Помоги проекту - поделись книгой:
«В счастливые для нас минуты мы заслушивались песнями Надежды Васильевны Плевицкой, щедро раздававшей тогда окружающим ее молодым воинам блестки своего несравненного таланта. Эта удивительная певица, исполнительница русских народных песен, тогда только начинавшая немного увядать, высокая стройная женщина, была кумиром русской галлиполийской военной молодежи. Ее и буквально, и в переносном смысле носили на руках. Она была женой одного из наиболее боевых генералов Белой армии.
В Галлиполи я еще не мог прочесть интересную автобиографию Плевицкой, где она рассказывает о начале своей жизни, о том, как полуграмотная крестьянская девушка из Курской губернии стирала в одном из московских дворов белье, а сидевший у окошка купец, попивавший густой чаек с вареньем, услышал внизу во дворе своего дома необыкновенный ее голос, а главное — необыкновенный исполнительский талант и темперамент. Он встрепенулся, позвал к себе прачку, заставил петь курские и волжские песни.
Больше Плевицкая не стирала. Она училась пению; не прошло и двух лет, как в Царскосельском дворце бывшая прачка исполняла свои песни перед последним русским императором, а он, рассказывают уже другие авторы, низко опускал голову и плакал».
В эмиграции Николай Скоблин, профессиональный военный, принужден был снять форму. Он остался без дела и без средств к существованию. Рядом с красавицей женой он казался невзрачным. Среди эмигрантов, не знавших близко эту пару, их брак, вероятно, считался мезальянсом.
Певец Александр Вертинский, оказавшись в Париже, сразу же обратил на них внимание: «В русском ресторане «Большой Московский Эрмитаж» в Париже пела и Надежда Плевицкая. Каждый вечер ее привозил и увозил на маленькой машине тоже маленький генерал Скоблин. Ничем особенным он не отличался. Довольно скромный и даже застенчивый, он скорее выглядел забитым мужем у такой энергичной и волевой женщины, как Плевицкая».
Тем не менее Александр Вертинский отметил, что среди бывших офицеров Скоблина уважали, с подчеркнутым вниманием к нему относились руководители Российского общевоинского союза генералы Кутепов и Миллер:
«И с семьей Кутепова, и с семьей Миллера Плевицкая и Скоблин очень дружили еще со времен Галлиполи, где Плевицкая жила со своим мужем и часто выступала».
Петр Ковальский добрался до Вены через Ленинград-Штеттин-Берлин с персидским паспортом на имя Петроса Булатяна. В Вене он остановился в отеле «Грабен». С регулярной почтой иностранный отдел ОГПУ переправил в Вену фотографию Ковальского с тем, чтобы кто-то из сотрудников резидентуры мог с ним встретиться. Пароль был простой: «Получили ли вы письмо?» Ковальский должен был ответить: «Получил 12 мая».
Отыскать в России брата генерала Скоблина и получить от него рекомендательное письмо к Николаю Владимировичу оказалось не так просто. Поэтому пока что решение о том, как использовать Ковальского, оставлялось на усмотрение резидента.
Пока что в Вене Ковальский наслаждался безмятежной, вольной, комфортной жизнью и сочинял подробные письма жене в Харьков. Письма передавались вместе со всей почтой резидентуры и поступали в иностранный отдел. С них снимались копии, а оригиналы пересылали в ГПУ Украины.
Харьковские чекисты приглашали к себе жену Ковальского и давали ей прочитать письмо от мужа. Забирать домой мужнины письма ей не разрешали — в Харькове никто не должен был знать, что скромный служащий Петр Ковальский находится не в командировке в Средней Азии, как велено было говорить его родным, а в Австрии.
Сотрудники обоих иностранных отделов — союзного и украинского ГПУ — читали письма Ковальского внимательнее, чем его собственная жена. Чекисты дорого бы дали за возможность узнать, понимал ли опытный Ковальский, что его послания не пройдут мимо ОГПУ? Или наивно верил, что письма, не распечатав, передадут его жене?
В любом случае знакомиться с его письмами было полезно. Если он был искренен с женой, то можно выяснить, что у него на уме. Если на ОГПУ он хотел благоприятное впечатление произвести, то важно было понять, что Ковальский намерен внушить своим начальникам и что — скрыть? Некоторые письма его жена так и не увидела. И некоторые его письма Ковальскому тоже не передали.
«Дорогая Рая! — бодро сообщал из Вены Петр Ковальский. — О себе писать еще нечего, но напишу пару слов о своих путевых впечатлениях.
В Ленинграде я попал на немецкий пароход «Саксен». Первое, что бросилось в глаза, — это немецкая чопорность и вежливость, а самое главное — обилие питания. Я вспомнил Витусю — как было бы хорошо ее так попитать.
20-го я уже был в Штеттине — маленький чопорный немецкий городок: чистота, опрятность, обилие магазинов, товаров, продуктов и никого людей в магазинах. Если у нас в Церобкопах и ГУМах можно оставить по одному продавцу, который бы только повторял: «Ничего нет», то в Германии и Австрии надо ставить того же продавца, который бы говорил: «Никого нет».
О заграничной дешевизне — все это ложь; то, что дешево, — дрянь, а если хочешь достать приличную вещь, надо заплатить приличные деньги.
Разница только та, что у нас и при наличии денег нельзя ничего купить. Здесь же при наличии денег можно достать все, а также можно и всех купить, думаю, вплоть до верхушек… У меня есть веские данные, позволяющие так говорить.
В Берлине был всего один день, так что хорошо его не рассмотрел.
22-го приехал в Вену. Что такое Вена?
Большое кафе-ресторан. 1,3 миллиона населения, из коих 200 тысяч безработных и столько же полицейских. Никогда не мог себе представить такого количества ресторанов, правда, почти все пустые, или сидит человек с видом знатного бюргера и пьет «соду». Пьет он эту воду с трех часов до двух ночи в будни, а в праздники — до четырех. Занятие довольно веселое.
Да, я еще хотел сказать одном классе населения. Если я не ошибаюсь в смысле преуменьшения, то 15 процентов женщин в Вене продаются.
Соблазнительного очень много, но, сопоставляя мир капиталистический и наш новый мир — социалистического переустройства, проанализировав глубоко эти две противоположные системы, я вновь убеждаюсь, что социалистическое переустройство быта — это не эксперимент, как принято у нас среди многих думать, а единственный выход из того капиталистического тупика, в который зашел весь мир.
Но должен тебе сказать, что здесь человеку, который хотя бы немного колеблется в своем политическом кредо, устоять очень трудно. После трудности материальной жизни в СССР стоит вкусить все внешние блага жизни в Европе и вполне естественно не захотеть возвращаться назад…
Догнать и перегнать Германию нам очень трудно, но наша воля, а, главное, поднятие нашего культурного уровня должны нас поставить на первый план перед Германией, но для этого надо учиться, учиться и учиться.
Я прошу тебя, передай эти заветы Ляле, а также внуши Виточке, что для нас, «завязших по колено в грязи», спасение в учении.
Присмотри, если будет случай, для Виты и Ляли какую-нибудь старуху из разорившихся «бывших», которая владела бы немецким языком и согласилась бы за небольшую плату, стол и комнату жить у нас, давать уроки Ляле, а также ухаживать за Витой. Я на себе испытываю, как трудно без совершенного знания языка.
Ваш П.
P.S. Береги Виту. Я бы хотел, чтобы она была моей сменой и честно загладила мои ошибки».
Начальник отделения иностранного отдела ОГПУ Семен Костров предпочел бы, конечно, чтобы бывший белогвардейский офицер загладил свои преступления перед советской властью сам, а не предоставлял это дочери. Но пока что от Ковальского не было никакого толка.
Венский резидент, как и следовало ожидать, познакомившись с Ковальским, прислал злую шифровку:
«Прибыл «Сильвестров». Сообщение о его прибытии от вас получил на пять дней позже. Из разговора с ним выясняется, что никаких определенных связей у него нет, а старых знакомых он растерял. С нашим аппаратом выяснить их местопребывание невозможно. Вообще по белым он специально не работал. Работал в Варшаве по военной линии, ездил в Румынию по легенде, которую держали в руках не мы, а румыны, — вот и все. В прошлом он белый, но этого мало.
Я удивлен, что заранее не было все приготовлено, не проверены адреса, не написаны письма и т.д. Он сейчас здесь будет сидеть без дела и ждать, пока вы прилгнете рекомендательные письма, наведете справки, и за это время может провалиться со своим персидским паспортом.
Предлагаю на выбор два варианта:
1. Дождаться письма к генералу Скоблину и направить «Сильвестрова» к нему с предложением работать на нас.
2 Направить его в Чехословакию как бежавшего из СССР белого и там раскрыться. Как я вам писал, надежды ему попасть на Балканы нет никакой.
Так как генерал Скоблин, по газетным данным, находится во Франции и почти все знакомые «Сильвестрова» находятся там же, то, очевидно, придется его туда послать для вербовки. Следует обсудить, не целесообразнее ли передать его другому загранаппарату, который работает на Францию.
Случай с «Сильвестровым» говорит, что такого рода посыпки необходимо тщательнейшим образом готовить, заранее точно проверять адреса, по которым источник может начать работу, разработать легенду, по которой он идет, посылать людей не со связями вообще, а с совершенно определенными связями. Словом, посылать, зная наперед с чего начнется работа и где ее можно начать. Без такой подготовки всякая посылка людей закончится плачевно и будет только стоить много денег. Вацек».
В Вене Ковальский пробыл несколько месяцев — возможно, лучших в его жизни. Его единственное занятие состояло в том, чтобы регулярно наведываться на конспиративную квартиру, которую содержала резидентура, чтобы в присутствии сотрудника разведки написать жене очередное письмо.
«Дорогая Рая, — писал он. — Превращаясь в «европейца», я начинаю писать письма, как это принято, в кафе — в кафе, в котором играет «русский национальный оркестр» (другими словами, бывшие белые офицеры).
Раек, ты не можешь себе представить, какая это сволочь и какие это беспринципные люди — эти носители «идеи Великой России», людишки, которые за алтын могут продать себя со всем барахлом. Ты себе представить не можешь, как смешно слушать, когда эта пьяная мразь распевает «свой» национальный гимн перед пьяной публикой в кабаке (конечно, только стоя).
Чем дольше я живу в этой гнилой Европе, тем больше я начинаю ценить и любить нашу необъятную страну. Что такое жизнь здесь? Это большой публичный дом как в прямом, так и в переносном смысле.
Детка, ты себе представить не можешь, как мне хочется все бросить и ехать, лететь, бежать туда, где строится новая здоровая жизнь. Я знаю, что ты, прочтя эти строки, улыбнешься и скажешь: «Хорошо тебе рассуждать, сытому и одетому». Но вспомни, Раек, как тяжело тебе было рожать Витусю, а теперь посмотри, какая прелесть, — так и наша страна находится в родовых судорогах, и близок тот день, когда мы увидим здоровое растущее дитя.
Довольно философии.
От тебя получил только письмо № 1. У нас почта послезавтра. Буду говорить с ребятами, как наладить это дело.
Ваш Петя».
«Ребята», то есть сотрудники венской резидентуры ОГПУ, встречали Петра Ковальского
Резидента еще злило то, что Ковальский аккуратно нумеровал письма и неизменно выражал неудовольствие неспешностью ОГПУ в доставке его посланий жене Рае.
«Дорогие мои! — писал Ковальский в Харьков. — Со мной случилось то же самое, что и с тобой при посылке письма № 3, — то есть когда я собрался отправлять письмо, то получил твои письма № 2, 3, 4 (хороша почта!).
Раек! Ты не должна удивляться задержке писем, на это может быть много причин, и, не ожидая от меня писем, пиши мне регулярно каждые две недели. Я при возможности буду поступать так же. Иногда я не смогу просто технически передать тебе письмо.
Ты пишешь, что тебе писать не о чем, а я могу писать о многом, но, мне кажется, наоборот: у вас зарождается новая жизнь, развивается, растет и каждую минуту дает что-либо новое, а у нас (говорю о Европе) это гниющая старуха, доживающая последние дни. Да и по другой причине я не в состоянии много писать — если ты мне письмо можешь писать частями в течение двух недель и в последний день заложить в конверт все исписанные листы и отослать, то я должен написать письмо непосредственно перед отправлением.
Ты пишешь, что Леночка хочет давать уроки иностранного языка Ляле, но ведь она знает только французский, а я бы хотел, чтобы Ляля и Вита сейчас изучали немецкий язык, а также советую заняться этим их мамаше!
Понимаю, что всех заинтересовало мое внезапное исчезновение и долгое невозвращение. Следи за тем, чтобы тебе аккуратно выдавали содержание. Имей в виду, что с «ребятами» я договорился, что ту же сумму ты получаешь от харьковского центра.
События здесь развиваются, и я могу задержаться на более продолжительный срок, чем мы предполагали, и ты, пожалуйста, не нервничай и больше растирайся холодной водой.
Ты меня успокаиваешь и просишь не тосковать и не нервничать. Дорогая моя, не тосковать по своей стране и вам я не могу. Не нервничать по своей натуре не могу. Терять же бодрость духа в нашей работе я не имею права — ведь не для забавы и развлечения я сюда приехал!
Ты себе представить не можешь, как хочется сделать для нашего дела больше и лучше, как приятно чувствовать, что ты маленькое и активное звено в стройке новой жизни, и какую испытываешь гордость за то, что тебе доверили охрану спокойствия стройки этого нового мира и что ты стоишь часовым на границах жизни и смерти. Наша кротовая работа когда-либо будет оценена историей, и нам, безымянным или многоименным, воздадут должное.
Скажу пару слов о себе. Жив, здоров, поправился на три с половиной килограмма, все свободное время болтаюсь в горах (живу в отрогах Альп). Какая это прелесть — сочетание дикой природы с культурой! Что Европа, конечно, далеко впереди нас, это всем известно, но, видя эти достижения культуры и техники, хочется скорее сесть на «наш паровоз» (время покажет, «кто кого») и обогнать гнилую Европу.
Что касается здешней жизни, то это предсмертная агония: достать можно все, но на что может достать это все рабочий?
Экономический крах невероятный. Каждый день банкротства за банкротствами, рабочие получают мизерные оклады, и средний интеллигент столько же, и вот все это тянется к тем, которые справляют «пир во время чумы» и боятся оглянуться на восток, где горит заря нашей звезды.
Дорогой Раек! Да наша последняя проститутка гораздо полнее (по своему внутреннему содержанию), честнее и порядочнее любой из здешних женщин. Ты себе представить не можешь, как мне хочется поболтать с нашими бабами из райсовета в платочках и посмеяться с ними над чопорными, беспринципными, продажными европейками.
Побеспокойся о зиме: об угле, дровах и теплой одежде как для себя, так и для детей. Для детей, думаю, ты можешь использовать мое пальто, но об этом я напишу тебе в сентябре.
Ваш Петя».
У хозяев квартиры, где Ковальский снимал комнату, была маленькая девочка, и по утрам он с удовольствием играл с ней, вспоминая свою младшую дочку, Витусю. Завтракая, прогуливаясь по улицам, заходя в магазины и кафе, Петр Георгиевич Ковальский думал о том, как хорошо было бы оказаться здесь вместе со своей семьей.
Он не случайно настаивал на том, чтобы жена и дети взялись учить немецкий, — надеялся, что иностранный отдел ОГПУ или ГПУ Украины после успешно выполненного задания пошлют его за кордон на постоянную работу, когда можно будет взять с собой семью.
Но работы пока не было. Ковальский сначала ждал, пока из Москвы перешлют письмо генералу Скоблину от его брата. Потом стал выяснять, где сейчас Скоблин, нашел адрес, написал генералу и получил приглашение приехать.
Во Францию Петр Георгиевич Ковальский, которому был присвоен агентурный номер ЕЖ-10, отправился первого сентября 1930 года. Так началась одна из самых успешных операций советской разведки в 30-х годах.
Поздним вечером второго сентября молодой человек в новом костюме прибыл в Париж. Большие вокзальные часы показывали четверть двенадцатого. Подхватив чемоданчик, молодой человек вышел на привокзальную площадь и взял такси.
Он остановился, как посоветовали в Вене, в отеле «Монсени». Заполнил регистрационную карточку, ночной портье протянул ему ключ.
Новый постоялец провел довольно беспокойную ночь. Незнакомый город, где говорят на языке, которого он не знает… И главное: как его встретит старый знакомый после почти десятилетнего перерыва? Ответное письмо, полученное в Вене, было вполне доброжелательным. Но какой будет реакция Скоблина, когда дело дойдет до откровенного разговора? Как поведет себя генерал: возмутится и потребует уйти? Вызовет полицию? Или затеет двойную игру и даст знать своим из контрразведки?
Утром Ковальский встал поздно и долго возился у зеркала, придирчиво осматривая себя. Костюм должен быть безукоризненным, лицо спокойным и довольным.
Ровно в одиннадцать он вышел на улицу и поспешил в русское концертное бюро князя Церетели на рю де Граммон — в бюро всегда знали, где находится жена Скоблина — известная певица Надежда Васильевна Плевицкая.
Ковальский выяснил, что Скоблины только что вернулись из-под Ниццы и обосновались в новом пригороде Парижа Озуар-ле-Ферьер. Ковальский отправился на вокзал. В пять часов вечера он сошел с поезда на станции, оказавшейся прямо в лесу. До пригорода ему было идти три километра. Французского Ковальский не знал, спросить никого не решился и смело зашагал по желтеющему лесу — как скоро выяснилось, в противоположную от Озуар-ле-Ферьер сторону.
Пройдя три километра, он понял свою ошибку и повернул назад. Но теперь ему предстояло пройти уже все шесть километров. По дороге он совершенно случайно встретил трех человек, к изумлению Ковальского говоривших между собой по-русски. Они нисколько не удивились, услышав вопрос на родном языке: во Франции собрался чуть ли не миллион русских.
Где живут Скоблин и Плевицкая, они не знали, но любезно сопроводили Ковальского до строительной конторы, тут он узнал адрес и даже получил план Озуар-ле-Феррьера.
Ориентируясь по плану, он быстро нашел дом Скобли-пых, но хозяева отсутствовали. Ковальский мог уехать и вернуться на следующий день. Но он предпочел подождать и не ошибся. Буквально через пятнадцать минут появился автомобиль, за рулем которого сидел Скоблин. Они обнялись.
— Надюша, — сказал жене растрогавшийся генерал. — Это тот самый Петя, о котором я тебе так много говорил.
Ковальский склонил голову перед певицей. Надежда Васильевна величественно протянула ему руку для поцелуя. Затем Ковальскому был представлен Плевицкий — первый муж Надежды Васильевны, который приехал вместе с ними из Парижа.
Вечер прошел в веселой болтовне. Скоблин вспоминал общих знакомых по Добровольческой армии. Ковальский старался задавать как можно больше вопросов, чтобы попять, с какой стороны можно подобраться к Скоблину.
Жизнь во Франции у генерала не очень ладилась.
— Мы взяли в аренду большой участок земли с виноградником неподалеку от Ниццы, — рассказывал генерал. — Но в этом году неурожай винограда. Вместо прибылей одни убытки.
— Мы решили аренду не возобновлять, — добавила Надежда Васильевна Плевицкая. — Будем считать, что сельских жителей из нас не вышло.
— Зато здесь у вас прекрасный дом, — заметил Ковальский.
— Мы купили его в рассрочку, — пояснил генерал.
— И что это означает? — спросил Ковальский.
— А это означает, милый Петр Георгиевич, — несколько раздраженно сказала Надежда Васильевна, — что десять лет подряд нам придется выплачивать по восемьсот франков в месяц.
— Для нас это большие деньги, Петя, — вздохнул Скоблин. — Еще чаю?
С деньгами у Скоблиных дело обстояло неважно, понял Ковальский. Плевицкая по-прежнему часто выступала, гастролировала в европейских городах, где много было русских. Эмиграция ее любила, встречала восторженно. Еще бы! Наконец-то люди, которые только читали о знамени том курском соловье, как ее называли, могли насладиться чудесным исполнением русских народных несен.
Без Плевицкой не обходился ни один праздник. Но сборы были маленькими — эмиграция в целом жила небогато.
— Ты, Петя, не видел, как Надюше аплодируют, сколько цветов дарят, — Скоблин поцеловал жене руку.
Плевицкая задала Ковальскому какой-то вопрос о брате Скоблина, оставшемся в Советской России, но генерал резко ее оборвал и перевел разговор на другую тему. Ковальский понял: Скоблин хочет скрыть от лишнего за этим столом Плевицкого, что внезапно объявившийся бывший штабс-капитан имеет какое-то отношение к братьям генерала, а, следовательно, и сам недавно приехал из России.
— Ты когда попал на фронт, Петя? — Скоблин вернулся к безопасной и приятной во всех отношениях теме воспоминаний.
Ковальский не возражал.
— Я, дорогой Коля, осенью 1914 года оставил гимназию и поступил в Одесское военное училище. Было мне семнадцать лет. 1 мая 1915 года закончил прапорщиком и через месяц уже был на фронте в составе 4-го пограничного Заамурского полка. Мне везло. Три ранения, но ни одного тяжелого. Восемь боевых наград за храбрость. За год с небольшим был произведен из прапорщиков в штабс-капитаны. В начале 1917 года был уже командиром батальона.
— А после февраля, Надюша, — сказал Скоблин. обращаясь к жене, — мы и познакомились с Петром Георгиевичем.
Ковальскому тоже были приятны эти воспоминания:
— Ты же помнишь, Коля, я в те времена политикой не интересовался и со всеми ладил. Как фронтовика, хорошо относившегося к своим подчиненным, солдаты избрали меня в полковой комитет. Как офицера командование включило меня в ударный батальон, который вошел в Первый ударный отряд 8-й армии.
Поделиться книгой: