Помоги проекту - поделись книгой:
Издательство «Рабочей газеты» ЦК РКП(б)
В Главлит
В ответ на Вашу телефонограмму за № 40 от 29/ХI-23 г. сообщаем, что фельетон «Добрая цензура» в одном из последних номеров «Крокодила» есть неконкретное изложение определенного факта, а сатирическое произведение общего характера. Написана вещь на основании разговоров с товарищами, приехавшими с мест». (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 9—10).
Редактор «Крокодила» (Н. Смирнов)».
Вот такие простые вещи приходилось объяснять главному цензору страны и будущему академику от литературы.
Другая история произошла также в издательстве «Рабочей газеты», выпускавшем тогда «Крокодил», на сей раз с ней самой. Дело дошло до Отдела печати ЦК, протокол заседания которого от 5 ноября 1925 г. гласил: «Слушали: О памфлете против Главлита, помещенном в № 52 «Рабочей газеты» (за 1925 г.). Постановили: а) считать недопустимым, появление такого памфлета и карикатуры против Главлита (так. — А. Б.); б) внести предложение в Секретариат ЦК: поставить строго на вид редакции «Рабочей газеты» за помещение указанного памфлета.
Зав. отделом печати ЦК ВКП(б) (И. Варейкис)»
(там же, оп. 3, д. 12, л. 1).
Сыр-бор загорелся из-за публикации в газете фельетона «Учитесь бюрократизму у Главлита». Суть его в том, что Главлит запретил издание в Москве «Радио-газеты», под тем предлогом, что в городе уже выходит газета «Новости радио». «Мы спрашивали Главлит, кто дал монополию на издание литературы по радио акционерному обществу «Радиопередача»? Уж не Главлит ли?» — задают вопрос авторы фельетона.
Лебедев-Полянский разразился письмом в редакцию газеты (копия в ЦК), которое стоит привести полностью:
«В ответ на помещенную в «Рабочей газете» статью от 4 марта (1925 г.). Главлит считает необходимым сообщить следующее. — «Радио-газета» была задержана и окончательно не разрешена по инициативе и согласованию вопроса с Отделом печати ЦК РКП, что хорошо известно редакции газеты. Принимая во внимание специфический язык заметки, Главлит обсуждать вопрос по существу будет не в газетном, а в другом порядке» (Там же, л. 2). «Порядок» был красноречиво и угрожающе указан под этим документом:
«Коллегия Главлита: Председатель — П. И. Лебедев-Полянский, Представитель РВС СССР — Г. Бокий, представитель ОГПУ (подпись неразборчива)». Проштрафившейся редакции пришлось покаяться: в № 52 «Рабочей газеты» появилось опровержение: «От редакции. Редакция «Рабочей газеты» считает необходимым сообщить, что заметка по поводу постановления Главлита о «Радио-газете» появилась в печати ошибочно. Редакция выражает сожаление по этому поводу».
Были тогда, по-видимому, и другие случаи критики цензурного произвола в печати. Дабы обезопасить себя от них и упредить появление таких публикаций, в 1926 г. был разослан по всем городам особый главлитовский циркуляр, согласно которому в дальнейшем запрещалось разрешать в печать любые сведения о цензуре в СССР без представления их в «соответствующие органы», то есть в саму цензуру. Это на целые десятилетия сделало ее неприкасаемой в СССР. Как говорится, «своя рука владыка»…
Иногда все же поступали жалобы на цензурный произвол в Наркомпрос, которому формально подчинялся тогда Главлит, и в другие руководящие инстанции, вплоть до самого Политбюро ЦК. Последнее, естественно, всячески защищало свое детище — политическую и идеологическую цензуру. Отзвуки этого слышны в написанном Лебедевым-Полянским проекте постановления к отчету Главлита за 1925 г. В нем говорится, между прочим: «Ввиду жалоб на притеснения Главлита Политбюро была создана Комиссия, которая признала деятельность Главлита отвечающей требованиям времени и идущей в соответствии с данными директивами. Жалобы были признаны неосновательными» (IV — ф. 306, оп. 69, д. 514, л. 12).
Через два года, в 1927 г., Совнарком даже создал особую «Комиссию по вопросу положения литераторов», вызванную их жалобами на притеснения цензуры. В личном фонде Лебедева-Полянского хранится выписка из решения этой комиссии, адресованного в Политбюро: «IV. О цензуре. Цензурная подкомиссия солидаризуется с прошлогодними выводами Специальной Комиссии Политбюро, признавшей, что особенного нажима со стороны цензуры нет. Вместе с тем, Комиссия признает необходимость расширения объема работ Главлита также и на те издательства, которые до сего времени осуществляли цензуру самостоятельно» (V — ф. 597, оп. 6, д. 4, л. 19). Таким образом, жалобы литераторов на цензуру не только не привели к облегчению их участи, но, напротив, к еще большему ужесточению и централизации контроля за печатью. Как уже указывалось ранее, Главлиту стали подчиняться уже все без исключения издательства, в том числе и ГИЗ, ранее осуществлявший предварительный просмотр своих изданий самостоятельно.
Все-таки в 20-е годы еще не сломлен был окончательно дух интеллигенции, она еще пыталась протестовать против насилия в сфере интеллектуального и художественного творчества. Об этом свидетельствуют заявления ряда писателей и ученых в Наркомпрос и другие инстанции — речь о них впереди (см. «Приложение»).
Нарком просвещения и главный цензор страны (к истории взаимоотношений)
Главное управление по делам литературы и издательств в течение первых пятнадцати лет своего существования (июнь 1922–1936 гг.) находилось в ведении Народного комиссариата просвещения, отделения его подчинялись местным органам народного образования. Непосредственным начальником Лебедева-Полянского, как заведующего Главлитом, являлся нарком просвещения А. В. Луначарский, известный драматург, прозаик и литературный критик. По натуре своей был он человеком мягким, доброжелательным: многие писатели, ставшие затем эмигрантами, добрым словом поминают советского наркома, часто заступавшегося за них перед властями предержащими, охотно подписывавшего любые ходатайства, прошения и т. д. Выбор Луначарского на столь высокий пост не случаен, нужно было все-таки «наводить мосты», договариваться с интеллигенцией, которая склонна была больше доверять своему собрату-писателю, чем партийному функционеру в чистом виде. Нарком в первые годы сделал немало для того, чтобы русская культура не угасла окончательно: боролся с «Пролеткультом» и другими «загибщиками», яростно выступавшими против русской классики, много сделал для ее сохранения и издания, поддерживал ряд писателей 20-х годов, подвергавшихся травле и т. д. Личность это была сложная, противоречивая, по-своему трагическая: коммунист в нем постоянно боролся с писателем-интеллигентом, и поочередно брал верх то тот, то другой. То он защищал писателей и ученых, ратовал за свободу творчества, то резко обрывал их, заявляя, что именно пролетариат должен «достаточно настойчиво» проявить «свою волю во всех областях жизни, в том числе и в области культурной», что он не допустцт в своем комиссариате «растворения крепкого вина коммунизма в теплой воде новоявленной интеллигентской симпатии»9.
Отношения наркома с подчиненным ему главным цензором сложились негладко с самого начала. Еще)цо организации Главлита, когда Лебедев-Полянский возглавлял Политотдел ГИЗа, между ними начались разногласия. Отзвуки этого первого столкновения мы найдем в письме Лебедева-Полянского наркому от 22 апреля 1922 г.: «Узнав о Вашем письме к т. Мещерякову (заведующему Госиздатом. — А. Б.) и т. Рыкову, я написал было ответ довольно решительный и не менее красочный, чем Ваше письмо; слишком бесцеремонно Вы обошлись с честью человека, и это может взорвать каждого», — пишет обиженный цензор. К сожалению, письма самого Луначарского найти пока не удалось: видимо, он резко критикует в нем цензурный произвол Политотдела. Это видно из того, что дальше, оправдывая свои действия, Лебедев-Полянский упрекает Луначарского в том, что тот «с легкостью дает рекомендации людям, мало приятным и мало достойным… «Слава богу» — мною не вычеркивается» (V — ф. 597, оп. 3, д. 11, л. 1.). Здесь, видимо, идет речь о маниакальной ненависти цензоров к «божественным словам», даже в самом невинном, как здесь, контексте.
Еще более обострились отношения после назначения Лебедева на пост начальника Главлита. Приведу здесь фрагмент довольно большого официального послания наркома в Главлит 13 января 1923 г. (насколько мне известно, оно не опубликовано):
«<…> Я бы со своей стороны не настаивал требовать непременно напечатания по новой орфографии книг, вышедших после 1923 г. По-моему, надо не только делать исключения для книг научно-технического характера, но и для всех книг, вообще говоря, желательных в России. Можно идти при этом на то, что при взвешивании ценности книги для русской публики была принята во внимание и орфография. Прямое принуждение вряд ли принудит их перейти к новой орфографии, но лишит русскую публику некоторого количества полезных книг, в орфографическом отношении в конце концов равных тем книгам, которые в наших библиотеках и в обиходе еще преобладают» (Там же, л. 4). Речь здесь, скорее всего, идет о зарубежных русских книгах, печатавшихся по старой орфографии: одно это, независимо от содержания, вызывало запрещение их ввоза.
Большое раздражение Лебедева-Полянского вызвала статья наркома «Не пора ли организовать Главискусство», опубликованная в 1924 г. в журнале «Искусство трудящимся» (№ 3). В ней, в частности, Луначарский говорит о слишком большом числе учреждений, надзирающих за искусством, — Агитпроп и Отдел культуры ЦК, «правят искусством органы цензуры — Главлит и Репертком, которые, как советские, ускользают иногда от взора партии, а, как полупартийные, оказываются забронированными от руководства советского. В самом Наркомпросе, при таком правлении искусством, множество всяких органов, вернее органчиков». Луначарский немного лукавит: он прекрасно знал, что всё эти «органы» и «органчики» в гораздо большей степени подчиняются идеологическим отделам ЦК, чем Наркомпросу, в который формально они входят. Но Лебедев-Полянский всерьез обиделся даже на тень подозрения в том, что органы Главлита не подконтрольны партийным: «От взора партии, — пишет он 18 декабря 1924 г., — мы не ускользаем даже и иногда: представитель Отдела печати ЦК РКП принимает весьма деятельное участие в делах Главлита — всякий сомнительный вопрос, принципиальный или конкретный, всегда согласуется с Отделом печати. Подавляющее большинство переписки по идеологическим вопросам падает на партийные органы. Связь самая прочная и крепкая… Есть в статье и косвенное осуждение нашей деятельности, неоднократно проскальзывавшее и ранее в Ваших статьях. К сожалению, в данный момент мы лишены возможности на нападки в прессе защищать себя в ней же. С коммунистическим приветом Лебедев-Полянский» (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 11). Здесь мы находим отзвуки тех нападок на цензурный произвол, проникавшие в прессу того времени, о которых говорилось выше.
Не раз нарком брал под свою защиту писателей, нещадно преследовавшихся Главлитом. В декабре 1923 г. он посылает одно за другим два письма в Главлит (3 и 18-го), пытаясь защитить Бориса Пильняка (V — ф. 597, оп. 6, д. 3, л. 1–2. Как и другие письма, они хранятся в личном фонде Лебедева-Полянского). «По-моему, — пишет Луначарский своему подчиненному, — таким писателям, как Пильняк, надо давать говорить все, что они думают. Если он ляпнет что-нибудь неприемлемое, проберем его через критику. Надо стараться о том, чтобы дать писателям возможно больше свободного слова, ограничивая их только в самых крайних случаях, когда становится совершенно ясным, что та или иная фраза, слово или произведение являются чуть-чуть прикрытой контрреволюционной прокламацией или наглой порнографией. Во всех остальных случаях цензура не должна быть пускаема в ход по отношению к художникам. Я имею основание думать, что так смотрят на это руководящие умы нашей партии, а не только один я».
Во втором письме он пытается отстоять повесть Пильняка «Иван-да-Марья», запрещенную Главлитом, убеждает его в том, что надо быть «очень осторожным» с писателями, «заведомо обладающими художественным талантом». Но начальник Главлита, чувствуя за своей спиной мощную поддержку ЦК и ГПУ, был несгибаем: «Дорогой Анатолий Васильевич! Должен сказать, что Главлит разрешать 2-м изданием рассказ Пильняка «Иван-да-Марья» не может. Это единодушное и твердое мнение всей Коллегии, куда входит и преставитель Агитпропа ЦК. Если то или иное произведение однажды было разрешено к печатанию в ограниченном количестве, то это не обязывает Главлит разрешать повторное издание, так как это привело бы к уничтожению приема сокращения тиража. В свое время книга Пильняка с рассказом «Иван-да Марья» была конфискована ГПУ, несмотря на разрешение. Вопрос дошел до Политбюро и не был разрешен в положительном смысле для Пильняка». На следующий день (20 декабря) главный цензор решает еще раз одернуть слишком «либерального» и «прекраснодушного» наркома: «Дорогой Анатолий Васильевич! В дополнение к вчерашнему письму сообщаю Вам следующее. Раздраженный тон Вашего письма заставил меня во избежание каких-либо недоразумений, не дожидаясь официального ответа Агитпропа ЦК РКП, обратиться лично к тов. Бубнову (зав. Агитпропбм. — А. Б.). От него Я получил следующий ответ: «Рассказ Пильняка «Иван-Да-Марья» издавать не следует. С Ком. приветом Лебедев-Полянский» (Там же, л. 3).
Как мы видим, здесь все уже названо свооими именами; чувствуя такую мощную поддержку, главный цензор просто уже ставит своего непосредственного начальника на место.
Искры не раз еще пробегали между ними, о чем свидетельствуют многие другие документы из личного архива Лебедева-Полянского. Почувствовав, что Нэп близится к закату и эпоха «либерализма» заканчивается, он стал, как говорится, уже открыто показывать зубы. Он не постеснялся, например, из подготовленного журналом «Огонек» собрания сочинений А. П. Чехова, главным редактором которого был сам нарком, выбросить в 1929 г. «социально незначащие» вещи и резко сократить тираж (Там же, оп. 6, д. 3, л. 26–28). Этому даже начавший ко всему привыкать Луначарский «отказывался верить». С раздражением он писал также Лебедеву-Полянскому о запрещении им романа Жана Жироду «Зигфрид и Лимузен», который был подготовлен к выпуску издательством «Никитинские субботники». К нему Луначарский собирался написать предисловие. Несмотря на то, что Луначарский в письме доказывает необходимость издания романа, называет Жироду «самым блестящим стилистом современности», убеждая, что запрещение романа «может создать иллюзию, будто заграничная литература для нас неприемлема («Как же может развиваться культура нашей страны?.. Думаю, что эта политика вообще была бы неправильной и идет вразрез с нашей тенденцией, преподанной ЦК»), Полянский был непреклонен. В ответе главного цензора, скорее напоминающего отповедь, чувствуется оттенок запугивания и даже легкого шантажа. Он напоминает наркому: «Поскольку «Никитинские субботники» частное издательство, а не советско-партийное, Вы, согласно постановлению МК (Московского комитета РКП (б). — А. Б.), можете работать в нем только с разрешения МК. У Вас могут быть неприятности… С ком. приветом Лебедев-Полянский» (Там же, оп. 3, д. И, л. 26, 28). Он, как мы видим, напоминает наркому, что он в первую очередь — коммунист, а потом уже — писатель… Партийная дисциплина — прежде всего. Роман Жироду все-таки вышел в свет (М., 1927) в русском переводе «при поддержке Луначарского, который собирался написать к нему предисловие», но «этого своего намерения Луначарский не выполнил», — как сообщают комментаторы тома «Литературного наследства»10. Как видно из найденной переписки, отнюдь не по своей воле.
В 1929 г. начальник цензуры освободился, наконец, от либерального и мешающего делу наркома; им стал главный идеолог ЦК А. С. Бубнов, возглавлявший Агитпроп. Игры с интеллигенцией, писателями-«попутчиками» и другими «классово чуждыми элементами» закончились. Необходимость в Луначарском на этом посту отпала…
В 20-е годы Коллегия Наркомпроса во главе с Луначарским выступала в роли «третейского судьи» в тяжбах между авторами и Главлитом. Решения последнего можно было обжаловать в Коллегию, и порой, хотя и не очень часто, она пыталась немного утихомирить цензуру в ее рвении. Как правило, она все же старалась найти «разумный компромисс»: например, освобождая книгу из-под цензурного запрета, резко снижала разрешенный ей тираж, чтобы она не получила массового распространения, и т. п. Положение Наркомпроса и его главы в те годы было весьма двусмысленным в своей основе: все прекрасно знали, что последнее, окончательное слово остается все же за Главлитом, а вернее — за идеологическими отделами ЦК и органами тайной политической полиции, надежным и послушным инструментом которых и были, в сущности, все цензурные инстанции.
О чем нельзя писать: цензурные циркуляры
Так писал в стихотворении «О чем можно писать» поэт-сатирик В. В. Трофимов в рождественском номере журнала «Бурелом» в конце 1905 г., намекая на «политические статьи» тогдашнего Уголовного уложения. Но… «нет ничего нового под солнцем»: в конце XVIII в. великий Бомарше устами своего героя Фигаро говорил так: «Пока я пребывал на казенных хлебах, в Мадриде была введена свободная продажа любых изделий, вплоть до изделий печатных… я только не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, — обо всем остальном я имею право писать свободно под надзором двух-трех цензоров».
«Обличителям» цензурного произвола все-таки даже в дурном сне не мог бы присниться тот тотальный контроль, который был установлен «Министерством правды» сразу же после его учреждения. Русский поэт-сатирик все же смог опубликовать свой выпад против цензурных репрессий, так же, как и Бомарше (хотя в с некоторыми затруднениями) смог поставить свою «Женитьбу Фигаро», причем даже на придворном театре (1783 г.). Даже робкие попытки критики органов Главлита в 20-е годы, как мы видели, вызывали самую резкую реакцию с его стороны. Для того, чтобы пресечь их окончательно, в 1925 г. был выпущен специальный цензурный циркуляр: «Запрещается печатание всякого рода статей, заметок и объявлений, обращающих внимание на работу органов предварительного и последующего контроля печатного материала». Этого показалось недостаточно: в печать изредка проскальзывали заметки, касающиеся работы этих учреждений, а посему через два года вышел другой, еще более грозный циркуляр: «О материале, дискредитирующем работу цензурных органов: всякого рода сведения (статьи, заметки и т. п.), дискредитирующие работу предварительного и последующего контроля печатного материала, а также материал, раскрывающий существующие формы и методы цензурной работы… к печати не допускаются» (I — ф.31, оп. 2, д. 32, л. 8; д. 52, л. 90).
Издание таких циркуляров сразу же стало самым распространенным и эффективным методом контроля. Рассылались они по всем местным инстанциям, и выглядели так:
«РСФСР
Народный комиссариат просвещения
Главное управление по делам литературы и издательств («Главлит»)
Всем губ. край и обллитам. Всем политредакторам и уполномоченным Главлита при типографиях, издательствах, редакциях газет и журналов.
24 октября 1924 г.
В развитие циркуляра от 5 сентября с. г. за № 828 Главлит предлагает не допускать опубликования в печати конкретных мероприятий и сведений о политике цен, как всесоюзных, так и в отношении отдельных районов, лимитов (предельных цен) не только для хлебозаготовительных организаций, но и вообще на заготовительном рынке.
Заведующий Главлитом (Лебедев-Полянский)».
Все эти циркуляры были строго засекречены: на каждом из них «в шапке» неизменно присутствует помета: «Секретно» (или «строго секретно»). Срочно». Предлагались они к «неуклонному исполнению», и каждый случай невыполнения разбирался на самом высшем уровне, вызывая репрессии против цензоров «по партийной и советской линии». Колоссальный, увеличивающийся год от года аппарат «лйтовских» органов, строго руководствовался спущенными сверху инструкциями и циркулярами Главлита. Одновременно он должен был проявлять бдительность и классовое чутье, искореняя а печати все, до чего еще не дошли руки Главлита: «учитывать местную специфику», быстро, еще до выхода соответствующего циркуляра, откликаться на злобу дня, руководствуясь партийными документами и материалами центральной прессы.
Время от времени цензурные циркуляры сводились в особые «Перечни сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в целях охранения политико-экономических интересов СССР». Первый из них вышел уже в 1925 г. — в виде 16-страничной брошюры с грифом «Совершенно секретно», причем каждая из них была нумерована. Мне удалось познакомиться в архивах с некоторыми из них, например, с экземпляром № 8, хранящемся в Архиве литературы и искусства в Петербурге (далее: I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 2–9). В общей сложности, в этом перечне указано 96 пунктов или «позиций», не подлежащих разрешению. Приведем лишь некоторые из них, и нам станет ясно, насколько жестоким и всепроникающим стал цензурный контроль в новых условиях;
«§ 1. Статистические данные о беспризорных и безработных элементах, контрреволюционных налетах на правительственные учреждения.
§ 2. О столкновениях органов власти с крестьянами при проведении налоговых и фискальных мероприятий, а также столкновения по поводу принуждения граждан к выполнению трудповинности.
§ 62. Сведения о санитарном состоянии мест заклюния.
§ 82. Сведения о количестве преступлений, о партийном составе обвиняемых и о количестве решений суда с применением высшей меры наказания печатать нв разрешается.
§ 91. Запрещается печатать сообщения о самоубийствах и случаях умопомешательства, на почве безработицы и голода».
Согласно «Перечню» не разрешалось также печатать «сведения о наличии медикаментов» в аптеках (I), «сведения о помощи в районах, охваченных неурожаем» и т. д. Не оставляла надежд для авторов особая пометка в конце этого перечня: «Рекомендуется в сомнительных случаях согласовывать материал с заинтересованными ведомствами». Мы снова видим здесь возврат к эпохе Николая I, когда расцвела так называемая ведомственная цензура (см. «Пролог»). В дополненный и переработанный «Перечень…» 1927 г., в связи с «обострением классовой борьбы», вошли и другие параграфы, предписывавшие запрещать сведения: «О волнениях, забастовках, беспорядках, манифестациях и т. п.; о политических настроениях, волнениях, забастовках в рабоче-крестьянских массах». Крайне любопытно примечание к этому параграфу: «Сведения о забастовках на частных предприятиях (кроме концессионных) печатать можно»: ясно, что нужно было скомпрометировать их в связи с принятым уже тогда решением Политбюро о свертывании Нэпа. Примета времени — в тех пунктах «Перечня…» 1927 г., которые как бы заранее готовили цензоров к начавшимся в конце 20-х — начале 30-х годов политическим процессам («Шахтинское дело», «Процесс Промпартии» и т. д.). Запрещено было публиковать материалы о «количестве политических преступлений», «о роспуске буржуазных и кулацких Советов и о репрессиях, предпринимаемых по отношению к ним», «об административных высылках социально опасного элемента, как массовых, так и единичных». Сведения о политических процессах «вредителей» печатались, конечно, в газетах того времени, но каждый раз исключительно с санкции партийных властей: самодеятельности здесь не допускалось.
Тщательно оберегалась тайна концлагерей (они тогда так и назывались) ОГПУ, о чем свидетельствует циркуляр 1926 г.:
«Главлит Секретно. Циркулярно.
13. У.26 г. Всем Гублитам и политредакторам.
За последнее время в периодической печати появился целый ряд статей и заметок о деятельности Соловецких концлагерей ОГПУ, о жизни заключенных в них, причем материалы об этом поступают из разных источников. Главлит предлагает не допускать без разрешения спецотдела ОГПУ помещения в прессе подобных статей, заметок и т. п. Зав. Главлитом (Лебедев-Полянский)» (I — ф, 31, оп. 2, д. 33, л. 97). Заметим все же, что тогда выпускался типографским способом даже журнал «Соловецкие острова», в котором печатали свои статьи, воспоминания, художественные произведения и т. п. сами политические заключенные, «ка-эры», как их называли. В 20-е годы выходил и ряд газет, печатавшихся в политических лагерях, — разумеется, под надзором «политико-воспитательной части» (в дальнейшем все это кончилось). В 1929 г. циркулярно запрещено было публиковать сведения о Беломорско-Балтийском канале; в 1933 г., как мы знаем, вышла целая книга о нем, написанная «инженерами человеческих душ» — советскими писателями, совершившими путешествие на него и наблюдавшие «перековку», но опять-таки по инициативе партийных органов.
Неоднократно рассылались главлитовские циркуляры об ужесточении контроля за публикацией сведений, касающихся «тайн Кремля» и его вождей. Начиная; с 1924 г., под грифом «Сов. секретно», предписывалось изымать из местной прессы сведения «о маршрутах их центра, остановках, местах выступления членов Правительства СССР и членов ЦК РКП»; запрещалось «посылать без ведома ОГПУ репортеров и фотографов» и т. д.» Такие материалы могли помещаться в газетах только в тех случаях, «когда в них не указываются время и место пребывания данного лица» (интересно, как на практике это можно было бы осуществить?).
В сферу внимания цензоров должны были входить все публикации, в которых так или иначе говорилось о зданиях, которые могут посещать вожди, и не только о самих кремлевских сооружениях. По поводу последних в «Перечне..» 1925 г. существовал даже особый (параграф 95: «Запрещается публикация сведений о Кремле, кремлевских стенах, выходах и входах и т. п. как современного, так и исторического характера, до согласования их с комендантом Кремля». Большой театр, который всегда считался «придворным», поскольку часто посещался партийными вождями, также должен быть окружен тайной:
«Главлит. Секретно. Циркулярно.
29 июня 1926 г. Всем политредакторам Главлита
Главлит предлагает до полного окончания ремонта в Государственном Большом театре — не допускать в печати заметок, освещающих ход ремонта. По окончании же ремонта допускать в печать подобные заметки лишь по согласованию таковых с комендантом Кремля тоз. Петерсом» (I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 108). Как мы видим, «касаться Оперного театра» в статьях нельзя было не только «в Испании» XVIII в., о чем писал Бомарше (разумеется, под ней понималась современная ему Франция), но и в России ХХ-го.
В «год великого перелома», совпавший с 50-летием Сталина и началом невиданного возвеличивания «человека с усами», вышел целый ряд главлитовских циркуляров, предписывавших «канонизировать» образ вождя, устраняя все, что могло бы бросить тень на него, — даже на внешний его облик. 20 декабря, например, был издан особый циркуляр, предлагавший местным органам «следить за тем, чтобы клише портрета Сталина были изготовлены только со снимков, полученных из «Пресс-клише» РОСТА. Других портретов и снимков к печати не разрешать» (Там же, д. 40, л. 3).
Еще ранее, приблизительно с 1925–1926 гг., началось изгнание из самой памяти имен его политических противников и главного из них — Троцкого. В отличие от оруэлловского романа, в котором власти «англосоца» организуют для толпы обязательные «пятиминутки ненависти», показывая во весь экран лицо главного врата— Гольдберга, цензурными циркулярами запрещалась не только публикация фотографий «врагов народа», но сами имена их должны были подаваться в особом контексте, сопровождаясь санкционированными и утвержденными на самом верху соответствующими эпитетами. В дальнейшем, после проведения политической кампании, они должны были вообще исчезнуть в публикациях, — ситуация, обратная сюжету тыняновского «Поручика Киже»:. реальное лицо объявлено как бы «несуществующим». Это был и признак того, что вскоре оно исчезнет и физически, как это часто бывало в годы Большого террора. Началось перекраивание истории…
Ранее уже говорилось о том, как бдительно охраняла цензура тайны родственной, точнее — вышестоящей организации — органов ОГПУ. И в циркулярах, и в сводном «Перечне…» не раз настойчиво напоминалось о необходимости строго контролировать печать в этом отношении: любая публикация должна разрешаться только с их ведома. Главлит не только запрещал их, но принимал меры к тому, чтобы оповестить все без исключения местные органы цензуры о «готовящейся акции»:
«Главлит. Секретно. Циркулярно.
3. XII. 2X5 г. Всем Гублитам, политредакторам
В связи с полученными сведениями о том, что запрещенный Ленгублитом рассказ Заводчикова «Взятка», расшифровывающий работу органов ОГПУ, предположен к печатанию в других городах, Главлит предлагает не допускать печатания указанного рассказа. Зав. Главлитом (Лебедев-Полянский)» (Там же, ф. 31, л. 47).
Литераторы 20-х годов, видимо, хорошо знали о существовании такой циркулярной практики: «попасть в циркуляр» — означало тотальное запрещение публикации в печати чего бы то ни было. В этом смысле характерна сценка, зафиксированная в «Дневнике» Корнея Чуковского. Встретив в июне 1925 г. на улице И. А. Острецова, начальника Ленгублита (тогда еще такие патриархальные сцены были возможны), он узнал, что «в Гублит поступила рецензия обо всех ваших книгах», как выразился главный цензор Ленинграда, «и там указаны все ваши недостатки». Чуковский сразу же тревожно спрашивает: «Рецензия или циркуляр?..», и слышит «успокаивающий ответ: «Нет, рецензия, но… конечно, вроде циркуляра»1.
В 20-е годы — эпоху самой оголтелой, разнузданной атеистической пропаганды, особое внимание уделялось в цензурных проскрипционных списках и распоряжениях религиозной тематике. Естественно — в целях максимального ограничения, а еще желательнее — сведению к нулю публикаций. Разрешение их не доверялось местным цензурным инстанциям, даже такой проверенной как ленинградской. Об этом говорит такой циркуляр от 25 мая 1926 г.:
«Главлит. Строго секретно. Всем Гублитам
На местах следует рассматривать только материалы, предназначенные к опубликованию в изданиях типа «Епархиальных ведомостей», содержащих в себе только официально административные материалы, объем и тираж которых согласованы с Главлитом при их регистрации. Все же прочие рукописи и материалы церковного, справочного и пропагандистского характера должны просматриваться исключительно в центре и поэтому вам надлежит пересылать их в Главлит» (I — ф. 31, оп. 2, д. 31, л. 106).
В других циркулярах неоднократно напоминалось, что разрешению подлежат только рукописи догматического характера, да и то лишь в изданиях самого патриаршества. Издания Библии изредка все же разрешались, но тираж их должен был быть обязательно согласован с органами Главлита: обычно он «срезался» самым существенным образом. Особым циркуляром предписывалось «во всех без исключения рукописях, кроме богослужебных, не допускать печатания с больших букв: «бог», «господь», «дух» и т. п.», следить за тем, чтобы даже в религиозных изданиях не употреблялась «старая орфография» и т. д. Таково на практике провозглашенное «отделение церкви от государства»…
Верховный орган цензуры внимательно следил за тем, чтобы не была брошена тень на антирелигиозную пропаганду, о чем свидетельствует такой курьезный циркуляр от 23 ноября 1926 г.:
«Главлит предлагает не допускать устройства антирелигиозных диспутов гр. А. Б. Ярославского, ввиду того, что своими выступлениями он дискредитирует антирелигиозную пропаганду и вводит в заблуждение, так как во многих городах его принимают за тов. Ем. Ярославского» (Там же, л. 166. «Честь главного атеиста страны», Емельяна Ярославского, была таким образом спасена).
Полнейшей тайной должно было быть окружено истинное экономическое положение страны и народа. Ни в коем случае не могли разрешаться в цензурных органах публикации, рисующие бедствия людей, тем более, голод. Уже в самом начале, в 1923 г., Главлит использует все имеющиеся в его распоряжении средства, запретительные циркуляры, прежде всего. Как и в других случаях, принимаются упреждающие меры возможной публикации такого рода материалов в печати, даже только готовящихся авторами, о чем цензуре становится известно по агентурным источникам. 26 июня 1923 г. вышел, например, такой секретный циркуляр:
«По имеющимся сведениям, неким А. Вайнштейном предполагается к изданию исследование, касающееся вопроса налогов, лежащих на сельском населении. Исследование, носящее научный характер, пытается провести мысль о крайней обременительности налогов при советском режиме. В случае, если подобная рукопись будет вам представлена каким-либо издательством, пропуску она не подлежит. Лебедев-Полянский» (I — ф. 31, оп. 2, д. 19, л. 107).
Начинается пора тотального засекречивания, доведенная с течением времени до полного абсурда. В указанных выше «Перечнях, составляющих тайну» большое место занимают статьи, предполагающие охранение «военных секретов» (дислокации войск, вооружение и т. п.), и в этом негг ничего странного; иное дело цензурная практика, объявлявшая таковыми самые невинные вещи. В разряд «экономических секретов» также попадали сведения, из которых никогда прежде не делалось тайн. Тщательно скрывались, например, сведения об экспорте пшеницы в 20-е годы, и не столько в целях поддержания выгодной для СССР коньюнктуры на мировом рынке, сколько в целях сокрытия самого этого факта от своего народа. Как известно, в 30-е годы, даже в год страшного голода на Украине (1933 г.), экспорт хлеба продолжался, о чем население не должно было догадываться.
Многочисленные циркуляры предписывали «впредь до изменения не разрешать публиковать в печати конкретных данных об урожае этого года, то есть общие цифры урожая, цифры по отдельным культурам и районам». Запрещалось публиковать сведения о ходе сельскохозяйственных работ, видах на урожай и т. д. Цензор газеты «Псковский набат» в 1928 г. получил даже выговор за пропуск в ней заметки «Богатые перспективы», в которой был указан план экспорта груздей (!) за границу из Псковской области, а также за разрешение публиковать в газете сообщения о ходе льнозаготовок, заготовок «кожсырья» и пушнины (I — ф. 281, оп. 1, д. 34, л. 12).
Цензоры местных газет, надо сказать, были поставлены в двусмысленное положение. С одной стороны, все местные газеты были уже к тому времени органами райкомов и горкомов, и выходили под наблюдением секретарей по идеологии; сами же уполномоченные Обллитов должны были, как члены партии, подчиняться им. Но, с другой стороны, они должны были строго выполнять циркулярные указания центра. В архиве Ленгублита сохранилось немало буквально слезных донесений районных уполномоченных, жалующихся на «самоуправство» секретарей. Последние, естественно, должны были подавать товар лицом, рапортуя о небывалых экономических успехах района, о трудовых подвигах колхозников, об успешном ходе посевных, уборочных и прочих кампаний. «Мобилизовывать» массы должна была и подведомственная им печать, сообщая об этом на своих страницах. На специальном совещании Ленобллита, созванном в 1929 г., руководство отмечало многочисленные случаи нарушения и неисполнения циркуляров, разосланных на места. Выступавшие в прениях уполномоченные чуть ли не в один голос жаловались на то, что они «испытывают давление со стороны ответственных работников», оправдывая огрехи в своей работе тем, что «ответственные работники требуют публиковать запрещенные циркулярами сведения об успешном ходе заготовок» (I — ф. 281, оп. 1, д. 22, л. 6).
Циркулярно запрещались самые неожиданные, на первый взгляд, публикации, например, реклама в прессе иностранных товаров. Под грифом «Совершенно секретно» в 1925 г. выходит такой циркуляр Главлита: «Сообщаем, что нежелательными в советской прессе являются рекламы иностранных фирм о следующих товарах: а) вязаные изделия; б) обувь; в) косметика; г) ткани для одеяния (так! — А. Б.); д) готовое платье и белье; е) продовольственные товары; ж) часы; з) иглы; и) разные хозяйственные принадлежности; к) утюги, примуса и т. д.» (I — ф. 31, оп. 2, д. 33, л. 3). Думаю, что это распоряжение вызвано опять-таки не столько опасением нежелательной конкуренции иностранных товаров на внутреннем рынке (несмотря на некоторые экономические успехи Нэпа на первых порах, такими товарами рынок был очень беден), сколько идеологическими соображениями: советские люди не должны были даже подозревать о том, что исчезнувшие после революции вещи в изобилии производятся на «загнивающем Западе».
Покой советских людей постоянно оберегался цензурным ведомством: они не должны были также знать ни о стихийных бедствиях (при социализме не должно быть никаких природных катастроф), ни о крушениях поездов, взрывах на заводах и т. п. Вот лишь некоторые циркуляры на сей счет: «15 ноября 1926 г. Секретно. С получением сего Ленгублит предлагает принять меры к тому, чтобы ни одна заметка или сообщение о крушении поездов на Северо-Западной железной дороге, не появлялась в печати без ведома и разрешения Политконтроля ОГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 32, л. 41). Или другой циркуляр, поступивший уже из самого Главлита:
«Секретно. Циркулярно. Всем Гублитам, политредакторам.
Главлит сообщает к исполнению, что всякого рода корреспонденции, сообщения и т. п. о крушениях поездов, за исключением сведений о том, поступающих из РОСТа, не могут допускаться к помещению до согласования их с органами ОГПУ». (1924 г.) Как уже указывалось ранее, в обязательном «Перечне…» предписывалось даже не публиковать сведения об эпидемиях, о медпомощи в этих районах и т. д.
Зародившись вместе с Главлитом, такое граничившее с паранойей стремление к сокрытию правды, продолжалось, как известно, многие десятилетия и приводило порой к трагическим для населения последствиям. Нарушена была такая практика, да и то не сразу, лишь в мае 1986 г., когда власти вынуждены были — хотя и с большим опозданием и далеко не полностью — сообщить о Чернобыльской атомной катастрофе (об еще большей катастрофе такого рода на Южном Урале в 1957 г. подавляющее большинство советских людей узнало лишь спустя 30 лет). «Незнание — Сила»: этот партийный лозунг из романа Оруэлла был полностью взят на вооружение реальным, а не вымышленным «Министерством правды».
Главлит и частные издательства
Переход к Нэпу вызвал, как хорошо известно, значительное оживление в частном и кооперативном книжном деле: уже в начале февраля 1921 г. было зарегистрировано 143 таких издательства1. В общей же сложности за семилетний «ренессанс» (1922–1929 гг.) возникло свыше пятисот негосударственных издательств2. Иное дело, что большинство их в силу различных причин было крайне эфемерным, недолговечным, рассыпающимся буквально как «Картонный домик»: не случайно, видимо, такое выразительное название выбрали создатели одного петроградского издательства, работавшего в 1921–1923 гг. Тем не менее, продукция их составляла весьма существенную часть книжного репертуара; только продукция одних частных фирм составляла в 1924 г. 11,5 % (по названиям)3.
Оценка их деятельности, сложившаяся в нашей литературе, явно несправедлива и крайне тенденциозна. В наиболее резких и грубых формах она выражена в трудах А. И. Назарова, считавшего, что главной целью «частников» было «стремление содействовать распространению буржуазной идеологии» и «желание дать выход накопившимся произведениям дореволюционных авторов, бойкотировавших Государственное издательство»: скорее, наоборот — ГИЗ, как правило, «бойкотировал» их, считая «идеологически чуждыми и неприемлемыми». Говоря о закрытии таких издательств в конце Нэпа, он приходит к такому выводу: «Идея частного предпринимательства в книгоиздательском деле, за которую так цеплялись эсеры, меньшевики и прочие враги социалистического государства, полностью себя дискредитировала и потерпела окончательное крушение»4. Эта точка зрения торжествовала в книговедческих работах «застойного периода», хотя и выражена была в более мягкой и утонченной стилистике. Авторы более акцентировали свое внимание не на идеологических, а скорее экономических просчетах издателей, увлечении ими выпуском «бульварного» переводного чтива, рассчитанного на невзыскательный вкус. Но это справедливое, в общем, обвинение, адресованное лишь некоторым частным издателям, переносилось на все издательства такого рода, тогда как многие из них носили просветительский, культурный и научный характер, и далеки были от откровенно спекулятивных проделок в своей деятельности. Понятно, впрочем, что дать сколько-нибудь объективную, адекватную оценку мешали пресловутые «независящие обстоятельства».
Ранее уже говорилось о репрессивной политике в отношении частных издательств в донэповский период, о политике Госиздата в этой области, монополии издания учебников, русской классики и т. д. Не случайно именно оживление в частном и кооперативном секторах книжного дела и вызвало к жизни Главлит в 1922 г. На него с самого же начала и была возложена функция самого жесткого контроля за возродившимися издательствами. Сама идея постепенного удушения и свертывания «частного сектора» исходила, конечно, из высших сфер идеологического руководства. Но и сам Главлит, как мы убедимся, проявлял немало выдумки и изобретательства в порученном ему деле. Им была разработана изощренная система мер, которая и позволила эффективно проводить рекомендованную свыше политику. Главная цель ее — ограничение, а еще желательнее — полное прекращение деятельности этих издательств, сведения ее на нет. Условно эта система может быть разделена на две подсистемы (на практике они часто перекрещивались): экономическую и политико-идеологическую. Далее мы и рассмотрим их в этой последовательности.
Крайне усложнен был, во-первых, сам процесс регистрации частного или кооперативного издательства. Оно обязано было представить подробную характеристику и программу своей будущей деятельности, указать имена ближайших сотрудников и руководителей, сообщить о своих материальных средствах и финансовых ресурсах. Во многих случаях такие ходатайства отклонялись под различными благовидными предлогами, под тем, например, что планируемое издательство будет дублировать по тематике уже существующие. Так, в 1927 г. была отклонена Ленгублитом просьба Ленинградского Общества Библиофилов о регистрации своего издательства, «ввиду наличия аналогичных изданий Публичной библиотеки и Института книговедения» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 16). По нашим подсчетам, если в 1922–1923 гг. он отказывал в регистрации примерно 10 % желающим основать издательство, то уже в 1926–1927 гг. — наоборот: примерно 10 % разрешал, а в 1928–1929 гг. вообще не разрешил ни одного нового издательства.
В «сомнительных» случаях Ленгублит откладывал свое решение до консультаций с «компетентными органами»— ГПУ и Губкомом РКП (б). Решение о регистрации издательства «Новые вехи» решено было «перенести на обсуждение Агитколлегии Губкома РКП (б), в связи с тем, что ходатайство поступило от «возвращенца»— писателя Ю. Н. Потехина, решившего «сменить вехи» (Там же, д. 26, л. 26). Нередки были и запросы в ГПУ о политической благонадежности того или иного издателя.
С партийными органами согласовывались буквально все вопросы, такие, казалось бы, частные, как разрешение (или неразрешение) издания отдельных книг или собраний сочинений. В 1924 г. Ленгублит рассматривал заявление известного еще с дореволюционных времен издателя П. П. Сойкина, просившего разрешить ему объявление подписки на собрание сочинений Жюля Верна. «Постановили: вопрос о разрешении издательству Сойкина печатать сочинения Ж. Верна согласовать с Агитпропотделом Губкома РКП» (Там же, л. 9). Судя по всему, такое разрешение не было получено, так как в 20-е годы Сойкину не удалось издать сочинения Жюля Верна (до революции им было выпущено такое издание в 88 томах).
Как видно из секретного «Отчета Главлита за 1925 г.», принимались самые различные меры, ограничивающие распространение и торговлю книгами частных издательств. Совершенно недвусмысленно звучит такой пункт отчета: «Путем правильной организации советского книжно-распространительского аппарата (отчасти и потребительского — библиотеки и проч.) создать для частных издательств… полнейшую невозможность нормальной реализации литературы. В случае необходимости, подобная мера окажется действенной в отношении любого частного издательства (IV — ф. 2300, оп. 69, д. 514, л. 11).
Жестко пресекались Главлитом даже малейшие попытки нарушения монополии ГИЗа на отдельные виды печатной продукции, тем более — попытки конкурировать с ним. Ряд архивных документов посвящен забавной— не для издателей и авторов, конечно, — полемике между Госиздатом и негосударственными издательствами по поводу того, относить или не относить ту или иную книгу к типу учебной литературы (напомним, что ГИЗ обладал монополией на нее). Ошибочно, например, был первоначально конфискован и передан Ленгизу (таково было правило) весь тираж книги Аббаса «Технология металлов», выпущенной издательством «Мысль» в 1923 г., как якобы «учебного пособия». Дело дошло до Главлита и Политконтроля ГПУ, причем, после долгих дебатов, выяснилось, что это научная монография, а не учебник: весь тираж (1700 экз.) пришлось возвратить «Мысли» (I — ф. 35, оп. 1, д. 79, л. 1–3). Но это — редчайший случай. Как правило, даже пособия, предназначенные для самообразования, объявлялись «учебниками», весь тираж их конфисковывался в пользу Госиздата, не потратившего ни копейки, что, естественно, наносило громадный ущерб частным и кооперативным издательствам.
Виной издательства, как это не покажется странным, считалось умелое ведение им своих дел, знание конъюнктуры книжного рынка, безошибочно-точный выбор ими книг для выпуска в свет и реализации. Ленгублитом в 1927 г. была представлена в Москву подробная записка о деятельности частно-кооперативных издательств: проанализировано их экономическое положение, способы распространения печатной продукции и т. д. Особо выделены самые крупные и авторитетные — «Брокгауз и Ефрон», «Книга», «Мысль», «Петроград», «Сеятель», причем ленинградская цензура пришла к такому неутешительному и очень характерному выводу: «В общем, частные издательства, перечисленные выше, несмотря на все легальные и нелегальные (подчеркнуто нами. — А. Б.) репрессии со стороны Совпартиздательств, Гублита и финорганов, продолжают расти, развиваться и крепнуть. Их основные и оборотные капиталы неуклонно растут. Способность приспособляться к рынку несомненная и умелая, часто мешающая, конкурирующая и опережающая государственныё издательства» (I — ф. 31, оп. 2, д. 57, л. 40). Не менее характерно донесение Ленгублита в том же 1927 г.: «Политконтроль ГОГПУ поставил Ленгублит в известность, о состоявшемся в Москве между Главлитом и ОГПУ соглашении, по которому на Ленгублит возлагается путем экономического воздействия заставить издательство «Книга» самоликвидироваться». В этом документе, снабженном грифом «Сов. секретно», сообщается далее о мерах, «уже давно принятых в этом направлении», но, как сокрушенно докладывают цензоры, «они не помогают, так как: 1) издательство обладает хорошо развитым чутьем и знает, где какую книгу выпустить — в Москве или Ленинграде, часто мотивируя это более быстрым просмотром рукописей в Москве и быстротой печатания книги. Это затрудняет работу Ленгублита в этом направлении». Со своей стороны, упрекнув сам Главлит в его собственной оплошности, ленинградская цензура предлагает ряд мер: 1) разрешить издательству печататься только в Ленинграде; 2) удлинить до возможных пределов срок просмотра рукописей; 3) усилить требования, предъявляемые к отдельным изданиям; 4) урезывать в будущем производственный план издательства до наивозможных пределов, выкидывая все книги, рассчитанные на массового читателя (особенно ходкую беллетристику» (I — ф. 31, оп. 4, д. 55, л. 96).
Вот эта последняя мера особенно больно ударила по частным и кооперативным издательствам, поскольку именно беллетристика (переводная преимущественно) поддерживала их «на плаву», окупая расходы на издание научных, справочных и других серьезных книг. Но на пути к «благой цели», как мы видим, все средства были хороши…
Особенно эффективным, с точки зрения Главлита, было «срезание» планируемых издательствами тиражей. В 1924 г. Ленгублитом к ежегодному отчету была приложена особая таблица «Список издательств и периодических изданий с указанием изданий, к которым были применены репрессии (Там же, д. 15, л. 54). Наряду с репрессиями политического характера, о которых речь впереди, в таблице фигурируют такие графы, как «Разрешение при условии сокращения тиража», «Предполагаемый тираж», «Разрешенный тираж». Из них видно, что тираж книг порою сокращался в 5—10 раз. Позднее, ближе к «закату», в 1927 г., был разослан секретный циркуляр, адресованный «всем Гублитам, Обллитам»: «В целях борьбы с наводнением книжного рынка идеологически вредной и недоброкачественной художественной литературой в тех случаях, когда нет достаточных оснований для запрещения книги, Главлит предлагает вам: 1) сократить тираж таких книг до 1000 (и менее) экземпляров; 2) не допускать повторных изданий беллетристических книг с тиражом 2000 (и менее) экземпляров без разрешения Главлита во избежание переиздания книг, тираж коих был фактически ограничен» (Там же, д. 52, л. 129). Таким образом, книга, разрешенная впервые к выпуску указанным тиражом, заранее объявлялась подозрительной и нежелательной: это был как бы тайный знак местным цензорам, которые тотчас же должны были сигнализировать в Главлит о предполагаемой попытке ее переиздания.
Курс на свертывание и запрещение частных и кооперативных издательств негласно был объявлен уже в 1926–1927 гг., но окончательно судьба их была решена в начале 1928-го. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует донесение Ленгублита в Губком РКП (б): «Не безызвестно, что по отношению к частным издательствам, к которым относятся и частно-кооперативные издательства вроде «Начатки знаний», «Время», «Научное» и проч. органами Главлита по директивам вышестоящих органов взят курс на постепенную их ликвидацию и окончательно разрешен еще в начале 1928 г…. Официально эти издательства продолжают существовать, фактически они ликвидированы, так как постановлением Главлита они сняты с планового снабжения бумагой. Их издания печатаются на бумаге, купленной на черном рынке, то есть все частные издательства находятся в крепком зажиме…» (I — ф. 281, оп. 1, д. 45, л. 32). Этим донесением цензоры предупреждали Отдел печати Губкома, что возможны ходатайства и жалобы на «крепкий зажим» в различные инстанции со стороны издательств. Особенно они остерегались И. Р. Белопольского, решительного, независимого и энергичного руководителя издательства «Начатки знаний». Они напоминают, что он «отстоял свое издательство в 1926 г., ссылаясь на культурно-просветительный его характер, в защиту его, надо сказать, тогда выступили А. В. Луначарский и Н. К. Крупская»5. «Пытаясь обойти зажим, — говорилось далее, — он стремится к созданию в Ленинграде «Союза кооперативных издательств». Областлит уверен, что в ближайшее время Белопольский принужден будет обратиться в Отдел печати с просьбой бказатьему содействие в ходатайстве о пересмотре решений Главлита и его органов, регулирующих потребление бумаги, о зажиме частных издательств и, как показывает опыт прошлого, в ход будет пущен один из наиболее выигрышных козырей его — культурно-просветительская работа. В связи с этим отношение Областлита к предложению Белопольского самое отрицательное». Это предупреждение сыграло свою роль: «Начатки знаний» были в 1929 г. закрыты, как прекращена деятельность и других издательств такого рода: судьба их была решена на самом верху.
В 1928–1929 гг. резко ужесточился просмотр производственных планов частных издательств. За первую половину 1928 г. ленинградской цензурой было изъято из них 93 названия (из 539 представленных) под тем предлогом, что они частично уже намечены к изданию ГИЗом (часто это был не более, чем предлог: эти книги так и не вышли в свет), частично «в связи с выходом» за пределы утвержденной программы. Как свое несомненное достижение, цензура указывает на рост таких изъятий — на 5 % по названиям по сравнению с первым полугодием 1927 г. и на 10 % по объему в печатных листах. Так, например, из 18 названий, представленных известным издательством для детей «Радуга», было забраковано 7, в том числе занимательные книги по физике Я. Перельмана; из плана «Мысли» выброшена 31 книга, в частности, 7 книг Александра Грина, 4 — С. Н. Сергеева-Ценского и т. д.
Все эти меры вели к полному разорению негосударственных издательств: «не мытьем, так катаньем» их принуждали к свертыванию работы и даже полного, «добровольного», так сказать, прекращения ее к 1928–1929 гг. Число примеров применения чисто экономических санкций можно было бы умножить, но и приведенные выше достаточно отчетливо свидетельствуют о той далеко нечистоплотной практике «литовских» инстанций, которая применялась тогда к частно-кооперативному сектору издательского дела. Мы не говорим уже о жестком налоговом прессе, на который постоянно жалуются владельцы этих издательств, о лимитировании бумажных и полиграфических ресурсов. Частные издатели, конечно, на себе чувствовали эти меры, приводившие их к разорению. Но, как мы видели, все они были заранее спланированы в органах Главлита. В совокупности они должны были покончить с частными и кооперативными издательствами, что и произошло в конце Нэпа.
Под контроль Главлита и его местных органов подпадала, естественно, не только хозяйственно-финансовая сторона деятельности издательств. В распоряжении государства были мощные средства внеэкономического принуждения. Проводя политику «директивных органов», Главлит, прежде всего, контролировал политическую и идеологическую сторону, свято блюдя «чистоту генеральной линии» партии. Контроль этот, прежде всего, проявлялся на первом уровне — в процессе регистрации издательств и ежегодно проводимой их перерегистрации. Уже в самом начале Нэпа, в 1922 г., всем местным отделам был разослан, как всегда, «секретный» циркуляр, который предписывал: «Цель перерегистра ции— всесторонне выяснить физиономию каждого издательства по особой анкете. С особенной тщательностью должно быть выяснено, кто является действительным финансистом издательства (частного), не является ли издательство, формально научное или художественное, совершенно с виду аполитичное, источником дохода для группы эсеров или меньшевиков, имеет ли издательство скрытую связь с зарубежными издательствами». Местным цензорам предстояло выяснить — «не входят ли в состав редакций лица политически подозрительные, не являются ли они притоном для антисоветских журналистов и беллетристов». Для выяснения этого все средства были хороши, даже внедрение в состав редакций особо доверенных лиц и даже прямое доносительство: «Нелишне наладить ознакомление с закулисной жизнью издательств через коммунистов или верных людей, работающих в нем. В этом смысле должен быть использован и Политконтроль ГПУ» (I — ф. 31, оп. 2, д. 2, л. 99).
Тщательно изучались не только программы издательств, но и «политические физиономии» их сотрудников, тем более — руководителей. В начале, в 1922–1923 гг., подход был еще относительно либеральным: «подозрительные» издательства, если, разумеется, па? них не было прямых криминальных данных, все же разрешались, но рекомендовалось усилить за ними наблюдение. Было предложено установить тщательное наблюдение за петроградским издательством «Путь к знанию». В марте 1923 г. в Петрограде было перерегистрировано 60 издательств, причем за 11-ю Политконтролю ГПУ предложено установить наблюдение в целях детального выяснения их физиономии» (Там же, л. 4).
В целях оперативного наблюдения и получения нужных «сигналов» необходимо было внедрить в состав: редакции «своих людей» — коммунистов, прежде всего, которые должны были занять ключевые посты, и не только в государственных, но и в частных, общественных и других издательствах. Ленгублит в 1924 г. потребовал «обратить внимание на беспартийный состав редколлегии «Земли и фабрики», «установить тщательное наблюдение и ввести коммуниста в редколлегию издательства Петроградского института книговедения» (I — ф. 31, оп. 2, д. 26, л. 2). Такое же решение было принято относительно редакции «Всемирной литературы», входившей уже тогда в состав ГИЗа, и других издательств — Государственных, ведомственных и частных. В дело вмешивались даже райкомы ВКП(б) — один из петроградских райкомов потребовал в 1922 г. от Гублита, чтобы «в подведомственных вам учреждениях работали по-преимуществу члены РКП», предлагая при замене «беспартийных членами РКП», присылать в Райком заявки, по которым подходящие лица будут «откомандировываться» и в органы Гублита, и непосредственно в сами издательства (Там же, л. 52). Именно они должны были осуществлять негласное наблюдение за работой издательств.
Поделиться книгой: