах и вузах. В 1927 г. ленинградский Гублит вполне серьезно поставил на заседании 15 марта вопрос: «О контроле над стенгазетами в жактах. Постановили: 1) все выходящие стенгазеты взять на учет Гублита; 2) зарегистрировать; 3) проводить через Гублит утверждение ответственных за стенгазету лиц» (I — ф. 31, оп. 2, д. 54, л. 16–17). Ленинградские цензоры с горечью говорили на заседании о «трудностях», возникающих в этом деле, о «неподконтрольности» ряда стенгазет, и особо отметили: «В тех домах, где коммунистические фракции слабы и влияние их недостаточно, газета, попав в руки местного «журналиста», может стать просто вредной». Что ж, такое и не приснилось бы даже Джорджу Оруэллу…

Бюрократическая машина подавления слова разрасталась все более и более к «году великого перелома», захватывая в сферу контроля все, что несло хоть какую бы то ни было информацию. Хотя она и называлась «Главлитом РСФСР», ей подчинялись Главлиты всех республик, не говоря уже об отделениях его на местах. Каждый гублит в миниатюре повторял структуру Главлита. Во главе его стоял заведующий (в тридцатых годах он стал называться начальником), его заместители, заведующие отделами — «русским» и «иностранным». В штат их входили цензоры, которые в духе временя назывались «политредакторами»: именно они осуществляли предварительный просмотр литературы. В специальной инструкции, разосланной местным органам цензуры, рекомендовалось следующее разделение труда между ними: «Товарищи, ведущие цензорскую политредакторскую работу, размежевывают между собой читаемые книги по содержанию. Товарищ, находящийся в курсе экономических вопросов, — читает книги экономического содержания, товарищ, интересующийся художественной литературой (!), — поэзию и беллетристику, и т. д.»5. От них требовалась «высокая идейность», марксистско-ленинская подготовка; разумеется, все они должны были быть членами партии. От сотрудников Иностранного отдела требовалось знание минимум двух иностранных языков; зато не так жестки были требования обязательной партийности: видимо, это как-то компенсировалось. Как шутил позднее И. Ильф, «пролетарское происхождение заменяет знание иностранных языков»: здесь же, как мы видим, наоборот.

В состав каждого цензурного органа входил Административно-инспекторский отдел, на который были возложены контрольные функции. Инспекторы этого отдела наблюдали за издательствами, типографиями, книжными магазинами и библиотеками. Позже к ним присоединились даже фотографии, штемпельные мастерские и прочие заведения такого рода. Они следили за тем, насколько точно соблюдаются все распоряжения политредакторов, проверяли соответствие выпущенных книг текстам дозволенных к печати рукописей, занимались изъятием запрещенных книг и т. д. К 1926–1927 гг. появился институт окружных, уездных (позднее — районных) и городских инспекторов, которые были уже «универсалами»: они занимались и предварительной цензурой (правда, только местных газет, афиш и прочего мелкого печатного материала); допуск книг к печати им не доверялся, и рукописи, поступившие к ним, должны были пересылаться в вышестоящую инстанцию, и наблюдением за всеми предприятиями книжного рода.

Как свидетельствуют хранящиеся в архиве Ленгублита личные дела таких инспекторов, почти все они имели крестьянское происхождение, закончили только низшую сельскую школу, были надо сказать, не очень даже грамотны, зато все — члены РКП. В губернских (областных) «литах» политредакторы должны были иметь минимум среднее образование, а также некоторый опыт журналистской или партийной работы. Кандидатуры всех сотрудников предварительно согласовывались с органами партии и ГПУ. Они же периодически проводили своего рода переаттестации цензоров с непременным выводом — насколько целесообразно «использовать» каждого из них на таком «ответственном участке идеологической работы». В бывшем партийном архиве (в Смольном) хранится обширное дело под названием «Материалы Комиссии по проверке работников Гублита», работавшей в феврале — марте 1927 г. (VII — ф. 16, оп. 9, д. 10599). Каждому цензору комиссией была дана подробная характеристика, причем акцент в ней ставился не столько на общекультурную и образовательную подготовку цензора, сколько на его классовое происхождение, партийность, преданность идеям коммунизма и т. д. Разумеется, учитывались все его промахи — пропуски вредных книг или фрагментов в них. Приведем некоторые из таких характеристик, сохраняя их неподражаемую стилистику:

«Макаров Владимир Алексеевич, инспектор с 1926 г. (1902 г. рожд.) беспартийный. Сын крестьянина, образование высшее незаконченное. Постановили: как инспектор использован нецелесообразно, будучи беспартийным.

Новиков — зам. зав. Гублитом по литературе, член партии с 1915 г., рабочий без образования, малоразвитый и почти неграмотный (!). Для работы в Гублите, конечно, не годен, она ему не под силу. С посетителями разговаривает скверно, в том смысле, что это в свою очередь вызывает толки.

Ильвес Г. — член партии с 1918 г., рождения 1902 г., чувствительная девушка, симпатичный и очень неглупый человек. Прислана в Гублит по просьбе начальника Главлита Лебедева-Полянского, который ухаживал за ней. Раньше была зав. Новгородским гублитом. Работает добросовестно и понимает значение своей работы, в частности, одна из двух редакторов, которые следят за недопущением секретных сведений в печати. Знает все секретные циркуляры и дислокации, не болтлива и в этом отношении безопасна. Образование среднее. Знаний мало».

По мере разрастания «Министерства правды», учреждались должности политредакторов уже непосредственно в самих редакциях крупных издательств, газет и журналов. Такая практика сохранялась вплоть до девяностых годов. Интересно, что жалованье выплачивалось им из средств тех учреждений, продукцию которых они: проверяли. В условиях Нэпа цензурные органы перешли на своеобразный хозрасчет, требуя высокую плату за предварительный просмотр рукописей. Согласно циркуляру Главлита от 20 января 1923 г., «книжные издания, подлежащие предварительной цензуре, должны оплачиваться установленным полистным сбором в размере 1 р. золотом за каждый печатный лист»6. В архивах сохранились многочисленные жалобы издателей, кинематографистов, эстрадников, театральных деятелей на непомерные расходы, вызываемые такой практикой. Цензурной пошлиной облагались не только рукописи книг (которые, кстати, могли быть и запрещены к изданию), но и драматические произведения — по 1 р. золотом с каждого разрешенного акта пьесы, и даже эстрадные номера— 0,1 р. с каждой исполняемой песни, куплета, миниатюры, танца и проч. (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 192, л. 1—67).

В течение первых десяти лет (1922–1931) во главе Главлита стоял упоминавшийся уже не раз Павел Иванович Лебедев-Полянский. Окончив Владимирскую духовную семинарию, он стал в начале века профессиональным революционером, примкнул к большевикам. Естественно, после октября 1917 г. карьера ему была обеспечена: в 1918–1920 гг. он руководит печально знаменитым «Пролеткультом», становится правительственным комиссаром Литературно-издательского отдела Наркомпроса. После организации ГИЗа РСФСР занимает в нем ведущие должности, возглавляя, в частности, его Политотдел.

Это был, как мы видим, вполне подготовленный товарищ; понятно, что ему и поручили создание Главлита и руководство им. Одновременно он активно сотрудничает в печати 20-х годов, выступает в роли литературного критика, нещадно громя лучших писателей тога времени за «отступничество», «внеклассовый подход» и прочие грехи: не случайно автор единственной и сугуба апологетической книги о нем назвал ее «Критик-боец» (Яковлев Б. Критик-боец. (О П. И. Лебедеве-Полянском). М., 1961). Его цензурные отзывы и резолюции на донесениях сотрудников по ведомству мало чем отличаются от опубликованных им статей — как по стилю, так и по содержанию. Вскоре и вполне справедливо он завоевал себе в литературных кругах «славу» настоящего цензурного цербера. Как рассказывали мне старые литераторы, в своем кругу они называли его тогда не иначе, как «Лебедев-Подлянский». Служил он не за страх, а за совесть, проявляя себя крайне ортодоксальным коммунистом. После 1932 г. он ушел на академическую работу, возглавлял одно время Институт русской литературы, писал и публиковал труды по истории русской революционно-демократической критики, в основном а возлюбленных им, как и всей официальной идеологией, Добролюбове, Писареве и других радикалах-шестидесятниках. В конце своей жизни он был, наконец, удостоен звания полного академика; как уже отмечалось во «Введении», это немало способствовало выяснению всей подноготной деятельности и его лично, как главного цензора, и всего Главлита, поскольку, согласно статусу, все его бумаги поступили после смерти в Архив Академии наук и среди них оказалось немало для нас интересного и поучительного.

Так было создано «Министерство правды»… Рассмотрим теперь самый механизм его работы.

Органы Главлита и коммунистическая Партия

Выше уже говорилось, что самая идея создания Главлита и его местных органов исходила из высших сфер идеологического руководства, непосредственно — из ЦК партии. Работой цензурных инстанций руководил вначале Агитпроп ЦК, затем Культпроп; впоследствии были созданы идеологические отделы, в состав которых входили секторы печати. Ни одно сколько-нибудь важное решение «литовских» органов не принималось без ведома отделов пропаганды партии; более того, сама инициатива запрещения той или иной рукописи или напечатанной книги исходила именно оттуда. Переписка цензуры с партийными инстанциями огромна. Ежемесячно им отсылались отчеты обл. и горлитов, запрашивались «компетентные мнения» об авторах. Нередко объявлялись выговоры по партийной инстанции руководителям, допустившим те или иные огрехи в работе, в основном — «за притупление бдительности». Строгую грань в деятельности партийных и цензурных органов провести невозможно: они были переплетены между собой самым тесным образом.

Существовал, однако, и раздел сфер влияния. Во-первых, в идеологических отделах вырабатывалась «общая линия», «установка»: детализация и конкретное воплощение их поручалось уже органам цензурного контроля. Во-вторых, последние имели дело уже с написанными произведениями, и от «классового чутья» и понимания обстановки зависела дальнейшая судьба книг. Ясно, что устранялось все, что не соотвествовало видам и намерениям партийного руководства. В-третьих, в отделах пропаганды формировалась «позитивная» установка: всю печатную продукцию подчинить служению целям коммунистической диктатуры, вернее — услужению ей. В руках этих отделов находился мощнейший рычаг влияния на весь процесс и характер книжного дела, а именно подбор и назначение «надежных» руководителей издательств и главных редакторов, неизменно выступавших креатурой партии. Они в первую очередь и должны были выполнять все партийные директивы и инструкции. В этом мы видим еще одно коренное отличие новой практики от дореволюционной. В большинстве случаев до революции автор и редактор выступали единым фронтом, вместе думая, как обойти цензурные рогатки и препоны. «Теперь же, — как точно заметил в свое время Роман Гуль, — картина резко изменилась: редактор-коммунист и цензор-коммунист вместе борются с писателем, они сотрудники-чиновники в общем деле использования творчества в интересах диктатуры»7. Позднее, в эпоху наступившего единомыслия, все большую роль стал играть такой фактор и такой феномен как самоцензура окончательно запуганных и терроризированных режимов авторов.

Вполне естественно и логично, что кандидатуры самих надсмотрщиков-цензоров проходили строжайшую партийную проверку.

Согласно установке Оргбюро ЦК, от политредактора «требовалось, чтобы он был твердый партиец с большой теоретической марксистской подготовкой». По данным 1926 г. в Русском отделе Главлита работало 19 человек, из них лишь двое беспартийных, «которые строго проверены, взяты из аппарата ГПУ и имеют рекомендации ответственных коммунистов (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 45). Но и они должны были как можно быстрее подать заявления о приеме в партию. На местах же шли еще дальше. Ленинградский Гублит получил, например, такое указание сверху: «Гублиту в срочном порядке пересмотреть списки уполномоченных и снять с работы всех беспартийных» (I — ф. 31, оп. 2, д. 38, л. 16, 1925 г.).

Всем гублитам поручено было еще в 1923 г. строго проконтролировать циркулярное указание № 9 ЦК РКП (б): «Проверить состав заведующих издательствами и редакторов. Установить общее правило, чтобы во главе издательства и в качестве ответственных редакторов периодических изданий были коммунисты с необходимым стажем» (Там же, д. 9, л. 170).

Созданные в 1925 г. отделы печати ЦК и местных партийных органов должны были, согласно директиве Оргбюро ЦК, «наблюдать за правильным проведением печатью политики партии, осуществлять контроль, обеспечивать идеологическую выдержанность печати, проверять выполнение решений партии в этой области». Кроме того, на них возлагалась задача «координирования производства и распространения печати с задачами партии (рассмотрение редакционно-издательских планов, вопросы о создании новых издательств и периодических изданий)» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 7), Это распоряжение неукоснительно выполнялось. Так, например, Агитотдел Севзапбюро ЦК и Петрогубком постановили: «Предложить Гублиту впредь посылаемые в Москву заключения об открывающихся периодических изданиях согласовывать с политотделом печати Губкома» (I — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 169).

Можно привести массу примеров вмешательства партийных инстанций буквально в суть, даже в мелочи печатного дела. Тот же Губком РКП 1 января 1925 г. специально рассматривал следующий вопрос: «Слушали: об издательстве Института по изучению мозга (теперь Психоневрологический институт им. В. М. Бехтерева. — А. Б.). Постановили: издательство не разрешать» (Там же, д. 37, л. 1).

Бывали порой случаи, когда репрессивные меры против книги и пропустившего ее цензора предпринимались по требованию партийного руководства соседних республик. Любопытно в этом отношении дело, возникшее в связи с доносом на книгу Феликса Лушана «Народы. Расы. Языки», выпущенную ленинградским издательством «Сеятель» в 1924 г. в переводе с немецкого. На нее обратили внимание «грузинские товарищи», на месте запретившие распространение книги и потребовавшие от ленинградского Губкома расследования этого дела. Что нашли они в ней крамольного — не очень ясно: никаких «выпадов» против Грузии или грузинского языка в ней не содержится. Тем не менее, Агитотдел Губкома 31 марта 1931 г. постановил: 1). Книгу немедленно конфисковать. 2). Политотделу печати поручить расследование выпуска этой книги. 3). Независимо от расследования (!), политредактора Калепского, давшего разрешение на выпуск этой книги в свет, с работы снять» (Там же, л. 14).

Вопросы о работе Гублита постоянно ставились на заседаниях Агитотдела (затем из него выделился специальный Отдел печати), не раз предлагалось «Гублиту устранить недочеты», поручалось ему «по-прежнему оставаться боевым и бдительным органом рабочего класса на идеологическом фронте, зорко следя за попытками проникновения в нашу печать буржуазных и полубуржуазных идей» (II — ф. 1000, оп. 10, д. 173, л. 54–55).

Как свидетельствует переписка Ленгублита с Отделом печати Северо-Западного Бюро ЦК РКП (б) (Смольный), любая мелочь обязательно согласовывалась с последним, без его санкции не могло быть разрешено ни одно издательство (и частное, в том числе), ни один журнал. В ежемесячных планах работы Отдела печати обязательно ставился «вопрос о работе Гублита», о «проведении качественного и количественного учета коммунистов-журналистов», «пересмотре качественного состава редакций и издательств» и т. д. (I — ф. 31, оп. 3, д. 28, л. 59 и др.).

Ежемесячно доставлялись в Отдел печати отчеты о работе Гублита, списки запрещенных рукописей и конфискованных книг, согласовывались редакционно-издательские планы издательств «на основе имеющихся на сей счет директив по партийной и ведомственной линиям». Отдел печати брал на себя в это время и функции верховного судьи, хотя формально таковым, в случае недоразумений, должна была быть Коллегия Наркомпроса: «В случае обжалования решений Гублита, — говорилось в одном из документов 1927 г., — вопрос поступает на окончательное рассмотрение в Отдел печати Сев.-Зап. Бюро ЦК РКП».

Было тогда же разработано особое «Положение о форме взаимоотношений и руководства Отдела печати с советскими органами, регулирующими работу печати». Такое руководство осуществлялось «путем обследования деятельности этих органов, присылки отчетов о своей работе, планов, протоколов заседаний» и т. д. В резолюции партийной инстанции, принятой по отчету Ленгублита за 1927 г., отмечены как «положительные стороны» его работы, так и «отдельные недостатки». Указывалось, в частности, на «отсутствие твердой линии в регулировании частных издательств, что привело к произвольному расширению (ими) своих программ» (Там же, д. 81). «Рекомендовано» — конечно, это эвфемизм: на самом деле, приказано, — проводить более «четкую линию» партии в отношении печати. И в дальнейшем, вплоть до конца 80-х годов, партийные отделы печати выступали в роли сверхцензурного органа.

Предварительный контроль

Вместе с организацией Главлита в июне 1922 г. полностью восторжествовала превентивная цензура — самый надежный и самый универсальный инструмент «руководства печатью», точнее — низведение всех писателей, ученых, всех авторов вообще на уровень «слуг народа», под которым подразумевалась верхушка партийной элиты. Отныне ни одна типография под страхом тяжкого наказания не могла выпустить из своих стен ни одного печатного произведения, каким бы ничтожным и пустяковым оно не было, без разрешающего грифа «Министерства правды».

С этой поры прежняя виза Военно-революционной цензуры «Р.В.Ц. №…» меняется на другую: «Главлит или Главл.», иногда «уполномоченный Главлита №…» Все авторы и образованные читатели прекрасно знали, что скрывается за этой пометой, да и само цензурное ведомство на первых порах, как уже упоминалось выше, не делало из этого тайны. Но постепенно, в 30-40-е годы, когда самое слово «цензура» исчезает из разрешенной лексики или применяется в суженном виде, соотносясь только с «царской» или «капиталистической», вполне естественно эта улика заменяется загадочной пометой в учетно-регистрационных данных, которые печатались нонпарелью в самом конце книги. Обычно цензурное разрешение выглядело примерно так: «М-31254», «А-118976»: по этому шифру «компетентные органы» легко могли установить, кем именно и когда книга была допущена к печати. Здесь мы снова замечаем отличие от дореволюционной практики: цензурный устав 1865 г., наоборот, приказывал как можно нагляднее демонстрировать цензурное разрешение: «Цензурное дозволение на книгах должно печататься не иначе, как на обороте заглавного листа, самостоятельно и на чистой странице, а не в конце книги и не на обложке». Обычно оно выглядело так: «Дозволено цензором таким-то. Город, дата».

Какова же была сама техника просмотра рукописей? На каждую из них политредактор заводил специальный типовой паспорт, содержавший такие графы: «Автор. Название. Издательство. Количество страниц.

Содержание и направление книги. Исправить на стр… строчки. Выбросить на странице строчки. Заключение политредактор а о напечатании. Дополнительные замечания. Разрешение на печатание». Свое окончательное заключение цензор выносит на оба экземпляра представленных рукописей и заполняет две нумерованные карточки, одна из которых пересылается в Главлит, а другая, вместе с рукописью, поступает в типографию (в случае разрешения к печати, и если нет замечаний: в противном случае рукописи обратно не выдаются, или возвращаются к редактору на предмет исправлений, сокращений и т. д.). Второй этап: сверка верстки книги с разрешенным цензурным экземпляром рукописи. Этот контроль проводится уполномоченным Главлита непосредственно в типографии, и, в случае полной идентичности, разрешается к тиражированию, сопровождаясь обязательной пометой: «Разрешаю к выпуску в свет.

Год, число, месяц, час (!). Уполномоченный Главлита (подпись)».

Репрессивные меры, применяемые к поступившим рукописям, можно разделить на следующие категории:

1. Полное запрещение. Ежемесячные и ежегодные отчеты Главлита и подведомственных ему местных органов, сохранившиеся в архивах, дают достаточно отчетливое представление о числе полностью запрещенных рукописей. Обычно запрещалось от 1 % произведений, поступивших от государственных, партийных, профсоюзных и прочих официальных издательств, до 5 % — от частных и кооперативных. В огромнейших полотнищах-таблицах (в архивных делах они свернуты в в или 16 раз) тщательно детализируются мотивы запрещений. Так, например, Главлитом в 1925 г. запрещено было 110 рукописей. Из них: «политические мотивы» (несогласованность с курсом политики партии, искажение революции, неприятие революции) — 23; контрреволюция — 1; идеологические мотивы (мистика, идеализм, религиозный элемент, буржуазная мораль) — 12; порнография и матерщина — 4; антинаучные, не соответствующие современным педагогическим целям и т. п. — 11; детская литература, совершенно не соответствующая целям воспитания — 13; формальные (?) причины — 18, и т. д. 10 рукописей были задержаны согласно «Военноэкономическому перечню» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 13).

В докладной записке в ЦК Лебедев-Полянский в 1926 г. отмечает наиболее «типичные» недостатки поступающих рукописей: «Преобладающими мотивами к поправкам и запрещениям политико-идеологического характера служили: неправильная оценка взаимоотношений между рабочим классом и крестьянством, националистические и империалистические тенденции (последние в переводной беллетристике), идеализм и мистика, хулиганские тенденции (в основном это инкриминировалось Сергею Есенину и его подражателям. — А. Б.), нездоровая эротика, порнография. Особенно часто встречались нарушения в области религиозной литературы, на втором месте стоит детская, далее беллетристика и социально-политическая литература». Верховный цензор страны определяет далее «Задачи Главлита»: «В целях более успешной борьбы с проникновением на рынок вредной в политико-идеологическом отношении литературы необходимо усилить контроль над теми ее участками, которые наименее благополучны (детская литература, беллетристика, авторские издания и проч.).

Должны быть приняты меры к устранению чуждой коммунизму идеологии в области социально-экономической литературы. Религиозная литература должна быть сведена исключительно к книгам и статьям богословского, догматического и обрядового характера» (V — ф. 597, оп. 6, д. 4, л. 4, 11).

Каждый гублит должен был представлять в Москву «Списки неразрешенных рукописей», составляемые по особой схеме. Приведем лишь одну из них, подготовленную Ленгублитом за 2-й квартал 1927 г.:

Автор | Название | Издательство | Мотивы запрещения

Д’Аннунцио | Наслаждение | «Прибой» | Идеологические

Конан-Дойль | Изгнанники. Подвиги бригадира Жерара | «Прибой» |»

Коллинз | Лунный камень | «Прибой» |»

Чуковский | Бармалей 4-е издание | «Радуга» | Неприемлемость педагогической точки зрения

Лесков | Несмертельный Голован | «Прибой» | Идеологические

(I — ф. 31, оп. 2, д. 59, л. 68, 92).

Таков театр абсурда, вершившийся за кулисами «Министерства правды» (подробнее об этом см. в третьей части нашей книги). Но «проницательный читатель» и сам, без дополнительных комментариев, поймет, до каких пределов маниакальной бдительности доходили советские цензоры. Эти списки рассылались затем Главлитом в губернские и областные инстанции как сигнал к недопущению этих рукописей, если они поступят к ним. Такие случаи бывали: произведения, запрещенные в одном гублите, пересылались в другой. Наиболее хитроумные авторы, изменив название своих произведений, порою добивались желаемого результата, печатая их в других городах: это лишний раз доказывает полнейший произвол и вкусовщину, царившие в области цензурного контроля.

2. Исправления и вычерки. Этот метод цензурного вмешательства применялся еще шире. По отчету Главлита за 1925 г. такие меры были применены к 683 рукописям, что составляло около 10 % всех разрешенных к печати (IV — ф. 2306, оп. 69, д. 14, л. 12). По данным Ленгублита за 1-й квартал 1927 г. всего поступило 6371 рукопись, из них полностью запрещено — 73, разрешено с «вычерками» (так тогда называли купюры)—441 (I — ф; 31, оп. 2, д. 59, л. 8). Порою число рукописей, разрешенных с вычерками, доходило (в Ленинграде, например) до 17–18 %. Руководители гублитов скрупулезно подсчитывали проценты вычерков, сделанных, с одной стороны, «согласно военно-экономическому перечню», с другой — «по идеологическим и политическим соображениям». Руководствовались они при этом многочисленными циркулярами Главлита (см. подробнее следующую главу), запрещавшими касаться тех или иных тем и вопросов, но чаще — «классовым чутьем». Поле для проявления своей индивидуальности было для цензоров поистине необозримым и беспредельным. Запрещалось, в частности, упоминание самих имен, независимо от контекста и оценки, «белогвардейцев», «эмигрантов», «двурушников», «партийных отщепенцев», «ревизионистов», «уклонистов» и т. п. Борьба за монолитность и единство партии тогда была в самом разгаре, «антипартийные» имена и группировки менялись как в калейдоскопе, следить за ними было очень трудно, путеводной нитью служили цензорам лишь партийные документы, передовые «Правды» и другие официальные материалы, отражавшие последние веяния и расставлявшие нужные акценты.

3. Требование марксистских предисловий. Этот метод, доселе невиданный в практике любой цензуры, в 20—30-е годы нашел также очень широкое применение. В 20-е годы еще выходили труды «буржуазных» философов, воспоминания крупнейших деятелей белого движения; не так еще была запрограммирована в эстетическом и идейном отношениях художественная литература. Запрещать эти книги полностью тогда еще не решались — нужно было готовить кадры «красной профессуры», которая должна быть в курсе «буржуазных» течений в науке и литературе, да и «врага надо знать». Книга могла попасть в руки и «широкому читателю»: вот тут-то и нужно растолковать, в чем именно состоит эред ее, выявить «классовую подоплеку» автора, расставить нужные акценты и т. д.

Это правило распространялось даже на издания произведений классиков и мировой литературы. ГИЗ РСФСР предложил, например, в 1928 г. в качестве «общего правила не выпускать в свет классиков, как по дорогим, так и по дешевым сериям, без марксистских вводных статей и предисловий» (I — ф. 35, оп. 3, д. 95, л. 13). Всем отделениям ГИЗа предписано было дать сведения о находящихся в производстве книгах классиков и «обратиться со скорейшим заказом необходимого для вышеуказанных целей материала», привлекая сотрудников исследовательских институтов и учреждений.

В указанных выше отчетах с 1925 г. появилась новая графа: «Потребовано марксистских предисловий».

Число их доходило до 1–2 %. Они неизменно сопровождали тогда издания трудов классиков русской исторической науки: перепад между скудной «новоречью» марксистских критиков, не говоря уже об уровне и характере претензий, и великолепным литературным стилем, серьезностью и аргументированностью доказательств, присущим дореволюционным историкам (В. О. Ключевскому особенно), производит сейчас поразительное впечатление.

Отдельные эпизоды выглядят настоящим курьезом. Например, в 1928 г. краевед В. Пылаев пытался издать в Новгороде свою рукопись «Старорусский край». По тогдашним правилам, местный инспектор препроводил ее на предварительный просмотр в Ленобллит. После долгих проволочек тот, наконец, разрешает печатать книгу, но «с вычерками и требованием короткого и не трудного (!) марксистского предисловия, так как вся книга затемняет классовую борьбу и часто пропитана косностью, а иногда специфически крестьянской (кулацкой) идеологией. Предисловие просьба выслать в Обллит». Новгородский инспектор сообщает, что автор «не может найти соответствующего критика, который бы согласился написать марксистское предисловие», между тем, как половина книги уже набрана в типографии, и он не знает, что дальше делать. Одновременно он высылает адресованное ему наивно-трогательное заявление самого Пылаева: «Прошу Вас отменить требование дать марксистское предисловие к труду «Старо-русский край. Природа и население» за отсутствием знакомств в среде марксистов, которые были бы способны дать такое предисловие…» (I — ф. 281, оп. 1, д. 35, л. 28).

После долгих проволочек книга все же вышла в Новгороде в «издании автора» (1929 г.). «Знакомый марксист» нашелся — он подписал предисловие инициалами «Н. 3.». Отметив фактическую ценность книги В. А. Пылаева, огромный материал, собранный им, он все-таки поставил книгу на «марксистские костыли», поскольку заметил в ней «некоторые потуги в сторону исторического идеализма, непонимание им современного хода истории, чрезвычайно бурного и революционного». Тем более, что автор «бежит с линии наибольшего сопротивления, бежит вспять, в объятия старины».

Палитра приемов, которые использовались предварительным контролем, была очень разнообразна и красочна… Помимо указанных выше трех основных, он прибегал и к другим, более опосредованным, имевшим профилактический характер. Среди них — внедрение, например, в состав издательств и редакций «своих», проверенных людей, которые заблаговременно могли донести о готовящихся в них «враждебных акциях», то есть подготовке ими книг нежелательных авторов или нежелательного направления. Органы Главлита заранее готовились к поступлению на предварительный контроль таких рукописей, были настороже и наготове.

Другой распространенный в эти годы прием — резкое сокращение тиражей таких книг, которые формально запретить вообще было очень затруднительно или неудобно по тем или иным причинам. Особенно это касалось продукции частных и кооперативных издательств в годы Нэпа (подробнее см. главу «Частные издательства под судом Главлита»). Позднее стали появляться особые грифы на книгах, издаваемых крошечным тиражом, — «для служебного пользования»: такая помета вообще отправляла их в спецхраны крупнейших библиотек; «Для научных библиотек» и т. п. Последний гриф ставился, в основном, на изданных в переводе на русский язык трудах зарубежных философов, социологов и политологов, главным образом предназначенных для не знающих иностранных языков советских обществоведов, занимавшихся затем беспощадной критикой «буржуазной» науки.

Карательная цензура. Главлит и ГПУ

Недавние руководители Главлита (см. «Введение») пытаются сейчас всячески доказать свою «независимость» от органов тайной политической полиции. Архивные документы не только опровергают этот тезис, но и прямо доказывают, что с самого начала, буквально в период своего зарождения цензурные учреждения работали рука об руку с ними, более того — были подчинены им, являясь своего рода филиалом служб государственной безопасности.

В коллегию, в так называемую «тройку» каждого гублита обязательно входил представитель ГПУ (оно было создано в 1922 г., заменив ВЧК). В особой инструкции, из которой даже не делалось тогда тайны, — она была опубликована в бюллетенях Наркомпроса — прямо и открыто указывалось, что «Главлит имеет право приостанавливать отдельные издания, сокращать тираж и закрывать издательства при наличии явно преступной деятельности, предавая ответственных руководителей суду или передавая дело в ГПУ» (подчеркнуто нами. — А. Б.)8. В ней же отмечалось: «Политконтроль ГПУ оказывает Главлиту техническую помощь в деле наблюдения за типографиями, книжной торговлей, ввозом и вывозом из-за границы и за пределы республики». На деле же эта «техническая помощь» сразу же перешла в прямое и очень жесткое вмешательство в литературные и вообще книгоиздательские дела.

Подноготная взаимоотношений двух организаций ясно и недвусмысленно раскрыта, в частности, в «Отчете Петрогублита за 1923–1924 гг.»: «ГПУ, в частности Политконтроль ГПУ, это тот орган, с которым Гублиту больше всего и чаще всего приходится иметь дело и держать самый тесный контакт. Политконтроль осуществляет последующий контроль изданий, предварительно разрешенные Гублитом и привлекает всех нарушителей закона и правил по цензуре». А далее еще интереснее: «Гублитом зачастую выполняются задания, исходящие из Политконтроля, которые он по тем или иным причинам не может взять на себя в целях конспирации, и наоборот. В отношении просмотра изданий (предварительного) также бывают случаи совещаний с Политконтролем и обязательная отсылка копий отзывов о запрещенных изданиях для сведения и установления источника получения оригиналов. В большинстве случаев последнее приходится выполнять Гублиту, как учреждению расшифрованному» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 34). Кажется, что все. уже ясно и понятно, но руководитель петроградской цензуры полагает, что такую «тонкую» работу лучше всего поручить его сотрудникам, поскольку «Политконтроль ГПУ не всегда достигает цели» — «все, что мог бы при контроле установить представитель Гублита не установит представитель ГПУ, перед которым язык и голова слишком неразговорчивы и настороже (так! — А. Б.)». Он с некоторым — сожалением говорит далее о том, что иного выхода, как «делить» эту работу с ГПУ, он не видит, так как «штат Гублита не дает возможности взять на себя полностью эту работу» (Там же, л. 48). Позднее, в 1927 г., на «Совещании ответственных работников Ленобллита», он даже жалуется на то, что до сих пор «не налажены взаимоотношения с Политконтролем ГПУ — мы и он несем (так!) одну и ту же работу… имелись случаи, когда разрешенные нами книги задерживались Политконтролем по идеологическим соображениям» (I — ф. 31, оп.2, д. 57, л. 45).

На практике тайная политическая полиция выполняла следующие функции в интересующей нас сейчас области. Во-первых, функцию наблюдения и контроля за всеми «Книжными» предприятиями: типографиями, библиотеками, издательствами, редакциями журналов и газет. Без ее ведома не могло быть назначено ни одно «ответственное» лицо в предприятии такого рода. Следило ГПУ за составом книжных фондов библиотек, книжных магазинов, изымало и подвергало уничтожению издания, входившие в списки запрещенных книг, подготовленных органами Главлита. В документах того времени зафиксирована сама техника расправы с подобными изданиями: «С конфискованными книгами поступают так, как указано в циркулярах Главлита, то есть ценные в каком-либо отношении передаются во Внешторг (тогда еще не стеснялись извлекать из них пользу, продавая конфискованные книги за валюту; позднее такая практика отпала. — А. Б.) или Публичную библиотеку (для спецхрана. — А. Б.), все же остальные— уничтожаются» (I — ф. 31, оп. 2, д. 14, л. 25). В особой инструкции «О порядке конфискации и распределения изъятой литературы» (1923 г.) даются уже конкретные указания на сей счет: «1. Изъятие (конфискация) открыто изданных печатных произведений осуществляется органами ГПУ на основании постановлений органов цензуры. 2. Изъятие может быть полным и частным. При полном — конфискуются во всех местах публичного распространения, исключая государствен: ных библиотек общероссийского значения. 3. Произведения, признанные подлежащими уничтожению приводятся ГПУ в негодность к употреблению для чтения, после чего могут быть проданы, как сырье для переработки в преприятиях бумажной промышленности, с исчислением полученных сумм в доход казны по смете ГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 9, л. 140). Из этого бесчеловечного дела, как мы видим, тоже старались получить какой-то доход…

Однако органы тайной полиции были не только техническими исполнителями циркулярных распоряжений цензуры. Еще важнее (и страшнее!) была вторая ее функция: установление на долгие годы карательной последующей цензуры, но не судебной, как трактуется обычно этот термин во всем мире, а карательной в первоначальном значении этого слова. Внедрение тайной постцензуры, которая рассматривала все произведения печати уже после того, как они вышли в свет, будучи разрешенными в порядке предварительного контроля, вернуло страну в «эпоху мрачного семилетия» или «цензурного террора» 1848–1855 гг. Тогда, напомним читателю (см. 1-ю главу), по велению Николая I был создан тайный сверхцензурный «Комитет 2-го апреля 1848 г.», повергнувший в ужас современников. Вообще, заметим, сходство с этим временем поразительное.

Начиная с 1923 г., каждое печатное произведение— книга, журнал, газета, любая публикация — внимательно изучалось в Политконтроле ГПУ (затем ОГЙУ, НКВД, КГБ) на предмет «огрехов», допущенных предварительной цензурой. Принимались меры, делались «оргвыводы», в лучшем для цензора случае заканчивавшиеся выговором или увольнением с работы, если, конечно, не было «злого умысла» или, того хуже, «вылазки классового врага».

Руководство местными цензурными инстанциями должно было давать ГПУ объяснения — кем, когда и по какой причине пропущено в печать то или иное криминальное произведение. Особенно внимательно и строго следило ГПУ за тем, чтобы в печать не проникали сведения, каким-то образом раскрывающие специфику его деятельности и, тем более, хоть как-то бросающие на нее тень. Уже в 1924 г. по его настоянию Главлитом был подготовлен и разослан особый цензурный циркуляр, снабженный грифом «Совершенно секретно»: «Всем Гублитам и политредакторам. Ввиду появления в печати сведений о работе и структуре ОГПУ и его органов, Главлит предлагает вам при разрешении к печати подобного рода сведений строго руководствоваться § 26 «Перечня сведений, не подлежащих оглашению» и разъяснениями к нему о допустимости опубликования подобных сведений лишь с санкции ОГПУ. Зав. Главлитом Лебедев-Полянский (I — ф. 31, оп. 2, д. 34, л. 30). Циркуляр этот, видимо, не всегда исполнялся: это были годы Нэпа, журналисты позволяли себе еще некоторые вольности, касаясь «табуированных» тем. Поэтому через два года (1926) Ленгублит снова напоминает всем цензорам: «В связи с появившимися в печати заметками о деятельности ГПУ… вновь предлагаем вам не допускать в печати каких бы то ни было сообщений, связанных с деятельностью ГПУ, не согласовав предварительно вопрос об их напечатании с политконтролем ГПУ» (Там же, д. 32, л. 36).

В том же 1926 г. Лебедев-Полянский в докладной записке в ЦК жалуется на трудности, возникшие в Главлите «при работе с художественной литературой», — «приходится ожесточенно бороться с извращениями в ней советской действительности» и, в частности, «изображением ОГПУ как застенка» (V — ф. 597, оп. 3, д. 10, л. 23). Особенно показательна в этом смысле бодьшая объяснительная записка заведующего Ленгублитом «По поводу списка книг, представленных Политконтролем ГПУ как конфискованные» (I — ф. 281, оп. 1, д. 45, далее — лл. 1–5), посланная в ГПУ в 1928 г.

Близился «год великого перешиба», чугунный пресс тотальной идеологии беспощадно придавливал даже те нежные, слабые и очень робкие ростки и побеги, которые пробивались в печатном слове в годы Нэпа. В общей сложности, Политконтроль ГПУ конфисковал 19 книг, пропущенных в печать ленинградской цензурой. Среди них — книга А. И. Деникина «Офицеры», «первоначально, — как сказано в объяснительной записке, — пропущенная тов. Адонц, но по протесту Политконтроля просмотрена у нас и запрещена, как ненужная». Некоторые книги Деникина, надо сказать, печатались в двадцатые годы (например, «Мятеж Корнилова», вышедшая в Ленинграде в 1928 в серии «Из белых мемуаров»), но эта была запрещена: она вышла в этом же году в Париже.

По требованию ГПУ были изъяты также книги, повествующие о провокаторах, тайной слежке, охранке, секретных застенках в предреволюционные годы в России, — видимо, из опасения, что они могут вызвать у советского читателя ненужные и даже вредные для дела аллюзии и параллели. Была запрещена, например, книга знаменитого еще до революции разоблачителя провокаторов (Азефа, в том числе) В. Л. Бурцева «В погоне за провокаторами», подготовленная ленинградским издательством «Молодая гвардия». «У редактора тов. Слезкова, — объясняет заведующий Ленгублитом Энгель, — были большие сомнения в нужности издания этой книги. Книга все же была выпущена, так как особых причин к ее задержанию не было» (но у ГПУ они были!). Возможно, здесь сыграло роль то, что Бурцев стал эмигрантом и резко обличал большевиков в зарубежной прессе. Экземпляр конфискованной книги попал в свое время, видимо, в спецхран Российской национальной библиотеки и сейчас хранится в ней. Более печальной была участь книги «Секретные сотрудники и провокаторы», написанной известным пушкинистом и историком революционного движения П. Е. Щеголевым: ни одного экземпляра ее нет даже в указанной библиотеке: очевидно, весь тираж ее пошел под нож. Об этом сообщает и сам Энгель: «Книга представляет большой интерес. Пропущена тов. Арским в бытность его заместителем уполномоченного по ГИЗу. Задержана ГПУ в типографии из-за соображений специального характера». Под ними, очевидно, подразумевались сведения о самом механизме, технике тайного политического сыска, взятые на вооружение преемниками дореволюционных жандармских отделений. Это подтверждается фактом конфискации и уничтожения рукописи другой книги П. Е. Щеголева — «Голубые мундиры», о которой в донесении сказано: «Книга в просмотре у нас не была.

Послана ГИЗом на предмет отзыва в ГПУ и, так как дело касалось работы жандармов, после отрицательного отзыва последнего даже не набиралась». Здесь уже все названо своими именами…

И тем более вызывали гнев тайной полиции случаи, когда в публикации фигурировали не ее предшественники, а непосредственно сами сотрудники ГПУ. Особенно красочен случай запрещения 22-го номера «Врачебной газеты» за 1928 г. В объяснении Энгеля сказано по этому казусу кратко: «Описание случая болезни сексота ГПУ. Редактор тов. Кантор. Явная наша ошибка»: здесь он покаялся и не нашел сколько-нибудь подходящих объяснений такого огреха. Дело разгорелось из-за публикации в этом номере ленинградской «Врачебной газеты» (на самом деле это научный журнал, выходивший с 1901 по 1930 гг.) статьи, присланной из Курского невро-психиатрического диспансера доктором К. К. Спицыным «Алкоголизм в этиологии неврозов». В совершенно академическом тоне он рассказывает о «больном И. В. И., 37 лет, члене ВКП(б)», который поступил в больницу «в крайне депрессивном состоянии». Он жаловался на то, что не может находиться в людных местах, даже на демонстрации, «все вселяет в него непобедимый ужас», «непонятный страх»: он даже направил в партийную ячейку письмо, в котором грозился покончить с собой. «Анамнез» его таков: пить начал с 1915 г., но умеренно; однако, в 1917 г., вступив в партию и начав работать «в органах», окончательно поддался «слабости». «Как сознательный человек, — пишет в статье курский доктор, — он понимал, что позорно быть членом партии, агентом ГПУ, быть на хорошем счету и пить. Поэтому свою болезнь — хронический алкоголизм — он скрывал всеми доступными ему способами и больше всего в мире боялся разоблачения… Разоблачить его могли люди, когда И. был в открытой службе, прежде всего — начальствующие лица; с переходом в сексоты (секретные сотрудники) разоблачителями могли стать такие же сексоты, как и он сам, то есть любой гражданин». Именно поэтому он стал избегать людных мест: перронов, площадей, митингов, и демонстраций, что очень затрудняло выполнение им своих обязанностей. Заканчивается эта замечательная в своем роде история болезни весьма оптимистически: «Гражданин И., будучи весьма сметливым от природы человеком, понял суть своего заболевания, условные связи распались, и он служит вновь».

_{Не менее интересна история запрещения до выхода в свет книги Рубуса «НТУ», представленной в цензуру в феврале 1927 г. как «издание автора». О ней в «Объяснительной записке» говорилось следующее: «Отзыв благоприятный. Советский авантюрно-научный роман, идеологически вполне выдержанный. Смущает подробное описание работы органов ГПУ. ГПУ высказалось против издания романа. Роман не был выпущен». Как выяснилось, под коллективным псевдонимом «Рубус» скрывались два автора, — Лев Александрович Рубинов, бывалый человек, популярный в 20-е годы адвокат, и 25-летний тогда; студент, ставший затем известным писателем Лев Васильевич Успенский. В «Записках старого петербуржца» второй Лев рассказывает, как они пришли к мысли написать нечто вроде пародии на современные детективно-фантастические романы. Роман «НТУ» в Ленинграде так и не вышел в свет, будучи запрещенным ГПУ, но в 1928 г. харьковское издательство «Космос» осуществило издание книги Льва Рубуса «Запах лимона». В ней повествуется об изобретении в Советской России нового вещества — «революционита», неисчерпаемого источника энергии, о борьбе сотрудников ГПУ с английскими шпионами, пытающимися овладеть этим секретом, и т. д. Хотя рукописи запрещенного романа «НТУ» найти не удалось, можно, тем не менее, говорить об идентичности его роману «Запах лимона». В нем, в частности, «НТУ» расшифровывается как «Нефть. Транспорт. Уголь»; кроме того, это инициалы главного чекиста-разведчика Николая Трофимовича Утлина. Ясно, что встретив затруднения в ленинградской цензуре, авторы, изменив название, послали рукопись романа в Харьков. Тамошние чекисты и цензоры оказались не столь бдительны, да и в тексте романа трудно найти что-либо «криминальное». Ленинградское же ГПУ должно быть смутил некоторый юмористический, пародийный оттенок в описании битвы двух шпионов. Такая проделка могла еще состояться в конце 20-х годов, когда требования цензуры и политической полиции не были столь тотальны и единообразны, как в наступившие 30-е.}

В списке запрещенных распоряжением ГПУ книг фигурируют и другие, например, роман даровитого поэта и прозаика К. К. Вагинова «Козлиная песнь» (см. об этом далее). В преамбуле к «Объяснительной записке» руководство Ленобллита всячески старается обелить себя и снять вину со своего ведомства. Оно оправдывается тем, что в основном это продукция Ленгиза и издательства «Прибой», ставшего к этому времени частью Ленгиза, тем, что с ним сложились «ненормальные отношения». «Просмотр всей литературы ГИЗа в самом аппарате последнего при посредстве одного уполномоченного Обллита, находящегося на содержании ГИЗа, — говбрилось в записке, — помимо ненормального положения во всяческого рода нажимах, — лишает возможности Обллит нести какую-либо ответственность за содержание выпускаемой ГИЗом литература». Он жалуется на то, что «ГИЗ пренебрежительно Относится к нашей работе, что особенно сказалось в словах главного редактора ГИЗа на заседании коллегии Отдела печати, заявившего, что во время отпуска уполномоченного Обллита с его работой прекрасно справляется технический секретарь». Единственным выходом из положения он считает «перенесение просмотра продукции ГИЗа в аппарат Обллита». Но самый главный козырь был Припасен под конец: «Подводя итоги, должен сказать, что подавляющее большинство сколько-нибудь серьезных нарушений относится к тому времени, за которое настоящий состав работников Обллитз нести ответственность не может» (Там же, л. 5). Он имеет в виду то, что к 1929 г. состав этого учреждения был существенно обновлен: «вычищены» цензоры, не осознавшие новых веяний и потерявшие «классовое чутье».

Число примеров подобного вмешательства тайной полиции в дела цензуры можно было бы умножить, но и приведенные выше достаточно ясно и недвусмысленно характеризуют истинное положение дел в этой области. Органы политического надзора и сыска к этому времени стали постепенно подминать под себя всю сферу культурной и духовной жизни общества, жестко регламентировать ее. Вполне естественно, такой важный инструмент контроля как цензура стал полностью подчиняться ГПУ/ОГПУ. Другими словами, «Министерство правды» стало не более, чем департаментом «Министерства любви», если снова вспомнить Оруэлла, назвавшего так учреждение, поразительно напоминающее по своей сути наши «славные органы».

«Министерство правды» защищает себя…

Каждая бюрократическая организация стремится сберечь честь своего мундира. И Главлит не составляет здесь исключения, он был исключительно обидчив, не позволяя даже самой малейшей критики в свой адрес, тем более, что у него для этого были самые широкие возможности. Но любопытно, — ив этом тоже примета времени, — что в начале Нэпа в печать все же проскальзывали порой выпады против цензурного произвола. Эти факты приводили Лебедева-Полянского буквально в бешенство, особенно если они появлялись на страницах неподчиненной ему поначалу партийной печати.

Приведем лишь несколько эпизодов. В 1923 г. в журнале «Крокодил» (№ 45) появилась сценка под названием «Добрая цензура». Собравшиеся в компанию журналисты рассказывают друг другу о своих столкновениях с цензурой, о «Конкурсе на совдурака», объявленном «Крокодилом»: «По-моему, — говорит один из них, — среди цензоров не трудно найти подходящего кандидата», приводя примеры цензурных курьезов. На довод своего товарища, что «царская цензура и та пропустила бы…», он отвечает: «Ну что ж… У нас все лучше, чем при царизме. И цензура лучше». Он рассказывает, что один советский цензор не пропустил в его статье слово «вероломный»: «Зачем, говорит, вера?

Нельзя…» Другой поведал еще более замечательную историю. В один горлит поступила «История одного города», но по каким-то причинам имя автора не было указано. Он решил, что это язвительная сатира на современного начальника — «не ниже председателя Губисполкома». Лишь после того, как имя было раскрыто и доказано, что Щедрин издал эту книгу в 70-х годах прошлого века, Горлит сжалился.

Эта история дошла до самого верха благодаря жалобе Лебедева-Полянского. В его архиве сохранились такие колоритные документы:

«РКП (б) Тов. Смирнову

Центральная контрольная комиссия

Копия — тов. Лебедеву-Полянскому

2 февраля 1924 г.

В связи с перепиской о «Крокодиле». Надо в таких случаях требовать фактов и сообщать эти факты туда, где на них можно реагировать должным образом.

Секретарь Президиума Центральной

Контрольной Комиссии

(Ем. Ярославский)».

Видимо, уже тогда действовало замечательное советское правило: жалобы направлять в те организации, на которые жалуются.

«Редакция сатирического журнала «Крокодил»