Помоги проекту - поделись книгой:
— А 8-й армией командовал Лавр Георгиевич Корнилов, — подхватил Скоблин. — В ударном отряде мы с Петей и встретились.
— И опять оказались на фронте. Потом ударный отряд отвели в Проскуров, переформировали в полк. В августе полк спешно погрузили в составы и перебросили в Могилев, поближе к ставке. На следующий день после разгрузки Корнилов отказался выполнить приказ Керенского и уйти в отставку с поста верховного главнокомандующего… Мы с Колей, как и все остальные офицеры, последовали за своим генералом без размышлений, — продолжал Ковальский. — Что бы ни говорили потом о Корнилове, в одном он был прав: с немцами надо было продолжать войну.
Я провел два года на фронте и был готов сражаться за родину до последнего, — решительно сказал Ковальский, — Политическая борьба интересовала меня только в том смысле, что новая власть в Петрограде ослабила фронт и немцы наступали, встречая лишь слабое сопротивление. Один Корнилов был способен остановить немцев.
— А ты помнишь, Петя, когда корниловский мятеж провалился, Временное правительство отправило наш полк в ссылку, на станцию Песчановка? Там было совсем не плохо. Полк переименовали, он стал называться 1-м Славянским ударным полком, и влили его во 2-ю Чехо-Словацкую дивизию, — вспоминал Скоблин. — Можешь представить себе, Надюша, на выборах полкового комитета Петя Ковальский стал его председателем! Петя был настоящим революционером, без пяти минут большевиком!
Ковальский громко расхохотался вместе со всеми.
— За несколько дней до Октябрьской революции в полк прибыл комиссар Временного правительства Иорданский, — рассказывал Скоблин. — Созвав митинг, он стал уговаривать полк забыть обиды, недоверие выказанное ему Временным правительством, и взять на себя охрану Киева от анархо-большевистской опасности.
— Уговорил? — спросила Надежда Васильевна.
— Это он солдат уговаривал, а нам, офицерам, просто приказал. Мы же люди военные, Надюша. Для нас приказ — закон. 28 октября мы с боем взяли железнодорожный вокзал у петлюровцев. Вокзал передали чехословакам, которые взяли его под охрану, а сами расположились в военном училище на Печерске. Это был страшный день. Бой начался в четыре часа. Со стороны арсенала на нас наступали большевики, со стороны зверинца — петлюровцы. Два дня мы сдерживали и тех, и других, а потом полк взбунтовался. Полковой комитет заявил, что мы пришли в Киев только для несения охранной службы. Командир полка приказал арестовать председателя полкового комитета — то есть Петю.
— А полковой комитет тут же принял решение: если Ковальского тронут хотя бы пальцем, солдаты возьмут под стражу весь командный состав, — подхватил Ковальский. — Тогда мне поручили провести переговоры о прекращении огня и с красными, и с гайдамаками. Полк в полном составе погрузился в эшелон и ушел назад на станцию Песчановка. И тут полк стал распадаться. Солдаты просто разбегались. Офицерский состав, связавшись с генералом Калединым, стал переправляться на Дон.
Б Новочеркасске мы восстановили прежнее название полка и составили ядро Добровольческой армии — Корниловский полк. Во время боя под Таганрогом я был ранен. Добровольческая армия отступала, меня оставили в госпитале с документами унтерофицера, причем почему-то летчика, и вернулся в строй я только весной 1919 года в Новороссийске.
Ковальский не стал рассказывать о том, что, выздоровев после ранения, он не спешил вернуться на фронт, а стал пробираться домой, к родителям.
Отец-путеец служил начальником станции. Это был 1918 год, оккупированной немцами Украиной управлял гетман Скоропадский. Петр Ковальский устал от военной службы, надеялся поступить в университет, готовился к экзаменам. Но его мобилизовали в армию гетмана. Ковальский предпочел сбежать в Киев, к Петлюре, который отчаянно нуждался в командирах. Кадровые офицеры к Петлюре не шли.
Ковальского сразу произвели в полковники украинской армии и назначили к командующему южным фронтом генералу Грекову на должность старшего оперативного адъютанта.
Когда Ковальский прибыл на станцию Раздольная, где расположился штаб фронта, выяснилось, что фронтом командует уже не Греков, а полковник Хилобоченко, который сразу же назначил боевого офицера на должность генерал-квартирмейстера. Но в больших начальниках Ковальский ходил не долго.
Недели через две во время переговоров по прямому проводу со штабом головного атамана Ковальский сам принял телеграмму следующего содержания: «Немедленно арестуйте Ковальского и доставьте в Киев под усиленной охраной — это один из видных гетманцев».
Ковальский выполнять приказ о собственном аресте не стал, а, прихватив телеграмму, вышел из штаба — как бы на минуту — и исчез навсегда. Он уехал в Одессу. Там он еще раз попытался разделаться с военной службой, начать учиться, словом, вернуться к мирной жизни. Но опять ничего у него не получилось. Большевики окружили Одессу, и он уехал в Новороссийск, находившийся под властью белых. Там пришлось вновь одевать погоны.
Командование Добровольческой армии учло, что Ковальский — сын железнодорожника, и его взяли в органы военных сообщений. Он служил помощником коменданта станции Новороссийск, комендантом станции Царицын.
За разговорами они досидели до одиннадцати вечера, когда выяснилось, что последний поезд уже ушел.
— Оставайтесь ночевать, Петр Георгиевич, — гостеприимно предложила Плевицкая.
— Конечно, Петя! — охотно подхватил Скоблин. — Прекрасно выспишься на свежем воздухе. Это тебе не душный город, в котором дышать нечем от бензиновых моторов.
Ковальского не пришлось долго уговаривать. Утром, попив чаю, он уехал, условившись со Скоблиным, что на следующий день тот приедет в Париж. Улучив минуту, Ковальский шепотом сказал Скоблину, что отдаст ему письмо от брата и тогда они смогут наконец-то потолковать откровенно и без свидетелей.
Скоблин проводил Ковальского до станции и долго смотрел ему вслед. Зачем Ковальский к нему приехал? Бывший штабс-капитан уверял, что бежал из России с чужим паспортом. Рассказам старого сослуживца генерал не верил.
На прощание Надежда Васильевна Плевицкая подарила Ковальскому свою книжку. В поезде Ковальский перелистал ее, остановился на страницах, посвященных войне.
Когда началась мировая война, Плевицкая стала сестрой милосердия:
«А чистое небо синеет, а солнце играет. И с посвистом песни несутся лихие, и прячут печаль друг от друга солдаты. А смерть подколодной змеей подползает и храбрых костлявым перстом отмечает.
Так с песней лихою шли в бой храбрецы, над их головами сияли венцы.
После ночлега в маленьком городке дивизия двинулась в Вержблово, откуда была слышна орудийная пальба.
Я стояла у дороги и бросала проходившим солдатам пачки папирос, закупленные в местечке. Я смотрела, как радовались солдаты, будто маленькие дети, и как ловили пачки на лету.
А некоторые подбегали ко мне и, не угадывая во мне женщину, просили:
— Ваше благородие, дозвольте коробочку, а то ребята не дают, обижают.
Идут, идут колонны, идут туда, где ад кипит, под дождь стальной, идут в огонь.
Упасть бы на землю, поклониться бы им всем.
Поклониться смелым за храбрость, за удаль, кротким за кротость, за послушание.
Вы, все мои братья, вы, все дорогие, родимые.
Все ближе рвутся снаряды.
Сумерки. Дивизия вступила в бой.
В поле стал штаб дивизии. Дивизионный лазарет развертывался в двух верстах от штаба. Раненых еще не было, мы ждали их, сидя на соломе в душной и тесной избе.
В два часа ночи раненых привезли. Санитар обносил их огромным чайником с кипятком, и я поила и, кому можно было, давала коньяк, который потихоньку стащила у доктора.
Я, грешная, думала, что рюмка коньяку была необходима человеку, который только что вырвался из огня, — потрясенный, в крови.
На залитых кровью людей невыносимо было глядеть. Все силы напрягла, чтобы быть спокойной. Мученические глаза, — вовеки их не забуду».
Книжка не заинтересовала Ковальского. Он больше не вспоминал первую мировую войну. Все это было так далеко от него.
Сидя в полупустом вагоне пригородного парижского поезда, бывший штабс-капитан Петр Георгиевич Ковальский думал только об одном: примет ли Николай Владимирович Скоблин его предложение?
Сам Ковальский сделал этот выбор девять лет назад. Он позвонил в дверь советского полномочного представительства в Варшаве в конце 1921 года. Когда его впустили, он сразу все выложил дежурному: готов работать на чекистов, делать все, что понадобится, — лишь бы простили и разрешили вернуться на родину.
Но Ковальский сделал это от безденежья, тоски и вообще полной безысходности. А у Скоблина — любимая жена, налаженная жизнь в благополучном Париже, положение, машина, загородный дом, они с Плевицкой по нескольку раз в год путешествуют по всей Европе. Вот если бы Скоблин, одинокий и нищий, хотя бы на день оказался в 1921-м в Польше, Ковальский не сомневался бы в успехе своей миссии…
Нигде русским, бежавшим из России, не было так плохо, как в Польше. Остатки армии генерала Бредова, в которой оказался Ковальский после разгрома Добровольческой армии на юге России, были интернированы поляками.
Всех разоружали и отправляли за колючую проволоку. Чтобы избежать концлагеря, Ковальский вступил в 3-ю армию генерала Перемыкина.
Но у Перемыкина Ковальский пробыл три дня, а потом перешел к Булак-Балаховичу, формировавшему новую армию вместе с Борисом Савинковым.
Там Ковальский прослужил около месяца в должности начальника военных сообщений. Но и остатки войск Булак-Балаховича, безуспешно сражавшихся с Красной Армией, поляки в конце концов тоже разоружили и интернировали.
Глава Польши Юзеф Пилсудский обещал французам, что соберет всех русских в концентрационных лагерях и будет их кормить с тем, чтобы при случае они могли возобновить борьбу против большевизма. На самом деле судьба добровольцев поляков не интересовала. В лагерях для интернированных голодные русские солдаты десятками умирали от болезней.
Ковальский все-таки выбрался из лагеря и оказался в Лодзи. С трудом нашел работу — ночным сторожем на мануфактуре. Потом его взяли техником в строительную контору. Это были худшие дни в его жизни.
Бывших русских солдат, оказавшихся в Польше без документов и денег, поляки презирали и унижали на каждом шагу, словно стараясь расквитаться с ними за три раздела Польши.
Ковальский еще сравнительно прилично устроился. Нашел работу, не голодал, не унижался, вымаливая милостыню. Кто-то из офицеров Добровольческой армии еще говорил о втором освободительном походе против большевиков, заботливо хранил форму на дне пустого чемодана, но Ковальский в этих разговорах не участвовал.
Он понял, что прежняя жизнь никогда не вернется. Война против большевизма проиграна. Красные победили — и победили навсегда. Надо думать о себе.
Ему было всего двадцать четыре года, из них почти пять лет он воевал.
Так что же делать? Оставаться в Польше, где он никому не нужен, просидеть всю жизнь техником в конторе на копеечном жаловании? Польское правительство думало только о том, как избавиться от бывших солдат Добровольческой армии. Маршал Юзеф Пилсудский может вообще выслать всех солдат и офицеров из Польши в Советскую Россию — такие слухи ходили среди бывших добровольцев. И тогда что?
Ковальский решился и пошел в российское полпредство. Минут сорок он сидел в приемной под надзором бди тельного дежурного. Потом его провели в соседнюю комнату, где с ним два часа разговаривал сотрудник полномочного представительства, который, как понял Ковальский, представлял в Польше Государственное политическое управление.
Очень молодой, но уже лысоватый чекист-дипломат допрашивал Ковальского сначала с видимым презрением, но постепенно смягчился:
— Что же вы так поздно прозрели? Что вас удерживало у белых?
— Боялся ЧК, — стараясь убедить чекиста в своей искренности, ответил Ковальский, — как все кадровые офицеры. Я старый корниловец, пионер Добрармии. Понимал, что за это меня по головке не погладят. Но идейным добровольцем я никогда не был, мной двигала инерция. Раз офицер, значит, идешь в Добрармию. Я быстро понял полный развал и безыдейность белого движения и старался доказать свою лояльность большевикам.
— Каким, интересно, способом?
— Когда Полтаву заняли части Добровольческой армии, ко мне как к коменданту станции привели коммунистов-чекистов, арестованных на территории станции. Я их узнал. Это были железнодорожники, сослуживцы отца. Вместо того, чтобы вызвать конвой, я пригласил их к себе в вагон и сказал: «Иду на станцию, через три минуты вернусь, и тогда мы с вами посчитаемся». Уходя, запер все двери, кроме той, что выходила в сторону мастерских. Вернувшись, я, естественно, моих арестантов не застал.
— Кто может подтвердить этот эпизод?
— Те трое, кого я отпустил в Полтаве. Уверен, они и сейчас служат в городе. Второй раз я помог Красной Армии, когда устроил перекос паровоза на поворотном кругу в Кременчуге во время переброски казачьей дивизии Шкуро из Днетропетровска в Харьков. Красные прорвались у Купянска, а я задержал шкуровцев на сутки.
— Да, заслуги у вас серьезные, — ухмыльнувшись, сказал чекист из полпредства, который не верил ни единому слову Ковальского. — Мы ваши рассказы проверим, есть у нас такая возможность. По скажу вам сразу: все это теперь никакого значения не имеет. Будете нам служить честно, простим. Но если попробуете с нами крутить, если вас подослали ваши бывшие товарищи по Добрармии или польская контрразведка, то мы это быстро выясним. И в таком случае я вам не завидую.
Больше Ковальского в полпредство не пускали. С сотрудником полпредства они встречались в городе, на конспиративной квартире, снятой советской разведкой.
Квартира принадлежала глухому старичку, который открывал Ковальскому дверь, провожал его в комнату, а сам отправлялся по магазинам. Он возвращался ровно через сорок минут, чтобы проводить Ковальского.
В комнате, заставленной рухлядью, в единственном приличном кресле сидел сотрудник полпредства, который заставлял Ковальского писать донесения, давал новые задания и немного денег. Большевистская разведка была скуповата с Ковальским.
Он должен был сообщать, чем занимаются бывшие добровольцы, томившиеся в Польше. Москву в первую очередь интересовали те, кто намеревался и дальше сражаться с советской властью, и те, кто ради этого соглашался сотрудничать с польской разведкой.
Ковальский для вида продолжал служить в конторе, но большую часть времени проводил в тех местах, где встречались бывшие русские офицеры, дотошно выспрашивая их о жизни и планах на будущее.
Через два года Ковальскому разрешили вернуться в Советскую Россию. В апреле 1923 года он уже был на родине. Его сразу призвали в Красную Армию — по специальности, в органы военных сообщений. Затем перевели в 49-й дивизион войск ГПУ. Потом разрешили демобилизоваться и поселиться в Харькове.
Ковальский стал работать бухгалтером и одновременно — секретным сотрудником Государственного политического управления Украины. Вторая, тайная, служба давала дополнительные деньги и некое чувство уверенности.
Петр Георгиевич Ковальский понял, что никто и никогда не забудет, что он — бывший офицер и, следователь но, политически сомнительный элемент. Он читал в газетах, как Государственное политическое управление находит бывших офицеров, пытавшихся скрыть свое прошлое, замаскироваться, и подвергает их репрессиям. Ковальский надеялся на то, что иностранный отдел не даст его в обиду, защитит от чекистов из секретно-политического отдела.
Пятого числа Скоблин приехал к Ковальскому. Встретились внизу, в холле гостиницы, снова обнялись. По генерал был не один, как рассчитывал Ковальский, а с женой, которая Скоблина от себя не отпускала. Боялась, что Ковальский украдет ее ненаглядного мужа?
— Мы сегодня ждем гостей, — щебетала Плевицкая. — Нам нужно столько всего закупить.
Ковальский изъявил желание поехать за покупками вместе с друзьями. В час дня Плевицкая сказала, что она голодна. Ковальский с готовностью пригласил их где-нибудь пообедать. Плевицкая отвела глаза:
— Я с удовольствием поеду, но вы же понимаете, что мне не в каждом месте можно показаться. Меня здесь все знают.
Это фраза Ковальскому многое объяснила: Плевицкая чувствовала себя звездой, но поддерживать соответствующий образ жизни ей было трудновато.
— Может быть, пообедаем в «Эрмитаже»? — предложил Ковальский.
Его выбором Надежда Васильевна осталась довольна. После обеда Плевицкая осталась пить кофе, а Скоблин и Ковальский отправились бриться. В парикмахерской Скоблин вполголоса попросил отдать ему письмо от брата. Ковальский протянул генералу конверт и сказал:
— Нам нужно поговорить.
— Давай здесь, — предложил Скоблин.
— Нет, — резко ответил Ковальский, — парикмахерская не место для серьезных разговоров.
— Поехали с нами в Озуар-ле-Феррьер.
Ковальский согласился. Дома Плевицкая, считавшая, что день прошел удачно, немедленно отправилась переодеваться, а Скоблин и Ковальский, переглянувшись, отпросились прогуляться. Несколько минут они бодро шли молча, потом свернули на какую-то пустынную улицу, и тут Ковальский решился. Он остановил Скоблина, встал так, чтобы смотреть ему прямо в глаза, и сказал:
— Коля, я приехал в Париж
Скоблин, уже прочитавший письмо от своего брата, оставшегося в Советской России, конечно, подозревал, что Петр Георгиевич Ковальский появился во Франции не случайно, но такого прямого вопроса не ожидал.
— Что означают твои слова? — переспросил он.
Ковальский заговорил жестко и напористо:
— Мы решили еще раз предложить всем, кого считаем полезными для России, прекратить белую авантюру и вернуться в ряды русской армии.
— Кто это «мы»? — изумленно спросил Скоблин.
— Генеральный штаб Красной Армии!
Скоблин засмеялся:
— Петя, если я вернусь в Москву, надо мной или устроят показательный процесс, либо просто расстреляют. Ты думаешь, я не знаю, что там происходит? Вот как с князем расправились. А он даже в Добровольческой армии не служил, человек штатский, ученый.
Ковальский, не обращая внимания на слова генерала, продолжал обрабатывать слегка ошеломленного Скоблина:
— Коля, ты ведь не маленький и должен все сам понимать. Не переоценивай себя. Ты не политическая фигура, а просто военный специалист, полезный для нашей армии. Показательный процесс над тобой нам не интересен. Расстреливать тебя — только поднимать международную шумиху. Так что, если здраво рассудишь, сам поймешь, что сморозил глупость.
Подхватив Скоблина под руку, Ковальский повел его прочь от дома.
— Коля, я уполномочен дать тебе гарантию генерального штаба, что в России ты будешь цел и невредим. Конечно, строевую часть сразу не обещаю. Из тебя еще сначала надо выкурить белый дух, перевоспитать в духе нашей новой армии, а тогда только допускать к строевым должностям. По ты получишь хорошую должность в штабе — это я тебе гарантирую.
Ковальский играл свою роль с вдохновением, ощущая себя человеком, способным повелевать, приказывать, решать судьбы людей. Это «мы» звучало в его устах весомо и внушительно. В такие минуты он совершенно забывал, что в Советской России он был всего лишь мелким агентом украинского ГПУ, которому постоянно напоминали о его белогвардейском прошлом и который мечтал выслужить себе поездку на закордонную работу вместе с женой и дочерями.
— Ведь я, Коля, — внушал он Скоблину, — прекрасно знаю твой патриотизм, знаю, как любишь Россию. Я тебе больше скажу. Когда у нас в штабе обсуждался вопрос о твоей вербовке, кто-то стал говорить, что Скоблина можно просто купить за пару долларов Я возразил: «Скоблин не продается. Если он пойдет к нам, то только во имя служения Родине и родной армии».
Ковальский остановился и сделал паузу:
Поделиться книгой: