Помоги проекту - поделись книгой:
«Известия» предположили, что «эта нелепая история в излюбленном, бульварном, детективном жанре специально инсценирована с провокационной целью.
«Таинственное исчезновение» Кутепова послужило сигналом для неслыханной по разнузданности кампании, направленной против СССР и советского полпредства. «Исчезновение» Кутепова изображается как дело рук «Чека», агенты которой якобы «похитили» Кутепова среди бела дня на улицах Парижа.
Продолжение французским правительством его тактики пассивности и потворства и косвенного поощрения хулиганской кампании науськивания на дипломатическое представительство Советского Союза, — говорилось в статье без подписи, — невольно создает впечатление, что правительство поддается на провокацию русской белогвардейщины и следует ее указке…
Мы вынуждены были со всей серьезностью поставить перед правительством вопрос: предпочитает ли французское правительство сохранению дипломатических отношений с правительством Советского Союза сотрудничество с белогвардейской эмиграцией? Совершенно очевидно, что нормальные дипломатические отношения несовместимы с такими фактами…»
Собственный корреспондент «Известий» в Амстердаме с ссылкой на «достоверные сведения, исходящие из кругов, имеющих отношение к правым элементам», писал, что «виновниками исчезновения Кутепова являются сами белогвардейцы, а именно та часть русских белогвардейцев, которая добивалась отстранения Кутепова и замены его своим кандидатом.
Есть прямые данные, указывающие на то, что г. Кутепов, отчаявшись в борьбе с этой частью белогвардейцев и не видя другого выхода, решил уйти с политической арены… Он 26 января выехал незаметно в одну из республик Южной Америки, взяв с собой солидную денежную сумму».
А корреспондент ТАСС сообщил из Берлина, что газета «Монтагс пост» пишет о «большом количестве дутых чеков, подписанных Кутеповым и циркулировавших в Париже».
Жесткий тон «Известий» и не менее жесткие ноты наркомата иностранных дел в адрес кабинета министров Франции преследовали определенную цель. Когда Москва начинала давить на местные правительства, те умеряли ныл эмигрантских изданий и политиков.
Расследование обстоятельств загадочного исчезновения Кутепова остались невыясненными. Хотя почти вся эмиграция была уверена, что это дело рук ОГПУ, французская полиция вела расследование без особого рвения.
Эмиграция была бессильная. Генералу Евгению Карловичу Миллеру, который стал преемником Кутепова на посту' председателя РОВС, оставалось только давать возмущенные интервью парижским журналистам:
— Гипотеза о бегстве Александра Павловича безусловно исключается. Недавно женившийся и имеющий горячо им любимого сына, генерал Кутепов всегда был образцовым мужем и отцом. С другой стороны, вообще не существовало каких-либо причин, которые могли бы подвигнуть Кутепова на бегство. Остается гипотеза о похищении генерала…
Харьковские чекисты сообщили в Москву, что по их заданиям Петр Ковальский за кордоном еще никого не вербовал. Но внутри Советского Союза он довольно удачно провел несколько вербовок, вообще умеет работать с людьми, знает, как расположить к себе собеседника, поэтому вполне должен справиться с ролью агента-вербовщика.
В Москве не торопились с Ковальским. Только в последних числах января 1930 года из иностранного отдела отправили телеграмму начальнику контрразведывательного отдела ГПУ Украины:
«Подготовьте «Сильвестрова» к поездке за кордон. Пришлите его в Москву. По приезде в Москву он должен связаться с нами по телефону 5-18-00 и договориться о месте свидания. Сообщите о дате приезда «Сильвестрова». Помнач. ИНО ОПТУ Горб».
Приехав в Москву, Ковальский два дня ждал в гостинице вызова. Из иностранного отдела ему не позвонили до тех пор, пока секретно-политический отдел ОГПУ не закончил дополнительную проверку нового агента.
Как раз в эти дни коллегия ГПУ Украины пригласила к себе 60 передовых рабочих Харькова. Выступая на коллегии, председатель республиканского ГПУ Всеволод Аполлонович Балицкий с возмущением говорил:
— На той стороне наших границ до сих пор находит себе пристанище белая и желто-блакитная шовинистическая эмиграция. При ее активном участии на нашей территории ведется шпионаж в пользу иностранных государств, организуются диверсионные акции вредительства.
Председатель ГПУ Украины доложил коллегии и гостям, что ликвидирована политическая организация, состоявшая из национально-шовинистических элементов, работавших в кооперации и советских органах. По этому делу в Харькове были арестованы двое сослуживцев Ковальского по его легальному месту работы. Оба арестованных сидели с ним в одной комнате.
Читая в московских газетах сообщения о разоблачении подпольной группы на Украине, Ковальский благодарил судьбу, что его вовремя перевели в Москву.
План внедрения Ковальского в эмиграцию готовился долго. Предполагалось отправить его в Югославию, где сконцентрировалось большое количество бывших белых офицеров.
— В Югославию Ковальский попадет через Вену, — докладывал Костров Шувалову. Попробуем вариант легального внедрения. Он приедет в Вену в роли беглеца из Советского Союза, напуганного репрессиями, обратится к властям, попросит принять его, оформится в роли политического беженца. Когда обоснуется, из Вены съездит пару раз в Югославию. Под предлогом поиска своих братьев, с которыми потерял связь во время гражданской.
Дальнейшее зависело оттого, как пойдет дело у Ковальского. Либо он найдет возможность переселиться в Югославию и там легализоваться, либо будет часто наезжать туда. Иностранный отдел ОГПУ обещал выделить ему со склада некоторые ценности на продажу, чтобы никто не спрашивал, откуда у него деньги. Со временем он должен был устроиться на работу.
— Мнение венской резидентуры? — поинтересовался опытный Шувалов.
— Я послал описание легенды Ковальского и план операции резиденту, — объяснил Костров. — Он уже знает, что мы пошлем к нему людей для активизации вербовочной и агентурной работы. Я объяснил, что Ковальский — один из возможных кандидатов. Запросил мнение резидента о наиболее удобных для выполнения его задания формах прикрытия. Теперь жду ответа.
Ответ вскоре пришел, и ответ был отрицательный. Венский резидент не мог скрыть своего раздражения: центральный аппарат строит планы, не принимая в расчет положение в Австрии. Намерение центра послать ему людей для активизации вербовочной работы он вообще рас ценил как скрытую критику резидентуры.
В шифровке из Вены сквозило трудно скрываемое неудовольствие:
«Вашу идею с посылкой сюда бежавшего офицера считаю заранее обреченной на неудачу. Вена не такой пункт, куда бегут белогвардейцы из СССР. Это сразу покажется подозрительным. Но даже если бы ему удалось убедить местные власти, что все это естественно, то разрешения въехать в Югославию он все равно не получит, так как русским, даже весьма заслуженным белым, сербы категорически отказывают в визах.
Путь, таким образом, и дорогой, и сложный, и на 99 процентов безнадежный. Вацек».
Получив из шифровального отдела телеграмму, разобиженный Костров побежал к Шувалову жаловаться.
— Легких и удобных путей для засылки агентов вообще не бывает, — горячился он. — Резидент уже ревнует нас к этому Ковальскому. Обиделся. Имеет чекист право обижаться?
Обиделся? Шувалов подумал, что в словах его сотрудника есть доля правды. Почта из Центра приходила в резидентуру раз в неделю. Радиосвязь и телеграф использовались только для передачи самых коротких сообщений. Да самый опытный чекист, когда он сидит в Вене уже третий год, утрачивал представление о том, как быстро меняется положение в СССР и задачи ОГПУ.
Даже резидент, которого обязаны информировать обо всем, что происходит в стране и внутри ОГПУ, быстро терял нить. Что уж говорить о помощниках резидента, которым он некоторые телеграммы из Центра просто не имел права показывать. В результате между Центром и резидентурами возникала отчужденность, которая мешает делу.
Вот и получалось, что шифровка из Центра с предложением прислать нового человека воспринималась с обидой: выходит, мы ничего не умеем, раз Москва навязывает нам новичка, который разом всю работу наладит…
Резидентуры считали, что работники центрального аппарата не понимают конкретных условий разведывательной деятельности в стране, и обижались на то, что Центр подозревал сотрудников резидентур в желании делать как можно меньше и наслаждаться комфортабельной заграничной жизнью.
В иностранном отделе знали эти психологические проблемы собственного загранаппарата и считали, что работников легальных резидентур, то есть сотрудников разведки, которые работали под официальным прикрытием — в полномочном представительстве, в консульстве, в торговом представительстве, нужно почаще вызывать в Москву: пусть не отрываются.
Выяснять отношения в шифрограммах смысла не было, поэтому решили, забыв об эмоциях, максимально дипломатично втолковать венскому резиденту, что Ковальский все равно к нему приедет, и предложить новый вариант его заброски.
В Вену отправили телеграмму следующего содержания: «Ваше соображение о невозможности поездки «Сильвестрова» в Югославию в качестве белого эмигранта примем во внимание. Однако в связи с тем, что мы придаем этой поездке большое значение, просьба разработать и сообщить наиболее удобный применительно к югославским условиям способ и форму этой поездки.
Предположим, «Сильвестров» приедет по купленному им персидскому паспорту. Так как мы не предполагаем ограничиваться этой одной отправкой, просьба, учитывая возможности на будущее, сообщить нам характеристику въездных условий в Югославию вообще и формы наиболее целесообразных прикрытий».
Резидент в Вене был человеком разумным и опытным. Он знал, когда можно проявить характер, а когда следует умерить свой пыл. Следующая шифровка из Вены была составлена в спокойных тонах:
«Послать «Сильвестрова» с персидским паспортом можно. Необходимо только, чтобы он по приезде мог убедительно объяснить, как он этот паспорт достал. Необходимо также, чтобы он мог сослаться на связь с какой-либо контрреволюционной организацией в СССР. Лучше всего, однако, было бы отправить его прямо в Югославию — через Константинополь. В Югославии он может оформиться, а оттуда уже приехать для встречи с нами.
Говорить о таких перебросках в принципе очень трудно. Надо один раз попробовать. Многое будет зависеть от самого источника, его способностей, ловкости. В дальнейшем, когда наша сеть на Балканах разовьется, мы сможем сами таких людей рекламировать и продвигать по мере сил и возможностей.
Нужно считаться с крайней подозрительностью югославских властей по отношению к белым и в особенности к такого рода выходцам из СССР, как наш офицер. Предупредите его, что весьма возможно, его сразу посадят, и первые три-четыре месяца ему нужно будет только присматриваться, ничего не делая.
Я думаю, вам самим ясно, что если подобного рода переброски и принесут пользу в будущем, то на сегодняшний день это «политика дальнего прицела», не разрешающая наших текущих задач и насущных нужд Вацек».
Скептицизм резидента тоже был понятен.
Заброска агентов на длительное оседание больше интересовала Центр, чем резидента, которого, скорее всего, раньше вернут в Москву, чем такой агент даст первые результаты. Резиденту нужны агенты, которые дадут информацию сразу же, немедленно. Ведь и Центр требовал от него результата каждую неделю.
Председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский был хмур и краток.
— Я только что вернулся от товарища Сталина, — начал он. — Товарищ Сталин поставил задачи по борьбе с белой эмиграцией, которая не капитулировала, а надеется силой побороть советскую власть.
Менжинский обвел глазами своих заместителей и руководителей иностранного отдела. Во внешнему виду они делились на две категории — в зависимости от того, побывали они уже за границей или нет. Первые щеголяли в хорошо сшитых костюмах из добротного материала, носили галстуки, белые рубашки, шляпы. Другие по-прежнему удовлетворялись гимнастерками и кепками.
— Работа против белой эмиграции остается главной задачей разведки. Белое движение сегодня — это несколько хорошо обученных и вооруженных империалистами дивизий, готовых немедленно вступить в войну против нас. Польша, Румыния, Франция дают им деньги и оружие не только на разведывательно-диверсионную работу, но в первую очередь на подготовку войны против Советского Союза.
Менжинский говорил тихо, заставляя прислушиваться к себе:
— Сотрудников, неспособных оценить степень опасности белой эмиграции, следует откомандировывать из центрального аппарата, заменять молодыми, инициативными кадрами. Мы должны знать все, что происходит в основных центрах белой эмиграции. Все их попытки вести разведывательно-диверсионную работу немедленно пресекать! Иностранному отделу немедленно сориентировать в этом направлении загранаппарат. Усильте агентурную работу. Значение имеет широта охвата, масштаб проникновения в белое движение. Резидентуры в Париже, Берлине, Софии и Белграде должны сосредоточиться на вербовочной деятельности.
Председатель ОГПУ повернулся к начальнику иностранного отдела:
— Устранение Кутепова — это удача. Все участники представлены к награждению орденами Красного Знамени. РОВС фактически обезглавлен. Кто, кстати, его возглавит? Есть сведения?
Начальник иностранного отдела встал и доложил:
— Бывший генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер.
За три недели до похищения Кутепов сам назначил его своим преемником.
— А, этот, который был в Архангельске, — понимающе сказал Менжинский. — Палач Севера.
Совершенно верно. Но он старше Кутепова — ему шестьдесят шесть лет. И не так популярен, особенно среди белой молодежи, склонной к террору и потому наиболее для нас опасной. Миллер будет опираться на старый кадровый генералитет.
— В окружении Кутепова у вас были люди, но не настолько близкие, чтобы сообщать нам о всех его планах. Исправляйте эту ошибку применительно к Миллеру. Подведите к нему своего человека, влияйте на него в нужном нам направлении. Есть такая возможность? — спросил Менжинский.
— Найдем, — твердо сказал начальник иностранного отдела.
Начальнику иностранного отдела доложили, что Ковальский в Москве и ждет указаний.
— Быстрее готовьте его к отправке. Хорошо, что мы его вовремя вызвали из Харькова, а то украинцы сейчас его бы сами погнали за кордон, — одобрил своих сотрудников начальник отдела. — Но проверьте, конечно, насколько он годится для вербовочной работы. Нельзя засорять закордонные кадры. А то у нас любой сексот лезет из кожи, чтобы перейти в ИНО и попасть в загранаппарат.
В иностранном отделе читали и перечитывали пересланные из Харькова фельдъегерской связью два исписанных Ковальским листка с перечислением его знакомых из числа офицеров бывшей Добровольческой армии, осевших в эмиграции.
В списке было восемнадцать фамилий. Ковальский предполагал, что эти люди смогут стать источниками информации для советской разведки. Кого-то из них он даже предполагал завербовать. Каждую фамилию из списка Ковальского сверяли с картотекой иностранного отдела.
Кто же значился в списке бывшего штабс-капитана Петра Ковальского?
«Генерал Кутепов — мы познакомились в общежитии Красного Креста в Новочеркасске в 1917 году, — писал Ковальский, — где собиралось первое ядро Добровольческой армии. Встречались часто. Во время обороны Ростова Кутепов был в опое у Корнилова (Корнилов не любил бывших гвардейцев) и был младшим офицером в офицерской роте, от командования был отстранен за оставление Таганрога. Встречались, повторяю, часто, но были довольно далеки».
Генерал Кутепов больше не интересовал ОГПУ.
Как именно закончил свой земной путь председатель РОВС, в иностранном отделе знали немногие. Полуофициально говорили, что Кутепова приказали доставить в Москву, потому что генерала-вешателя, руки которого по локоть в народной крови, следовало судить и повесит!..
На пароходе Кутепов вроде бы впал в депрессию, отказывался от еды, не отвечал на вопросы. Весь рейс Кутепов провел в состоянии странного оцепенения и пришел в себя, лишь когда судно приблизилось к Дарданеллам и Галлиполийскому полуострову, где после эвакуации армии генерала Врангеля из Крыма в 1920 году разместились остатки 1-го армейского корпуса, которым он командовал.
Кутепов, как сказал Костров своим сотрудникам, умер от сердечного приступа на судне, когда до Новороссийска оставалось сто миль. Костров уверял, что Кутепов умер от страха.
Но сотрудники его отделения шептались, что Кутепова убили прямо в Париже, а труп растворили в ванне с кислотой.
Следующим в списке Ковальского значился генерал Скоблин.
«Мы познакомились в 1917 году при формировании Отдельного ударного отряда 8-й армии, — писал Ковальский. — Скоблин был штабс-капитаном. Мы были большими приятелями. Почти год служили в одном полку — Отдельный ударный отряд, Корниловский ударный полк, Славянский ударный полк. После ранения один раз гостил у него в Дебальцево, другой и последний раз кутили в Харькове в «Астраханке» в 1919 году».
Судя по картотеке НПО, генерал Скоблин находился в хороших отношениях с бывшим полковником Василием Георгиевичем Воскресенским, принимавшим участие в подготовке нападения на советское полпредство в Риме. Скоблин значился членом совета правления общества галлиполийцев и командиром сводного Корниловского полка.
Неожиданным образом именно после похищения Кутепова Николай Владимирович Скоблин сделался соблазнительным объектом для вербовки. Генерал Миллер, который стал новым председателем РОВС, не просто дружил со Скоблиным, а считал его близким человеком
«Генерал Скалой — бывший «императорский стрелок», познакомились с ним в Кременчуге, когда он был назначен начальником обороны района. Были большими друзьями, часто пьянствовали, вместе отступали в Польшу, где сидели в Щелковском лагере. Жили в одном бараке, часто пьянствовали и там. Последний раз виделись в 1920 году».
Галлиполиец Скалой, по сведениям резидентуры ОГПУ в Праге, вел переписку с террористической организацией «Братство Русской Правды» в Париже. Занимался заброской листовок в СССР и вербовал кадры для активной работы против Москвы.
«Генерал Шатилов — познакомились на Царицынском фронте, часто встречался с ним в штабе Врангеля, близко знаком не был».
Павлом Шатиловым иностранный отдел ОГПУ очень интересовался. Генерал Шатилов занимал видную должность в штабе Российского общевоинского союза в Париже. Но, к сожалению, Ковальский не был с ним знаком близко. Следовательно, непосредственная вербовка исключалась.
Остальные приятели Ковальского, с которыми он когда-то или служил, или напивался, или сидел в лагере для интернированных российских солдат в Польше, были мелкими сошками. Ковальский упоминал и какие то крупные имена, но было ясно, что делал он это для солидности.
Начальник иностранного отдела осторожно относился к обещаниям своих агентов-новичков: перед отправкой за границу они сулили завербовать полмира. Реальные же результаты всегда были значительно скромнее.
— Посылаем агента и не знаем, что именно у него получится, и получится ли вообще что-либо, — ворчливо говорил начальник иностранного отдела. — Как выяснить заранее, сумеет он завербовать действительно ценный источник или потратит время впустую? И сколько ему понадобится времени для разработки своих связей?
Начальник иностранного отдела читал личные дела новых агентов-вербовщиков без особого удовольствия. Он должен был организовать массовую заброску агентуры и тем самым продемонстрировать председателю ОГПУ Менжинскому активность работы против эмиграции. С одной точки зрения, все просто — чем больше пошлет за кордон, тем лучше. С другой, через полгода-год коллегия ОГПУ потребует отчета: сколько новых источников дал каждый агент-вербовщик?
— Я думаю все же, что ехать Ковальскому надо, — сказал Семен Костров. — Один из людей в его списке мне представляется перспективным — генерал Николай Скоблин. Я выяснил, что брат Скоблина остался в Советской России. Это большой козырь.
— Скоблин живет во Франции. А французский язык ваш Ковальский знает?
— Нет. Но уверен, что это не помешает ему выполнить задание. Во Франции осело несколько сотен тысяч белых эмигрантов. Немногие из них знают язык, но как-то живут.
До 1930 года судьба Николая Владимировича Скоблина ничем не отличалась от судеб многих русских офицеров, вступивших в ряды Добровольческой армии.
Он родился в 1893 году. Участвовал в первой мировой, в 1917-м вступил в ударный батальон. Вместе с первыми добровольцами проделал знаменитый Ледовый поход. Он командовал Корниловским полком, одним из четырех полков, которые были укомплектованы только офицерами и считались цветом Добровольческой армии.
Корниловцы, алексеевцы, марковцы, дроздовцы — так с гордостью именовали себя военнослужащие полков Добрармии, носивших имена четырех генералов — Корнилова, Алексеева, Маркова, Дроздовского. Позднее полки были развернуты в дивизии.
Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев, начальник штаба верховного командующего, положил начало Белой армии. Он умер в 1918-м. В его честь назвали 1-й конный офицерский полк. Лавр Георгиевич Корнилов погиб в марте 1918 года под Екатеринодаром. Генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков был убит подстанцией Шаблиевской. Его именем назвали 1-й офицерский полк, позднее вошедший в состав корпуса под командованием генерал-лейтенанта Кутепова. Генерал Михаил Гордеевич Дроздовский умер после ранения в Ростове накануне нового 1919 года. Тогда 2-й офицерский полк и стал Дроздовским.
Офицеры этих полков носили цветные кокарды на фуражках: черно-красные — корниловцы, черно-белые — марковцы, вишнево-белые — дроздовцы, голубовато-белые — алексеевцы.
Скоблин покинул Россию в 1920 году вместе с разбитой армией Врангеля. Из галлиполийского лагеря перебрался в Париж, где занял заметное место в среде русской эмиграции.
Считался влиятельной фигурой в Российском общевоинском союзе.
Он был известен еще и благодаря своей жене — Надежде Васильевне Плевицкой, замечательной певице, которая в юном возрасте исполнением народных песен очаровала русскую публику и даже была принята при императорском дворе.
Этот брак сложился при весьма драматических обстоятельствах. Надежда Плевицкая не сразу оказалась в эмиграции.
Первые годы гражданской войны она оставалась в Советской России. Во время фронтовых гастролей она попала в плен к белым и встретила молодого командира Корниловского полка Николая Скоблина, который, несмотря на немалую разницу в возрасте, по уши в нее влюбился и завоевал ее руку и сердце.
Дмитрий Мейснер, сражавшийся в Добровольческой армии, вспоминал о галлиполийском сидении:
Поделиться книгой: